Две забытые души

Солнце восходило медленно, будто не желая торопиться, словно само сомневалось, стоит ли возвращаться в этот мир, застывший между Тартаром и небесами. Его первые лучи робко скользнули по снежным вершинам дальних холмов, осторожно зацепились за выступающие скалы, пробежались по ветвям чахлых, искривлённых от ветра деревьев и, наконец, достигли небольшой деревушки, прижавшейся к берегу узкой, чистой реки, что прорезала этот край, как живая нить среди мёрзлой земли. В одном из самых скромных строений, больше похожем на келью, чем на дом, спала она. Единорожка-подросток с трудом приоткрыла глаза, когда свет коснулся её лица. Она моргнула, несколько мгновений не понимая, где находится, а затем, как это бывало каждое утро, вспомнила — и вздохнула. Под ней тихо шуршал сухой, ломкий стог сена, служивший ей постелью; рядом лежала грубая тканевая накидка, заменявшая одеяло, а у стены стоял деревянный ящик, в котором хранились её немногочисленные вещи: гребень из кости, ножницы, миска, чашка, несколько старых свитков и пара простых украшений, которые ей всё равно запрещали носить. Она выбралась из стога, стараясь не шуметь, хотя рядом не было никого, кто мог бы её услышать. Земля под копытами была холодной, и она поёжилась, накинув на плечи серую ткань. Её грива, длинная и чуть волнистая, рассыпалась по спине и плечам мягкими бирюзовыми прядями. Выйдя наружу, она остановилась у порога, позволив себе несколько мгновений просто смотреть. Деревня ещё спала. Из нескольких домов поднимались тонкие струйки дыма, над рекой клубился лёгкий туман, а снег лежал ровным, нетронутым покрывалом, скрывающим все неровности земли. Всё казалось одинаковым: белое, серое, выцветшее. Даже небо было не голубым, а мутно-молочным, будто его тоже выстирали до потери цвета. Она спустилась к реке, осторожно ступая по утоптанной тропе, и, не колеблясь, зачерпнула холодной воды, облив себе лицо, шею и грудь. От резкого холода у неё перехватило дыхание, и она едва не вскрикнула, но сдержалась, лишь шумно вдохнув. Вода стекала по её шерсти, и она закрыла глаза, чувствуя, как тело дрожит. Тогда её рог тихо засветился. Свет был слабым, почти незаметным — не для чужих глаз, но достаточным, чтобы внутри неё разлилось мягкое тепло. Она шептала про себя слова, которые выучила наизусть. Она не знала что правда, а что выдумка, но повторяла их каждый день, словно от этого зависело нечто большее, чем просто её утреннее омовение. — Гармония, — прошептала она, не открывая глаз, — не дай мне оступиться. И почти сразу же погасила магию, словно испугавшись собственного дерзновения. Вернувшись в келью, она подошла к маленькому металлическому зеркалу, подвешенному на верёвке, и некоторое время рассматривала своё отражение. Лицо у неё было мягким, ещё по-детски округлым, но в глазах уже появлялась странная, неуместная для её возраста серьёзность. Она взяла ножницы и принялась подрезать гриву, отрезая лишние пряди. Бирюзовые локоны мягко падали на пол, и она аккуратно сдвигала их копытом в сторону. Закончив, она надела на рог тонкое блестящее кольцо, которое всегда хранилось в отдельной тканевой сумке. Металл был холодным, и в тот момент, когда он коснулся её рога, внутри словно что-то сжалось, притихло, отступило вглубь. Магия, едва проснувшаяся, вновь была загнана в узкие рамки. Так было правильно. Так ей говорили. Так должно было быть. Она снова посмотрела на себя в зеркало и вдруг, сама не зная почему, улыбнулась — неловко, глупо, почти по-детски, будто пытаясь убедить отражение, что всё в порядке, что она справится, что так и нужно жить. Как «послушница», она должна была смирить свой дух и своё тело, очистить мысли, подчинить желания. Её роль была проста и велика одновременно, и она знала это так же, как знала собственное имя. Ну, по крайней мере, так ей сказал настоятель. Вопреки тому, что её рог был по-юношески выразительным — длинным, гладким, с едва заметным перламутровым отливом, который особенно красиво ловил утренний свет, — она родилась не среди себе подобных. Вся деревня состояла из земных пони: коренастых, выносливых, простых, привыкших к холоду, тяжёлому труду и прямым словам. Они пахли дымом, шерстью, хлебом и сеном, их копыта всегда были в грязи или в снегу, а смех звучал громко, без стеснения, будто им было нечего скрывать. Ей говорили, что это было предзнаменование. Что само Небо решило оставить её здесь. Что её появление среди земных пони — не ошибка, а воля Гармонии. Что она должна была стать связующим звеном, живым оберегом, инструментом и сосудом самой гармонии, её божественным аватаром. Что она будет двигать светила, когда придёт её час. Что будет читать знаки, удерживать равновесие, служить общему благу. Маленькая Рэдиент Хоуп не слишком понимала, что всё это значит. Она не помнила своих родителей. Не знала, откуда пришла. Никто не рассказывал ей сказок о матери, не учил её как должен вести себя отец, не передавал фамильные привычки. Её прошлое начиналось сразу с монастырских стен, запаха ладана и холодных каменных полов. Храм взял на себя её воспитание — и делал это старательно, не допуская промахов. Ей с ранних лет внушали, что мир делится на добро и зло. Пегасы, говорили они, — дикость, ярость, необузданная сила, склонная к разрушению. Единороги — гордыня, хитрость, подлость, желание подчинять и управлять, ставить себя выше других. Земные пони же считались ближе к гармонии: устойчивые, честные, простые. А она… Она была рождена с пороком внутри. И её долг — победить его. Поэтому она носила кольцо на роге. Даже когда голова начинала ныть. Даже когда её мутило. Даже когда по ночам она плакала, не понимая, почему ощущает себя так, будто часть её самой сдавили холодным железом. Кольцо должно было усмирять её магию. Гасить её импульсы. Давить «тёмные мысли», которые, как ей говорили, неизбежно рождались у единорогов. Мысли о превосходстве. Мысли о желании. Мысли о свободе. Она часами сидела в медитациях, пытаясь уловить в себе «пульс Гармонии», как говорили наставники. Училась дышать правильно. Думать правильно. Хотеть правильно. А ещё — молчать. По вполне очевидным причинам она не имела друзей. Она редко играла. Почти не бегала. Её не звали кататься на санках. Не дразнили, не задирали — с ней просто не связывались. Когда она выдохнула, пар вырвался из её ноздрей густым облаком, растворяясь в холодном воздухе. Утро было звонким, как стекло: скрипел снег под копытами, где-то хлопала ставня, кто-то громко смеялся, а петухи, будто соревнуясь, надрывали глотки, провозглашая новый день. Она стояла на краю деревни, укутанная в свою грубую накидку. И тут мимо неё пронеслись санки. С визгом, криками, хохотом. Несколько земных пони её возраста, разодетых в глуповатые праздничные костюмы — рога из ткани, меховые шапки, разноцветные ленточки — пролетели так близко, что обдали её с ног до головы снегом, и, даже не заметив, исчезли за поворотом. Она фыркнула, стряхивая с себя снег, буркнув что-то недовольное про невнимательных идиотов. Но её глаза… Её глаза светились. Она смотрела туда, где они исчезли, чуть дольше, чем следовало. В груди защекотало что-то болезненно тёплое. Восхищение. Зависть. Желание. Она обожала праздник середины зимы. Тайно. Стыдливо. До дрожи. Запахи, которые доносились до монастыря: сладкие, пряные, жирные. Музыка. Смех. Костры. Светящиеся гирлянды. Танцы. И