Всадник

Адам Картер родился на свет двенадцатого июля. Это просто информация, так, обычный факт, он не весит и не значит ничего особенного. Будь он девочкой, он, может, бы и попытался что-то из этого почерпнуть, но Адам не был девочкой. Он был обычным парнем-подростком, чьи родители развелись, когда ему было двенадцать. Отец вскоре женился снова, редко о себе напоминая, а мать, хрен знает, что с ней там было, но укатила куда-то в Европу поправить рабочие и, часто Адам это слишком трезво для своих лет понимал, личные дела. А он, ну… оказавшийся посреди родительской неразберихи Адам Картер, отправился в Алабаму. К тете Кэтрин. К двоюродной тете. К тому же, ее слуховой аппарат начал барахлить спустя пару месяцев, как он въехал в ее несколько ветшающий домик, а на новый не то чтобы денег не было. Ни у кого не было желания. Ни у Адама, ни у его отца, ни у матери, что, кажется, тетку-то и не видела ни разу, а тетя… что с нее возьмешь? Она, может, и не поняла до конца, что херово слышит. Так двенадцатилетний Адам Эйд Картер и остался сам по себе, не то чтобы один, но, откровенно, и не с кем-то вместе. Просто сам по себе. Пришло время встать взрослым. Тетя, кстати, честь ей и хвала, пыталась. Она готовила Адаму завтраки, пускай никогда недожаривала яичницу и тосты, но пыталась, хоть как-то. Наверное, они оба могли друг друга понять, что он, что она – нахрен никому не сдались! Отец присылал деньги, мама – открытки, а, ну и конечно, каждый его день рождения постила на фейсбук, что счастлива, что у нее есть такой чудный мальчик, как Адам. С его двенадцати они виделись трижды, но постила мама все равно каждый год. К восемнадцати Адам перестал обижаться и злиться, пик этого чувства пришелся, курс эдак, на второй средней школы, но потом попустило. Что с того, что его родители были слишком молоды для брака и для самого  Адама? Вечно злиться теперь? Так жить не выйдет. И Адам Эйд Картер принял все как есть. Как каждое утро принимал. Тетушка пристроила его в местную школу. Алабама сама по себе была дыра дырой, Бруквуд, ой, тетушка запрещает ему говорить такие слова. Но да, Бруквуд был абсолютной задницей бытия, хуже какой-нибудь Аляски. И школа, средняя и старшая, тут была одна. Ну, в смысле, две, но то не суть. Именно там, в средней муниципальной школе Бруквуда, Адам и встретил: новую жизнь, первый год в средних классах, прозвище «городской» и Люка Рида. Потом, конечно, он там встретил еще и Мэнди Гарсию, но, побойтесь Бога, разве Мэнди Гарсия могла сравниться хоть в чем-то, что касалось «влияния» на жизнь, школу и самого Адама в частности, с Люком Ридом? Да никогда, чтоб его! Люк Эванс Рид. Большего врага, извечной занозы в жопе и, в принципе, человека, что возглавлял бы топ «убить ублюдка», не было в жизни Адама Эйда Картера. А началось все прямо в первый год, в седьмом классе, когда двенадцатилетний Адам, чуть охристый от загара, рыжий от лета и злой от болящих десен (сраные брекеты), зашел в класс прикладной математики для продвинутых. Адам хорошо учился в своей школе в Теннесси, его даже продвигали на конкурс штата по шахматам, но родители развелись. Родители развелись, математика осталась. Люк Рид встретил его упрямой стрелой янтарно-желтых глаз на том самом уроке, и Адам сразу понял – судьба их друг друга обоюдно ненавидеть. Люк Рид претендовал на стипендию штата в старшую школу аж в Бруклине, надежды у него такие были, если Люк, конечно, умел надеяться, сраная вычислительная машина. Их учитель математики, мисс Роудс, считала, что градус соперничества подстегнет их к активному решению дополнительной домашней работы. Стоит ли говорить, что они подрались еще в первый учебный день, стоило выйти за школьные ворота? К большому сожалению, Люк Рид оказался физически сильнее Адама, рыжей дурилы с брекетами, а еще… возможно, что-то не так с ним было. Адаму тогда, возможно впервые в жизни, показалось, что кто-то был умнее, чем он. Стипендии они лишились оба. За драку. Не за ту первую, нелепую и детскую, а наверное за двадцатую, тогда Люк повредил Адаму сложную систему, что давила на десны и зубы, а Адам его в ответ искусал. Тетушка грозилась подать судебный иск, но директор отговорил ее от этой затеи. Мол, Ридам и так непросто, отец погиб, мать одна тащит троих, бедный Люк и так старается как может, подумаешь – оступился, простите пацану дурость. Тетушка, женщина сердобольная, простила. Адам – нет. Тогда нет, в двенадцать лет нет. И сейчас, в восемнадцать, прощать не собирался. Теперь ему –  Адаму, было восемнадцать. На его день рождения, два месяца назад, тетушка испекла ему панкейки и вынесла со свечкой, мама выложила очередной пост и позвонила вечером, отец прислал сообщение в ватсап и новенький чек. Адам обналичил его на две вещи: первую – новую коляску для тетушки, ее вес давно перевалил за хоть сколько-то позволительные показатели, и старая коляска просто хрустела всеми болтами (а страховка тети никогда бы не покрыла новую), и вторую – просто неплохой такой велик. Не гоночный, не навороченный, просто велик, и плевать, что в выпускном классе давно пора иметь машину, это ебаный Бруквуд, а Адам Картер вовсе не из тех, кому светит новая машина. Даже подержанная, даже без коляски для тети, не светит. Ну, раз уж стипендии они с Люком лишились тогда вместе, все, что осталось Адаму – не завалить выпускные и вступительные. Стоял жаркий и удушливый сентябрь, Адам учился в выпускном классе во все еще самой худшей школе на планете, ходил на класс продвинутой математики вместе со гребаным Люком Ридом, а Мэнди Гарсия, та самая Мэнди, кажется, в прошлом году загремела в католическую школу для девочек. Потому что ее отцу не понравилось, что у нее нашли хламидиоз. Грустно, что тут скажешь. Вроде бы сейчас в школе была другая «самая крутая», но Адам этим уже не очень интересовался, а Люк… кто вообще спрашивает, что интересует херового Рида? А Адам, если все у него выгорит, уже в следующем сентябре будет охренеть как далеко от ебаной Алабамы. В Чикаго. Будет изучать там прикладную математику, и дальше, если постарается, у него все сложится. Хер там плавал! Вечером Адам допоздна засиделся за домашкой, это было оправдано, его курс физики не был доступен всем и каждому, и, черт возьми, стоило посидеть над задачами подольше. У него была хорошая спальня, тетя Кэт не поскупилась, отдала ему самую классную комнату дома, даже, Боже, Адам не знал, откуда у нее на то взялись средства, ведь они закупались в Волмарт, подарила ему хороший лэптоп на прошлый день рождения и никогда не вмешивалась в то, что Адам делал это на… «Той самой твоей территории, мой мальчик». Так говорила тетя Кэт и трепала его за щеку, когда он пытался угрюмо закрыться у себя. В общем, да, у него были достаточно теплая кровать, много подушек, классные лампочки под потолком и два огромных толстых пледа, помимо одеяла, потому что Адам был мерзлявым, тетя говорила, что это в отца, но Адам точно не знал. И не мог проверить.  И засыпал в ту ночь он точно в своей спальне, в коконе, как и всегда, перед сном погасив лампу у кровати и, растянувшись на подушках, подумав –  еще год, Адам Эйд Картер, всего лишь год, и ты будешь вспоминать об Алабаме только потому, что здесь Кэт. Ее-то бросить он никак не мог. Засыпал он в этом, но вот проснулся… Поначалу он даже не понял, он всегда достаточно крепко спал, но, опять же, был до ужаса мерзляв, поэтому из сна его, на шаткую и туманную поверхность, вытащило странное ощущение холода. Его любимые одеяло и пледы куда-то делись, мягкий матрас (двойной, черт, потому что он был достаточно костлявым и капризным, а Кэт слишком его любила) с чего-то вдруг заменяла мокрая трава. Наверное, это была трава, по крайней мере он не знал, что может также колоться и быть таким же мокрым. Трава и роса. Адам подумал, что это просто очередной «не очень хороший сон». Так это называла Кэт своим глубоким басом. Кэт была приемной, и, что немаловажно, черной. В смысле, негром, в смысле, афроамериканкой. Не то чтобы он был расистом, вовсе нет, но он вырос в Алабаме с черной тетушкой, он все, мать его, знал про их особенности. Не смейте делать вид, что не замечайте их. И да, тетушка никогда не назвала бы сон «кошмаром», потому что примета так себе. Сон, может, кошмаром