танцуй

«Хотя бы обошлось без мокрухи», — пытается подбодрить себя Эндрю, выходя из круглосуточного, сдирает упаковку с новенькой пачки сигарет. Прикуривает и подбадривает себя уже эффективнее: «Хотя бы теперь можно покурить». Внезапный вызов от дежурной части ОВД посреди ночи в бар напротив до сих пор кажется просто неудачным и чересчур реалистичным кошмаром, но он поднимает голову наверх, на лицо падает шматок снега с вывески магазина, а он всё ещё почему-то не просыпается. «Хотя бы не сосулька», — радуется Эндрю, но выходит как-то неискренне. Посмотреть бы сколько осталось спать, но телефон остался в машине; мысленно, он придумывает вселенной условия — если больше пяти часов, то день пройдёт хорошо, если меньше — он сам пройдёт подо всеми сосульками, которые сможет найти по пути в управление. Мысленно ему надо придумывать, что писать в рапорте вместо «все очевидцы разбежались, как тараканы», но в голову лезет только рапорт на увольнение по собственному желанию, и с каким презентабельным видом, в новом костюме, он понесёт его на стол Ваймаку. Эндрю становится немножечко легче. Когда он, ругаясь на все занятые места и более удачливых водителей, паркуется у дальнего — от своего — подъезда, в соседнем дворе он видит труп. Ну, или ему так кажется. «Хоть бы обошлось без мокрухи» теперь звучит куда искреннее и панически. Из машины он практически выбегает, не забывая, на этот раз, прихватить телефон, надеясь, что пригодится тот исключительно (и максимум) для вызова разве что скорой. С появившимся вдруг непривычным волнением он наблюдает за лежащей у подъезда — около лестницы — фигурой, прямо на том месте, где обычно весной цветёт сирень, быстро приближается, стремясь выкинуть из головы и волнение, природу которого он пока не распознал, и необъяснимый страх («Хотя почему необъяснимый, — мелькает в голове. — Сколько бы трупов я не видел, у собственного дома ещё не доводилось»), пробует — надеется — уловить в темноте хоть какое-то движение, но кроме огромного тёмного пятна разглядеть ничего не выходит. Когда разглядеть выходит всё — включая лицо, — и паника, и волнение немедленно застревают в горле вместе с множеством неозвученных «почему» и «что мне делать», и хотя он собирался сразу же проверить пульс, заставить себя двигаться выходит только через некоторое время, и руку он подносит уже плохо различая, чьё на самом деле видит лицо. Глаза Квинн открываются вместе с его облегчённым:       — Чёрт тебя подери, Квинн. — Эндрю всматривается в её бледно-вытянутую физиономию, напоминающую сейчас скорее морду обделённой интеллектом китайской хохлатой, а не лицо молодой девушки, пытается прочитать на нём причины происходящего, выискивает раны, судорожно придумывая хоть какой-то план действий. Она пялится в ответ совершенно напечатлённым взглядом и, приподнимаясь на локтях, спрашивает:       — Пришли спасти меня, капитан? — И моргает, абсолютно по-придурошному.       — Я лейтенант. Очнувшаяся Квинн явно должна была как-то прояснить абсурд происходящего, но проясняет его только достигший Эндрю ликёрно-водочный аромат. «Чёрт тебя подери, Квинн», — думает он ещё раз.       — А младший или старший? — Она наконец начинает двигаться, но так же быстро прекращает, переместившись из лежащего положение в сидячее. Эндрю присаживается перед ней на корточки:       — Старший. — И испуганно добавляет: — Только всё равно не пой. Квинн смотрит на него пустым взглядом, продолжая сидеть, сминает в руке снег в маленький шарик и сразу же ломает его, растирая по покрасневшим ладоням. Его начинает раздражать эта ситуация, его начинает раздражать он сам, он просит её подняться, он просит:       — Давай помогу тебе. Эндрю мог бы помочь себе, если бы Эндрю перестал эмоционально цепляться к любым проходящим мимо людям и брать ответственность за всех подвернувшихся подбитых птенцов. Он почти плюёт на её желание сопротивляться и в распахнутом пальто сидеть на снегу, но не успевает поднять за локоть наверх — Квинн вдруг перестаёт веселиться, поднимает голову, и с мокрыми глазами говорит:       — Знаете, вы сейчас совсем как папа. — Трёт ладонью нос и икает. — Ну в смысле не мой папаша, а абстрактный. Как большой Другой, только большой Отец.       — Совсем мозги отморозила?       — Так папы присаживаются перед дочерями, чтобы поправить им бантик, — она начинает объяснять, не обращая на него внимания. — Ну или натянуть пониже шапочку. Я знаю, — говорит с обидой, — я видела много раз. Эндрю не знает, что на это ответить, — что в принципе на такое можно ответить, — он и так плох в коммуникации с людьми. Мысль «а как бы поступил настоящий отец» он душит с паническим ужасом, но делает ровно так, как бы и поступил. Игнорирует.       — Тебе пить должно быть запрещено всеобщим законодательством. — Поднимаясь, добавляет: — По-хорошему прошу, вставай.       — Принципом всеобщего законодательства должна быть максима моей воли. — Он проглатывает «что ты, нахрен, несёшь», когда Квинн тянет к нему обе руки. — Помогите, сама не смогу. «Пиздит», — думает Эндрю. Послушно поднимает её на ноги. Она держится ровно только несколько секунд, пока не начинает валиться обратно, но Эндрю успевает перекинуть её руку себе на плечо.       — Код от домофона и этаж? Квинн смотрит грустными глазами с поволокой — как у коровы перед забоем. Хочется выпить полбутылки водки, чтобы на всякий случай не увидеть это во сне. Эндрю страшный эгоист.       — А хотите стихи почитаю? Наизусть, — она спрашивает вместе ответа, с каждым словом звучит всё тише и тише, практически полностью повисая на нём. «Засыпает, — понимает Эндрю. — Чёрт тебя подери, Квинн».       — Брось дурить, Квинн. Спать будешь дома. Заново свой вопрос он задать не успевает: резко доходит всё то, что дойти должно было минут пять назад, как только он её увидел, заговорил, и задолго до того как поднял на ноги.       — И что ты здесь делала? Она не отвечает, несчастная, разбитая и пьяная. Она не отвечает, и Эндрю хочется чтобы кто-то другой сейчас сел перед ним на корточки, натянул посильнее шапку и сказал, что делать.       — Тебя выгнали?       — Не-е-т. — Она даже как будто трезвеет и пытается встать самостоятельно, едва не выскальзывая из его рук. — Я вышла покурить, пару минут назад… а потом… а потом не помню. Кажется захотела спать. — И виновато отводит взгляд. Иногда это удивительно, как много усилий нужно приложить, чтобы определить врут тебе или нет. Эндрю думал, что он что-то вроде профи по этой части: столько опросов, допросов и общения с людьми, которые от паталогических лжецов отличаются только сознательностью и необходимостью этого акта, любого породнит с полиграфом — так он думал, но так он не думает больше: ничерта он не может определить, выгнали Квинн или нет и надо ли вести её домой. Час от часу не легче, когда она смиренно говорит: «Триста десять» и «Второй этаж». Он всё ещё думает, что делать, стоит, как осёл, посреди двора, и чувствует себя собакой, с которой сдирают шкуру. Он перестаёт думать, когда открывается дверь в подъезд. Такая же пьяная девчонка — впрочем, не настолько же, раз в состоянии хотя бы ходить — выбегает наружу и панически оглядывает двор, сразу сталкиваясь с ним взглядами. Яростно, но немного пошатываясь, идёт прямо к нему. «Ой, блять», — думает Эндрю, но успокаивается — если и существует этот, как говорят, невидимый груз на душе, он только что с него спал. Или это может быть что-то кардиологическое.       — А ну отойди от неё, — кричит, выдергивая Квинн у него из рук. — Иди, я сейчас кричать буду. Эндрю тяжело вздыхает. Квинн решает ему помочь.       — Это Эндрю, сосед моего препода по этике, — говорит внезапно совершенно чётко. Эндрю чувствует катастрофу сразу — по одной только ухмылке к неё на лице. — Он кстати мент. Христос.       — Дура, — отвечает её подруга и поворачивается к нему. — Тогда спасибо. Дальше мы сами.       — Вижу какие вы самостоятельные, — бубнит он, отступая назад. Всё вокруг него всегда временно, без каких-либо привилегий, и Эндрю уже привык — нужда в нём тоже временна. Это почти хорошо в конкретной ситуации, кроме того, что на самом деле ничего хорошего нет: глубоко в желудке теплится дрянное предчувствие, разгорающееся в масштабах до катастрофы с каждым шагом в сторону дома — кто-то из них в ловушке, а может быть, в ловушке оба. И он ничего не сможет изменить. «Ты не пытался», — едко припечатывает внутренний голос, а Эндрю не находит в себе совести сказать, что он сделал всё что мог. Эндрю — в очередной раз — не сделал ничего, но так и не может понять, должен ли вообще что-то делать — его мозг начинает отказывать, путаясь в том, что он хочет видеть, и в том, что не хочет, но видит. Всё новые и новые мысли с небывалой навязчивостью вьют из его извилин гнездо и трещинами расходятся по черепу — хочется переступить каждую, как трещину на асфальте, но для этого придётся вырвать голову с плеч. Он готов идти на любые сделки с вселенной: когда заходит в подъезд наивно торгуется, будет ли всё хорошо, если он просто Квинн поверит, когда заходит в квартиру — готов согласиться на любую смертельную болезнь, лишь бы не случилось то, о чём он подсознательно думает сам. Бессонно рассматривая потолок, Эндрю вспоминает, что так и не посмотрел на время: остаётся спать чуть больше пяти часов — без толку надеяться, что он и правда сможет проспать больше пяти часов. Подумав ещё, он пишет сообщение Нилу — с гаденькой надеждой, что тот проснётся и ответит прямо сейчас: вы: Кто такой большой другой? *** Нил ему, разумеется, не отвечает. Не отвечает ни ночью, ни с утра, ни даже днём, и только когда Эндрю допивает третью чашку кофе, устаёт от самого себя, а на часах показывает 18:21, приходит смс: Нил Джостен: Ti svoboden? Эндрю отправляет «да» быстрее, чем успевает подумать. Смотрит на кипу бумаг на столе и позорно пишет ещё раз: вы: Закончу работать минут через сорок, если не будет новых заявлений. Ответ не приходит достаточно долго для того чтобы начать сомневаться в существовании не только первого сообщения, но и самого Нила Джостена, пишущего что-то Эндрю Миньярду. Он разглядывает оттенки чёрного цвета на небе через крошечное окно, вспоминая, писал ли Нил вообще ему что-то подобное прежде, на всякий случай не решаясь открывать диалог — пока он не знает точно, есть возможность, что ответ придёт. Успевает проверить телефон четыре раза — в тайне надеясь увидеть сообщение и от Квинн, тут же ругаясь на себя за подобные мысли: раз она не пишет, значит с ней всё в порядке, но если она напишет, то сможет подтвердить сценарий, уже заложивший основу тревоги в его голове, и позволит сыграть ему единственную роль, на которую он способен. Он может громко лаять и больно кусать. Нил Джостен: Otmechau c kollegami konec goda nadeyalsya ti smogesh menya ykrast вы: Ты же знаешь, что «за похищение» — это не тост, а статья? Нил Джостен: Ya bydy vse otricat dage pod prisyagoi вы: Присягу отменили лет сто назад. Пиши адрес, наберу