лакомства. Особенно лакомства. Она никогда не пробовала их. Каждый год она сидела в библиотеке. Перелистывала старые тексты. Переписывала фрагменты. Молилась. Но в этом году… В этом году ей было уже шестнадцать. И у неё был план. Она прокручивала его в голове, идя по узкой, утоптанной тропинке к монастырю, мимо голых деревьев и замёрзших кустов. Слова. Интонации. Слёзы — если понадобится. Она уже придумала, что скажет. Как будет смотреть. Как будет стоять. А ещё у неё был козырь. Маленький пузырёк, спрятанный под доской в её келье. С мутной, отвратительно пахнущей жидкостью, которую настоятель почему-то обожал. Она однажды попробовала её. Её вывернуло. Она едва могла стоять. За это её наказали. Но Рэдиент Хоуп умела учиться. И, быть может, самое опасное в ней было не её магический дар, а то, что она искренне верила: она — хорошая. А значит, ей позволено немного хитрить. Столовая храма всегда пахла одинаково — смесью ладана, влажного дерева и чуть подгоревшей каши. Она вошла тихо, как её учили. Не скрипнула дверью, не стукнула копытами. Внутри уже выстроились ряды пони в тёмных, грубых рясах. Они сидели на длинных лавках, сложив копыта, склоняя головы. Кто-то бормотал слова молитвы чуть громче, чем следовало, кто-то шевелил губами беззвучно, будто жевал воздух. Рэдиент скользнула между ними, стараясь не привлекать внимания, и заняла своё место рядом с настоятелем. Он уже был здесь — крупный, массивный, с тяжёлым, будто высеченным из камня лицом. Его грива была аккуратно зачёсана, в седине, но не в беспорядке: каждая прядь знала своё место. Его глаза были закрыты, губы едва шевелились. Она сложила копыта, опустила голову и повторяла слова молитвы про себя, старательно, почти механически. Гармония. Свет. Путь. Смирение. Очищение. Когда молитва закончилась, тишина в зале стала почти звенящей. И в этой тишине застучали деревянные ложки о деревянные тарелки. Звук был сухой, глухой, повторяющийся. Его не любили, но без него невозможно было представить утро. Это был ритуал не меньший, чем сама молитва. Рэдиент ела медленно, как её учили. Маленькими порциями, не глядя по сторонам. Но сегодня её сердце билось слишком быстро. Мысли мешались. План, слова, фразы, интонации — всё всплывало одновременно. Она прокашлялась. — Настоятель… — начала она. Он не повернул голову. Не посмотрел на неё. Лишь продолжал есть, как будто она была частью интерьера. — Как твоё самочувствие? — спросил он ровным, глухим голосом. — Ты не видела и не ощущала ничего странного? Она замерла на долю секунды. — Нет, — сказала она честно. — Ничего. Он кивнул, не глядя. — Хорошо. Ты хорошая кобылка, Рэдиент. Вопреки своему рогу, ты выросла достойной. Эти слова она слышала не в первый раз. И каждый раз они задевали её, как заноза. Она кивнула, как полагалось. — Благодарю, — сказала она. — Я… именно поэтому… — она запнулась, подбирая слова. — Я хотела спросить… могу ли я… ну… допустим, в рамках небольшой уступки… отойти от своих привычных дел. Хотя бы на день. Его ложка замерла. Медленно, с явным неудовольствием, он повернул голову и посмотрел на неё. — Отойти от дел? — повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Что это значит, Рэдиент? Она напряглась. — Я… я просто… — она сглотнула. — Я почти не общалась ни с кем, кроме вас и братьев по служению. Я подумала, что… Он тяжело вздохнул. — Разложение начинается с малого, — сказал он строго. — Сначала — день без обязанностей. Потом — разговоры. Потом — желания. Потом — сомнения. Ты не понимаешь, как это работает, но я понимаю. Она опустила глаза. — Я просто… — начала она снова. — Я даже толком ни с кем… — Зачем тебе общаться с кем-то? — перебил он. Этот вопрос