и не был, но срань творилась лютая. Помимо травы, что и хрен бы с ней, росы, которая мокрая и неприятная, но переживаемо, у него а) раскалывалась голова (а он был хорошим мальчиком, и единственное пиво, какое пил, так это «рут»), б) в него что-то активно тыкалось мордой. Одновременно теплой, но гладкой и чуть мокрой, как нос собаки, и Адам бы даже не заострил бы внимания, вот только… у них не было собаки! А эта дичь была точно крупнее лабрадора! Чем бы то ни было, оно тыкало Адама в щеку, тяжело дышало, царапало странно, будто у этой неведомой хрени была чешуя. Адам лежал к ней полубоком, проснувшись, но не открыв глаза. Вы не подумайте, не то чтобы ему страшно… Ебать, как ему страшно! Он точно вчера не мог заснуть в подобных обстоятельствах! Но Адам-то был не из трусливых. Первое, что он увидел – странное, фиолетовое небо, почти похожее на закатное, но все равно другое. В бок он упрямо не смотрел, там дышало и лежало что-то до того горячее и громадное, что Адам боялся даже подумать о том, чем бы это могло быть. Это просто плохой сон! Просто плохой сон! – так повторял он себе, ощупывая траву под пальцами. Та обрывалась и колола кожу ладоней, немного хлестко, так чтобы можно было обрезаться, и это «что-то» большое рядом утробно зарычало или… замурлыкало? Адам сел, хотя никогда бы не подумал, что так сможет, снова закрыл глаза, задыхаясь, понимая, что все, что ему осталось — повернуть голову и открыть глаза. Повернул. Открыл. Заорал. Это… это что за, ебать его, дичь?! Сбоку от Адама, упираясь огромной тушей в странный лес розово-голубой листвы, лежал, горячего дыша паром, зверь, которого Адам видел раньше разве что в кино. Это был дракон. Огромный, настолько большой, что Адам рядом с ним казался крохотной куклой, черно-красный, выдыхающий горячий пар из ноздрей, смотрящий на Адама, вдруг, слезливыми янтарными глазами. Охренеть какими знакомыми глазами. Адам заорал, выставляя руки перед собой, упав и отползая подальше от чудовища, и только чудом, господом богом клянется, чудом, не обосравшись. Но потом рассмотрел – зверь, чем бы и кем бы ни было это чудовище, смотрел на него с такой прорвой страха и боли, что даже горло сжало. Окей, он делал так с дворовыми псами, он знал этот взгляд, эта хрень… Дракон, боже, Дракон! напугана, очень, черт возьми, напугана, и смотрит на Адама так, будто он может ему? ей? чем-то помочь. И Адам, он же не трус, пускай и почти обмочился, вспомнил, как себя нужно вести с дикими зверями. Встал, несколько раз запнувшись о собственные ноги, охренев, что трава, вдруг, синяя, не зеленая, но подумав, что это не главное, о чем ему нужно думать, выпрямился и, на пробу, вытянул руку: — Тише, тише, мальчик, ты ведь мальчик, да ведь? Говорил это и по шажочку подходил. Зверюга, вдруг, фыркнула, будто Адам не смешно пошутил, и припал на передние лапы еще сильнее, вывалив голову на землю. Лапы были соединены с туловищем перепончатыми крыльями (от чего Адам уже успел охренеть), голова, точнее морда, была украшена двумя острыми рогами. Дракон, (это ведь дракон?), смотрел на него почти с мольбой, и Адам, на пробу, сделал еще один шаг: — Тебя погладить? Что-то болит? Ну-ну, мальчик, можно? Дракон смотрел на него почти разочарованно и сам подвинул голову, спокойно выдыхая нервно, Адам подумал, что, пожалуй, тетя Кэт будет плакать, если его сожрут, и сделал последний шаг до чудища. Его чешуя, промеж глаз и рогов, там, где, наверное, лоб? была теплой, гладкой и не колючей, и Адам даже почувствовал покой на секунду. Тварь, внезапно, всем телом издала столб пара, горячего пара, и Адам отпрыгнул с испуганным криком. Он реально уже чего угодно ожидал, что его сейчас сварит, что, возможно, сожрут, пока отползал, пытался вспомнить хоть какую-то молитву (ай, зря, никто в его семье в бога не верил), но пар, хоть и обдал жаром, не обварил. Рассеиваясь, как дым, в внезапно тяжелом фиолетовом воздухе, пар показал ему пару янтарных глаз, а потом и вовсе опал. На поляне, в синей траве, подсвеченный розово-синим лесом, в ореоле белой дымки, сидел абсолютно голый и чертовски злой Люк Рид. Голый и злой Люк Эванс Рид.