как подъеду. Справляется он по итогу за двадцать минут — и ещё одну чашку кофе, — включая время, потраченное на дорогу до кабинета начальства, напутствие «не опаздывай завтра на планёрку» (и даже возмущение, что он вообще-то никогда не опаздывал), пробежку по лестнице на первый этаж и прогрев машины. В теплоте на него наваливается усталость: бескомпромиссно давит на ноющие шею и плечи, подкидывает гнусные мысли отказаться от всего прямо здесь и сейчас и отправиться прямиком домой схорониться под пледом или наконец списаться с Рене и закрыть пару данжей. В сущности, Нилу не будет разницы с кем из друзей проводить сегодняшний вечер — скорее всего, тот вообще бы ничего не написал, не напиши сам Эндрю вчерашнее сообщение в порыве смятения. В сущности, Эндрю готов съесть любые крохи внимания от Нила, даже такие, слизанные с простыни. До кафе он доезжает за пятнадцать.       — Напротив входа, — говорит в трубку, вылезая из машины и закуривая сигарету.       — Выхожу. — Голос Нила пахнет дорогим парфюмом и новогодней суетой. Эндрю становится неуютно — он кидает кислый взгляд на свой «форд фокус» с пробегом, сильнее запахивает пальто, пряча от себя самого мятую водолазку и синие джинсы. Наверное хорошо, что он не предложил встретиться внутри: возможно в это кафе его бы не пустил фейсконтроль. Или, наоборот, пустил бы — в отражении бокового окна он видит опера в профиль и опера в анфас. Когда Нил выходит наружу, становится понятно, что «неуютно» было его роскошным максимумом: вместе они выглядят как принц и нищий. Нил всегда выглядел как… профессор, даже если просто и старомодно, но «презентабельно» Эндрю видит его в первый раз — кожаные перчатки отлично справляются с задачей додушить его самооценку, а костюм-тройка и чёрное пальто в пол лишний раз напоминают про ПМ под своим: не сравнить, короче, с его собственным набором «презентабельно», даже с учётом нового костюма. С надеждой он кидает быстрый взгляд в зеркало заднего вида и так же быстро его переводит: за последнюю минуту в отражении не изменилось ничего.       — Привет, — говорит Нил, подбегая к нему, и закуривает.       — Ага, здравия желаю. — Эндрю неловко топчется на одном месте, борясь с желанием спрятаться. «Не пацан уже», — напоминает себе в очередной раз. — Вечеринка пошла не по плану? Нил кривится.       — Знаешь, что такое taedium vitae?       — Отвращение к жизни. — Он делает особо сильную затяжку, чуть не обжигая пальцы. — Было у Тургенева.       — У Тургенева? — удивлённо переспрашивает Нил, кутаясь в своё красивое пальто от мокрого снега. Хотелось рявкнуть что-то наподобие «да застегнись ты», но Эндрю сдерживает этот порыв: Нил тоже, в общем-то, не пацан уже. — Я заметил, что твоя память хороша, но чтоб настолько… От этого небрежного, сказанного будто между делом «я заметил» тепло растекается по солнечному сплетению, плюхаясь внутрь желудка вкусом глинтвейна: с одной стороны согревающее, с другой — отдаёт напрасными ожиданиями, как любые праздничные традиции и прочая мишура.       — Может, я заучил, — защищается Эндрю без особых причин. Кажется, что если Нил влезет во что-то настолько личное, сломает хотя бы такую — довольно вшивую, но всё же — дистанцию — это станет точкой невозврата. Разумеется, исключительно для Эндрю. Не для Нила. Нилу наоборот нормально — сможет переименовать его в телефонной книжки из «Эндрю Сосед» в «Эндрю-почти-друг» и будет настойчиво тыкаться дальше, ища повод удалить «почти» из наименования. Эндрю бы хотел, чтобы ему позволили удалить «друг».       — Так и куда тебе? Подбросить до дома? — он быстро переводит тему, выкидывая докуренную сигарету в ближайший сугроб и открывает машину. — Раз уж я твой рыцарь на сегодняшний день.       — Вообще, я надеялся на амплуа дракона. «Ты бы не надеялся, если бы знал», — меланхолично думает Эндрю, завороженно разглядывая глаза Нила, — такие доверчивые, блестящие то ли от мороза, то ли от того, что он пил в этом своём кафе (а в том, что тот что-то пил, он почти наверняка уверен). Эндрю бы тоже хотел — унести Нила в сокровищницу, спрятать около сердца и злобно рычать на любого, кто посмеет приблизиться. Нил бы не надеялся — Нил был бы в ужасе. Даже Эндрю в ужасе от самого себя. И даже не потому что Нил мужчина.       — И чего ты ждёшь от дракона?       — Похищения, — спокойно отвечает Нил, забираясь на переднее сидение вслед за ним. «Ауч, Эндрю». — Новый год на носу, побудь Дедом Морозом. Поехали… — Он задумчиво пожимает плечами, пока Эндрю неотрывно следит за растрепавшимися от этого движения залежами рыжих кудрей — в темноте под тусклым светом они кажутся почти чёрными, с малиновым отливом, и вызывают желание если не проверить на вкус, то хотя бы прижаться лицом и вздохнуть запах, в приступе звериного чувства голода. — … куда-нибудь. Можем просто покататься, а потом зайти куда-то по пути домой.       — Зайти куда-то, — скептично повторяет Эндрю, потирая глаза. Чуда не происходит: мешковатые синяки под ними с лица не исчезают. — Не знаю ни одного места, где мы будем смотреться уместно. Наверное, это звучит грубо, и наверное, стоило осознать это чуть раньше — в конце концов, Нил ни в чём не виноват, и вряд ли вообще понимает, что Эндрю имел в виду. Он так и говорит:       — Ты это о чём? — И слава, блять, богу, что и правда не понял.       — Не бери в голову. Поехали, говорю, покатаемся. — Эндрю заводит машину, мысленно прикладывая, где лучше ехать, чтобы не попасть в пробку. — Пока можешь подумать, где находится это твоё «куда-нибудь по пути домой».       — Ну вообще… — Нил совершенно очаровательным образом прикусывает нижнюю губу, когда задумывается — Эндрю замечает это боковым зрением, обернувшись через сидение, пока сдаёт назад, что чуть не становится причиной въезда бампером в проезжающую мимо иномарку — не получается не думать, как Нил мог бы прикусывать так уже его губы (он не пытается). — Мне рассказывали, что на площади рядом с катком открылась ярмарка. Как насчёт ярмарки?       — Так точно, — бездумно соглашается Эндрю. — Так точно, — повторяет ещё раз для надёжности, не будучи уверенным, что говорит вслух, чересчур зачарованный собственными фантазиями.       — Слушай, — внезапно начинает тараторить Нил, прикусывая — на этот раз — ноготь на большом пальце, — я как-то и не спросил, может у тебя были какие-то планы на вечер? Дела?       — Нет, — медленно отвечает Эндрю, плавно въезжая в переулок, надеясь объехать часть пробок по пути площадь. Их в сторону центра не должно быть особо много в такое время в будни, но полностью полагаться на удачу в предпраздничные дни было бы не лучшей идеей, хотя за последние дни «лучших» идей у него вовсе не было. — Я планировал просто покататься и заехать на площадь. Там, говорят, открыли ярмарку рядом с катком.       — Я вообще-то серьёзно спрашивал.       — Нил, какой вопрос, такой и ответ. — Эндрю проезжает мимо нескольких пьяных компаний, рассыпанных у входа в какой-то загаженный подвальный рок-бар. В нос ударяет фантомный запах табака, спирта и ссанья, а в голову — желание выйти из машины и нагрянуть с проверкой документов всех посетителей. Кажется, в примыкающем дворе он прижимал мордой к асфальту очередного закладчика. Воображаемый Нил в голове говорит, что это у него снова профдеформация, — видеть только то, что показывает его искажённое мышление. — Меня бы здесь не было, если бы я не хотел. Реальный Нил ухмыляется:       — Я думал, ты хотел поговорить о Большом Другом. Эндрю кривится, чувствуя неконтролируемый протест в каждой изломанной черте собственного лица: он правда хотел — хотел в прошедшем времени, а сейчас он хочет — уже в настоящем — продолжать разглядывать блестящие, горящие под длинными ресницами глаза, ягодные мокрые губы и скольжение острого кадыка, чтобы позже, в одиночестве собственной холодной квартиры, нарисовать самые реалистичные и яркие образы для фантазий, упираясь пахом в диванную подушку. И никаких других — ни больших, ни маленьких.       — Хотел, — кисло соглашается он, с упорством восхитительной тупости.       — Может, хотя бы посвятишь в контекст?       — Что-то там про большого отца. — Эндрю упрямо смотрит вперёд, надеясь проигнорировать обжигающий удивлением взгляд Нила — он чувствует его, скользящего от виска до скулы, как прикосновение дула от пистолета. Ещё больше надеется, что Нилу не станет интересно при каких обстоятельствах он это услышал.       — Ты уверен, что правильно расслышал? Может, Имена-Отца? Эндрю пожимает плечами вместо ответа. Вновь выруливает в переулок, который как-то приметил во время одной небольшой погони в городе.       — Ну, если обойтись без углубление во фрейдизм. — Нил молчит некоторое время, прежде чем продолжить. — Большой Другой это символический порядок и Закон. Некая высшая инстанция, обладающая знанием о нас, или даже сила, вроде мистической, которой субъект позволяет себя признать, благодаря которой наша субъективная реальность обретает устойчивость. По сути, проекция, например — бог для религиозных людей. Или Сталин. Но это уже в интерпретации Жижека.       — Бог или Сталин, — тупо повторяет Эндрю. Квинн точно нельзя, мать её, пить. — А второе?       — Если обойтись без углубления во фрейдизм и жертвоприношение Авраама…метафоры отца это символический закон, выполняющий функцию запрета и, одновременно, обещания, ну, знаешь, внутри Эдипова треугольника. Организующий принцип беспорядочного пространства. Но это больше в контексте невроза и психоза. — Нил барабанит пальцами по бедру, и Эндрю надеется уловить в звуках код Морзе, объясняющий хоть слово из сказанного. — Говоря словами Лакана, отец, в качестве того, кто устанавливает закон, является отцом мёртвым, то есть символом отца, в котором находится основание закона. Поэтому убийство отца обязательно должно иметь место.       — Убийство отца, — снова повторяет Эндрю. Убийство —это хотя бы по его части, но кем считает его Квинн — богом, Сталиным или мёртвым отцом — он так и не разобрался.       — Но Эндрю, — Нил делает какую-то деликатную паузу, прежде чем продолжить, — я сомневаюсь, что при подобной формулировке ты слышал это в академической среде. Может, имелась в виду более вульгарная и прямая интерпретация.       — Это можно проинтерпретировать ещё вульгарнее? Нил вздыхает:       — Большой Другой, опять же, по Жижеку, может быть понят, как идеология. А уже в подобном контексте — как фигура спасителя, к которой стремятся в состоянии нехватки, но никогда не могут достичь.       — Нехватки чего? Теперь уже Нил пожимает плечами.       — Возможно себя. Эндрю как раз выискивает где бы припарковать машину поближе к ярмарке чтобы не идти пешком ни через гигантскую ёлку, ни через толпу детей и семей, оккупирующую зону около катка, когда на мобильник ему приходит смс-ка с неизвестного номера: 8ХХХХХХХХХХ: помогите пожалуйста я около продуктового на цокольном в вашем доме       — Возможно в чём-то ты и прав, Нил, — говорит, резко разворачивая машину.