прозвучал так искренне, что она растерялась. Он нахмурился. Секунда. Потом он хлопнул себя копытом по лбу. — Ах. Да. Верно. Он откинулся чуть назад, будто вдруг вспомнил нечто неудобное. — Ты ведь не собственность храма, — произнёс он медленно. — И не обязана нам ничем. Даже низшее духовенство имеет право на семью. А ты… — он посмотрел на неё, изучающе, — ты выросла в среде, где крепкая и большая семья — высшее благо. Рэдиент не дышала. Он продолжал, уже не столько ей, сколько самому себе: — Если лишать тебя этого, это будет неправильно. Даже если… — он сделал паузу. — Даже если есть риск. Она не знала, о каком риске он говорил. Он знал. Многие из её ровесников уже давно жили не так, как учили в храме. Любовные интриги, случайные связи, глупые клятвы, быстрые обещания, разбитые сердца. Это было частью деревенской жизни, и все делали вид, что не замечают — пока какая-то кобылка в очередной раз не получала жеребят непонятно от кого. Но Рэдиент… В её порядочности сомнений не было. В её наивности — тоже. Он вздохнул. Глубоко. Усталость проступила в его лице. — Ладно, — сказал он. Рэдиент не сразу поняла. — Что? — вырвалось у неё. — Ладно, — повторил он. — Ты можешь уйти. Она уставилась на него. — Я… правда? — Да, — сухо сказал он. — Но ты не нарушишь запретов. Ты будешь вести себя пристойно. Ты не совершишь глупостей. И ты будешь осторожна в выборе друзей. Она кивала слишком быстро. Слишком сильно. Слишком радостно. — Спасибо, спасибо, спасибо! — выдохнула она, уже вскакивая. Он ещё что-то говорил. Она уже не слушала. Она выскользнула из столовой, будто луч света через щель в двери, и только когда холодный воздух ударил её в лицо, она позволила себе улыбнуться по-настоящему. Она почти бежала. Не от радости даже — от ощущения, будто ей дали разрешение на вдох. Мир вдруг перестал быть узким коридором, выложенным из правил и запретов, и распахнулся во все стороны сразу. Снег хрустел под копытами, воздух был колючим и свежим, а небо — таким огромным, что она на секунду остановилась, задрав голову, будто боялась, что оно рухнет ей на плечи. Деревня просыпалась не как обычно. Сегодня она не была сонной, серой и замкнутой в себе — сегодня она шумела, дышала, смеялась. Ярмарка только начиналась, но уже было ясно: этот день будет другим. По центральной улице тянулись повозки, украшенные лентами, ветками хвои, яркими тряпицами и резными деревянными амулетами. В воздухе пахло дымом, сладким тестом, жареными орехами, мёдом и чем-то терпким, от чего у неё защипало в носу. Где-то бренчали колокольчики, где-то хохотали, где-то спорили, а где-то уже пели — фальшиво, громко, с удовольствием. Дети носились повсюду. Они скользили по утоптанному снегу, падали, поднимались, кричали друг на друга, размахивали копытами, тянулись к повозкам, откуда им иногда — с нарочитой щедростью — бросали сладости. Рэдиент замерла на краю улицы. Она не знала, куда смотреть. Слишком много всего сразу. Её глаза бегали от одного к другому: огоньки, ткани, лица, узоры, украшения, странные маски, деревянные фигурки, вязаные ленты, блестящие бусины. Всё было чужим, ярким, неправильным — и невероятно притягательным. Она сделала шаг. Потом ещё один. Когда из повозки с громким смехом начали разбрасывать сладости, дети рванулись вперёд, как стая птиц. Они визжали, толкались, падали друг на друга, собирали угощения прямо с земли, не разбирая. Рэдиент подошла ближе. Она не толкалась. Не кричала. Просто стояла чуть в стороне, с робкой улыбкой, надеясь, что… может быть… кто-то заметит. Никто не заметил. Сладости летели через неё, над ней, мимо неё. Кто-то толкнул её плечом. Кто-то пробежал прямо перед мордочкой, едва не сбив. Кто-то