Право на побег

      Обито и Рин стояли у массивных стеклянных дверей школы, дожидаясь, пока рассеется толпа учеников. Утреннее солнце подсвечивало рыжеватые пряди в волосах Рин, а Обито всё нервно теребила лямку рюкзака, будто пыталась вырвать из неё ответ на мучивший её вопрос. — Опять? — тихо спросила Рин, прочитав тревогу в глазах подруги. — Да, — выдохнула Обито, глядя куда‑то сквозь школьный двор. — Сегодня вечером. «Особый случай», как она сказала. Новый… как его там. То ли Такаши, то ли Кэнто. Я даже запоминать не хочу.       Она наконец посмотрела на Рин, в её взгляде смешались усталость и злость, но больше всего было обиды. Той глухой, тянущей, что копится годами и уже не выливается в крик, а просто живёт внутри, как заноза. — Он будет в ресторане, — продолжила Обито, понизив голос. — В том самом, где мы с папой… — она запнулась, сглотнула. — Где мы с папой отмечали мой тринадцатый день рождения. Он тогда подарил мне тот кулон, помнишь?       Рин молча кивнула. Она помнила. Маленький серебряный полумесяц на тонкой цепочке, единственный предмет, который Обито носила не снимая. — А мама даже не вспомнила, — прошептала Обито. — Ни в тот день, ни в следующий. Ни в день его похорон. Для неё это… просто прошлое. Что‑то, что можно перелистнуть, как страницу в журнале.       Ветер подхватил лист клёна, бросил его к ногам девушек. Обито машинально пнула его носком ботинка. — Она говорит: «Жизнь продолжается». А я думаю: для кого? Для неё, да. Для очередного мужчины, который проведёт с ней неделю и исчезнет. А для меня… для меня всё закончилось год назад. — Рин осторожно положила ладонь на её плечо. — Ты не одна, — тихо сказала она. — И твой папа… он бы не хотел, чтобы ты чувствовала себя брошенной. Даже если Каору… — Даже если она ведёт себя так, будто его никогда не существовало, — жёстко закончила Обито. — Знаешь, что самое гадкое? Она даже не скрывает. Она смеётся, флиртует, планирует поездки с этим… с этим незнакомцем, а я сижу напротив и думаю: «А помнишь, как папа любил суши? А помнишь, как он учил меня выбирать вино? А помнишь…» — Её голос дрогнул. Рин притянула её к себе, обняла крепко, как умела только она, без слов, но так, что становилось легче. — Я пойду с тобой, — вдруг сказала Рин. — В ресторан. Скажем, что у нас совместный проект, нужно обсудить. Я буду рядом. — Обито отстранилась, посмотрела на подругу с благодарностью и лёгкой грустью. — Ты всегда знаешь, что сказать. Но… это семейное. — А мы семья, — твёрдо перебила Рин. — Настоящая. Та, которая не исчезает, когда удобно.       За спиной прозвенел звонок, разрывая момент. Обито глубоко вздохнула, поправила рюкзак и бросила последний взгляд на кленовый лист, всё ещё круживший у её ног. — Пойдём. А вечером… посмотрим, что за «особый случай» на этот раз.       После уроков, Обито и Рин стояли у кованых ворот школы, наблюдая, как последние ученики разбредаются по двору. Ветер играл с листьями клёнов, а в воздухе витало напряжение, словно перед грозой. — Может, всё‑таки позвонишь маме? — осторожно спросила Рин, поглядывая на наручные часы. — Скажешь, что не сможешь… — Она не услышит, — перебила Обито, сжимая лямку рюкзака так, что побелели пальцы. — Для неё это «важный вечер». А я… просто фон.       В этот момент у обочины замер чёрный седан с затемнёнными стёклами. Дверца распахнулась, и из машины вышел мужчина в сером костюме, не сам ухажёр Каору, а его прихвостень: гладко выбритый, с холодным взглядом и улыбкой, от которой мурашки по спине. — Обито Учиха? — его голос звучал ровно, без эмоций. — Прошу, машина ждёт.       Рин шагнула вперёд, будто хотела что‑то сказать, но мужчина едва заметно качнул головой: — Только мисс Учиха. Инструкции чёткие.       Обито поймала взгляд подруги, в нём читались тревога и безмолвный вопрос: «Ты уверена?» Она кивнула, стараясь, чтобы это выглядело уверенно. — Всё хорошо, — прошептала она, сжимая руку Рин на миг. — Я справлюсь.       С этими словами она направилась к машине. Дверь захлопнулась с глухим щелчком, отсекая её от привычного мира.       Внутри пахло кожей и дорогим одеколоном. На заднем сиденье лежал свёрток из серебристой ткани, платье, которое Каору велела надеть. Обито даже не развернула его. — Примерите, — произнёс мужчина, не оборачиваясь с водительского места. — Это обязательное условие. — Обязательное для кого? — резко ответила Обито, отталкивая свёрток. — Для мамы? Для вас? Или для того, кто даже не соизволил приехать лично? — Мужчина медленно повернул голову. В его глазах мелькнуло раздражение, но голос остался ледяным: — Вы не понимаете, с кем имеете дело. — А вы не понимаете, с кем вы имеете дело, — прошипела Обито, вжимаясь в спинку сиденья. — Я не кукла для ваших игр. И не буду надевать это платье. Можете ехать назад и доложить, что я послала вас… и вашего хозяина… куда подальше.       На секунду повисла тишина. Затем мужчина достал телефон, набрал номер и, не сводя с неё взгляда, произнёс: — Она отказывается. Говорит, это «не её битва».       Обито усмехнулась. Пусть докладывает. Пусть злится. Пусть Каору устраивает скандал, всё равно это будет честнее, чем притворяться, будто отец никогда не существовал, а его память можно заменить блестящей тряпкой и фальшивыми улыбками.       Машина тронулась, но Обито уже не смотрела в окно. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором вспыхнул образ отца, его тёплая рука на её плече и слова, которые он говорил в последнюю встречу: «Никогда не позволяй другим решать, кто ты». Теперь она знала: этот вечер, не про платье. Не про ресторан. Не про очередного ухажёра матери. Это про то, чтобы остаться собой.