посмотрел — и тут же отвернулся. Она протянула копыто. Никто не дал. Она стояла слишком ровно. Слишком тихо. Слишком странно. Рог делал своё дело. Она слышала шёпот. — Это она… — Та самая… — Не подходи… — Вдруг она… Она сжала копыта. Она пыталась подойти к другим детям. Говорила. Улыбалась. Спрашивала, что это, что там, можно ли… Ответы были короткими. Неловкими. Испуганными. Некоторые просто уходили. Сначала она не понимала, что делает не так. Потом — поняла. И стало больно. Праздник больше не казался волшебным. Он стал слишком громким, слишком ярким, слишком чужим. Казалось, что она стоит внутри картины, в которую её забыли вписать. Она уже повернулась, чтобы уйти. Слишком рано. Слишком быстро. Слишком больно. Именно в этот момент кто-то окликнул её. — Эй. Она вздрогнула. Голос был не злым. Скорее — ленивым. Она обернулась. Неподалёку стояла компания жеребцов постарше. Они не выглядели страшными. Они смеялись, толкались, переглядывались. У них были ленивые позы и странные, оценивающие взгляды. — Ты тут одна? — спросил один из них. Она кивнула. — Почему? Она замялась. — Я… просто… Они переглянулись. Кто-то усмехнулся. Они подошли ближе. Слишком близко. Рэдиент не сразу это поняла — просто вдруг стало трудно дышать, будто воздух вокруг неё сгустился. — Ты из храма, да? — спросил другой. — У тебя рог… — добавил третий. Она кивнула. — Красивый, — сказал кто-то, и это прозвучало странно. Не как комплимент. Скорее… как оценка. Они начали задавать вопросы. Много. Слишком много. Где живёшь. Почему одна. Правда ли, что ты можешь делать всякие вещи. Правда ли, что у тебя странные сны. Правда ли, что ты не такая, как все. Они подходили ближе. Один из них встал так, что она не могла пройти. Она не понимала, что происходит. Ей казалось, что они просто… общаются. Но внутри что-то сжималось. — Мы хотели пойти к лесной опушке, — сказал один из них. — Там растут ягоды. Самые сладкие. — Земные пони знают, где их искать, — добавил другой. — Ты ведь не знаешь, да? Они усмехнулись. Она замялась. — Я… я не слышала… — Мы покажем. — Пойдём с нами. Они говорили это легко. Как будто это ничего не значило. Но их взгляды были другими. Рэдиент почувствовала, как сердце бьётся слишком быстро. — А… а разве… — она попыталась вспомнить, что делают на празднике. — А разве не прыгают через костры? И… венки… и… — Это для детей, — перебил кто-то. — Ты ведь уже не ребёнок, правда? Она не знала, что ответить. Она вдруг почувствовала себя маленькой. Очень маленькой. И очень одинокой.

***

Рэдиент шла за ними сначала легко, почти вприпрыжку, с тем наивным и щемящим восторгом, который бывает у тех, кто впервые чувствует, что к нему проявили хоть какой-то интерес. Она старалась не отставать, хотя снег здесь был глубже, а тропа — уже, и каждый её шаг сопровождался негромким хрустом, словно лес тихо шептал под копытами. Праздничный гомон деревни сначала ещё долетал до неё — размытым эхом, далёкими обрывками смеха, звоном колокольчиков, чьими-то выкриками. Но чем дальше они уходили, тем тише становилось вокруг. Звуки словно тонули в снегу, и вскоре остались только скрип ветвей под тяжестью инея, свист ветра и дыхание — чужое, неровное, слишком близкое. — Здесь где-то растут самые сладкие, — сказал один из них, оглядываясь через плечо. — Ты таких никогда не пробовала. — Правда? — Рэдиент оживилась и ускорила шаг, едва не поскользнувшись. — А почему их не продают на ярмарке? — Потому что это не для всех, — отозвался другой, усмехнувшись. — Земные пони знают, где что растёт. Это… как бы сказать… наши секреты. Она кивнула, хотя не до конца поняла смысл сказанного. Ей просто было приятно, что с ней говорят, что не отворачиваются, что не смотрят с опаской на её рог. Лес становился гуще. Снежные шапки на ветвях нависали над тропой, и Рэдиент всё чаще пригибала голову, стараясь не зацепиться. Она заметила, что они идут не по тропе, а между деревьями, и хотела было спросить, но слова застряли где-то в горле. Вокруг стало слишком тихо. — А далеко ещё? — всё же спросила она, чувствуя, как в груди поднимается странное, щекочущее беспокойство. — Почти пришли, — ответил кто-то за её спиной. И в этот момент она почувствовала, что пространство вокруг неё вдруг стало слишком тесным. Кто-то оказался слишком близко. Настолько, что она почувствовала чужое тепло сквозь зимнюю ткань. Кто-то другой встал впереди, преграждая путь. — Эй… — неуверенно выдохнула она. — Что вы делаете? Ответа не последовало. Вместо этого она ощутила резкий рывок за плечо, потеряла равновесие и едва не упала. Снег посыпался ей за ворот, холодно обжигая кожу. Чья-то копыта сжали её крепче, чем следовало бы. — Подождите! — голос её сорвался. — Я… я не понимаю… Кто-то рассмеялся. — Да не бойся ты так, — прозвучало с фальшивой лёгкостью. — Мы просто играем. — Тебе понравится, — добавил другой. — Это же праздник. Она отступила, нащупывая в снегу опору, чувствуя, как копыта предательски скользят. — Мне нужно вернуться, — сказала она, уже почти шёпотом. — Пожалуйста. Я опоздаю… Её слова не произвели никакого эффекта. Кто-то дёрнул её накидку, и ткань соскользнула с плеч, упав в снег и тут же пропитавшись влагой. Она ахнула и инстинктивно потянулась за ней, но в этот же миг кто-то схватил её за копыто. — Отпустите! — вырвалось у неё. — Мне больно! Её голос стал высоким, дрожащим, почти детским, и в нём уже слышались слёзы. Она попыталась вырваться, и сделав резкое движение назад, не заметила скрытую под снегом кочку. Копыта подогнулись, и она рухнула в неглубокую канаву, в мягкий, но ледяной сугроб. Удар был не сильным, но выбил воздух из груди. И в этот момент она услышала тихий, едва различимый звон от кольца соскользнувшего с рога. Её сердце пропустило удар. Она сразу поняла, что что-то случилось. Не увидела — почувствовала. Как будто внутри неё что-то долгие годы сдерживали, удерживали, стягивали, а теперь эта хватка ослабла. Внутри неё разлилось тепло. Её рог вспыхнул мягким, но пугающим сиянием. Она подняла голову. И увидела их лица. Выражения их менялись слишком быстро: от насмешки к недоумению, от недоумения к страху, от страха к настоящему, животному ужасу. — Что это… — прошептал кто-то. — Ты видишь… — выдохнул другой. Она хотела обернуться. Но не смогла. Тело не слушалось. А потом они побежали. Не закричали. Не стали ничего объяснять. Просто сорвались с места, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова убегая, исчезая между деревьями, будто за ними гналось нечто, что они не осмеливались назвать. Рэдиент осталась одна. Её разум не мог собрать происходящее в одно целое. Она решила, что это всё из-за неё. Из-за её рога. Из-за её проклятой природы. — Нет… — прошептала она, судорожно шаря копытами по снегу. — Нет, пожалуйста… Её взгляд метался. Она искала кольцо. — Нет, нет, нет… — всхлипывала она. — Гармония, пожалуйста… Я буду хорошей… Я всё буду делать правильно… только не забирай его… Слёзы стекали по мордочке, замерзая на шерсти. Она почти не чувствовала холода, только пустоту внутри и удушающий страх. Она услышала его не сразу. Сначала — едва различимый, почти нереальный звук, словно кто-то осторожно провёл копытом по коре дерева. Потом — тихий, влажный хруст снега. Рэдиент замерла. Слёзы всё ещё текли по её мордочке, но теперь они застывали на холоде, превращаясь в тонкие ледяные полоски. Она не шевелилась. Даже дыхание стало едва заметным. Внутри всё сжалось в тугой узел. Она медленно обернулась. И увидела его. Он стоял между деревьями, наполовину скрытый тенью. Высокий, непропорционально массивный для обычного пони, с тяжёлым, неестественно прямым силуэтом. Его накидка была пропитана чем-то тёмным — не просто испачкана, а насквозь промокшая, свисающая тяжёлыми складками. Под ней угадывались рваные, покорёженные пластины брони, будто кто-то пытался разорвать металл. Он шатался. Не как пьяный. Как раненый. Его рог — длинный, чуть изогнутый, с трещинами у основания — был потускневшим. А глаза… глаза были странными. Не злыми. Не пустыми. Они были мутными, будто он смотрел сквозь неё и одновременно — прямо в неё. Рэдиент вскрикнула. Тихо. Сдавленно. И начала отползать. Снег царапал её бока, накидка цеплялась за ветки, дыхание сбивалось, сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю округу. — Н-не подходи… — вырвалось у неё, больше по привычке, чем по осознанному решению. Фигура сделала шаг. Он пошатнулся, опёрся на ствол дерева, и только тогда она заметила: он истекает кровью. Она не знала, как выглядит кровь у пони, кроме собственной — из мелких порезов и ссадин, — но это было иначе. Тёмные пятна на снегу казались слишком большими. Он поднял копыто. В нём что-то блеснуло. — Это… — его голос был хриплым, будто каждое слово резало горло. — Не твоё? Он разжал копыто. И она увидела кольцо. — Где… — прошептала она. — Где ты его взял? Он попытался ответить, но не успел. Его глаза закатились. Тело дёрнулось. И он рухнул вперёд. Она даже не успела вскрикнуть, только охнула, когда на неё навалилась тяжесть, в несколько раз превышающая её собственную. Воздух вышибло из груди. Холодная, липкая влага тут же пропитала её шерсть. Она закричала. От ужаса. От неожиданности. От того, что не понимала, что происходит. Она с трудом выбралась из-под него, отползла на несколько шагов и прижалась спиной к дереву, дрожа всем телом. Сердце било в висках, в ушах, в горле. Ей казалось, что она сейчас потеряет сознание. Она смотрела на него. Долго. Он был… пони. Просто пони. Большой, израненный, страшно выглядящий — но пони. Пышная, спутанная чёрная грива обрамляла его голову, прилипая к морде от крови и снега. Шерсть была тёмно-серой, почти пепельной. Его дыхание было неровным, но было. Он не был мёртв. Под накидкой виднелся клинок, подвешенный к ремню. Рэдиент сглотнула. — Гармония… — прошептала она. — Что же с тобой случилось… Она огляделась. Лес был пуст. Никого. Ни следов погони, ни голосов, ни шума. Только он. И она. И снег, который продолжал падать, укрывая их тонким, безразличным покрывалом. Она на ощупь нашла кольцо, надела его обратно на рог, и тут же ощутила, как внутри что-то снова сжалось, затихло, спряталось. Голова слегка закружилась, но страх перед возможным наказанием был сильнее. Она подтянула к себе свою порванную накидку, кое-как набросила её на плечи, а потом… посмотрела на него. — Ты… — тихо сказала она, обращаясь к бессознательному телу. — Ты же не умрёшь, да? Ответа, разумеется, не последовало. Она вздохнула. И, собрав всю свою решимость, подошла к нему, схватила его под плечи и потянула. Он был ужасно тяжёлым. Она почти сразу поняла, что не справится. Но всё равно тянула. Скользила. Падала. Поднималась. Снег забивался в копыта, в шерсть, под накидку. — Я… я потом пожалею об этом, — пробормотала она, задыхаясь. — Мне точно за это влетит… И в её голове уже рождались безумные, наивные, совершенно неразумные планы: спрятать его в старом амбаре, в пещере у реки, в заброшенной хижине охотников. Она впервые в жизни встретила другого единорога. И конечно, не могла упустить такую возможность.