      Машина остановилась у того самого ресторана. Девушка вышла из машины, тяжело вздохнула и пошла вперед.       Обито переступила порог ресторана, и на неё тут же обрушились звуки, приглушённый гул разговоров, звон бокалов, мягкая фортепианная мелодия. Воздух был пропитан ароматами пряных соусов и свежесваренного кофе.       Каору сидела за столиком у окна, в луче закатного солнца, падавшего сквозь витражное стекло. Её платье переливалось, как рыбья чешуя, а на губах играла та самая улыбка, ослепительная, но холодная, будто отлитая из стекла. Рядом с ней, мужчина с кожей бледной, как лунный свет, и глазами цвета расплавленного серебра. Альбинос. Его волосы, белые как первый снег, были аккуратно зачёсаны назад, а движения отличались той неторопливой грацией, что бывает у людей, привыкших к власти.       Когда Обито подошла, Каору вскинула бровь. Её взгляд скользнул по джинсам и простой чёрной футболке дочери, и губы дрогнули в едва заметной гримасе. — Ты даже не попыталась, — прошептала она так тихо, чтобы слышал только Обито. — После всего, что я для тебя… — Для меня? — едва слышно ответила Обито, не отводя взгляда. — Или для себя?       Каору открыла рот, но мужчина рядом с ней мягко коснулся её руки, останавливая. Затем он поднялся, высокий, стройный, с осанкой человека, привыкшего к поклонам. — Тобирама Сенджу, — произнёс он, протягивая руку. Его голос был низким, бархатистым, но в нём чувствовалась сталь. — Рад познакомиться, Обито Учиха.       Обито помедлила, но всё же пожала его ладонь. Кожа была прохладной, а хватка, твёрдой, но не давящей. — Обито, — коротко ответила она, не добавляя «приятно познакомиться», потому что это было бы ложью. Тобирама слегка склонил голову, словно оценил её прямоту. — Это мой сын, Сёта, — он указал на юношу, сидевшего рядом.       Сёта поднял глаза. Он не был альбиносом, как отец, но в его чертах читалась та же аристократическая строгость: высокие скулы, прямой нос, взгляд, спокойный, но цепкий.       На нём был тёмный свитер и джинсы, но даже в этой простоте чувствовалась порода. Он кивнул Обито без улыбки, но без враждебности. — Сёта Сенджу, — повторил он, словно проверяя, как звучит его имя вслух. — Обито Учиха, — ответила она, невольно отмечая, что он смотрит на неё не как на дочь Каору, а как на… равную? Соперницу? Она не могла понять. Каору хлопнула в ладоши, прерывая неловкую паузу. — Ну что ж, раз все в сборе, давайте закажем ужин! Я уже выбрала для нас сет из восьми блюд, шеф‑повар сегодня творит чудеса.       Она говорила легко, будто не замечала напряжения, но Обито видела, как её пальцы нервно постукивают по скатерти.       Тобирама снова сел, но его взгляд задержался на Обито чуть дольше, чем требовалось. — Я слышал, вы хорошо рисуете, — неожиданно произнёс он. — Каору говорила, что вы победили в школьном конкурсе. — Обито удивилась. Откуда он знает? И почему это его интересует? — Да, — коротко ответила она. — Но это было давно. — Талант не стареет, — мягко заметил Тобирама. — Как и память.       Эти слова повисли в воздухе, словно намёк. Обито почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло. Память. Отец. Ключ. Зеркало Времени. Она сжала кулаки под столом, стараясь сохранить лицо. — Вы правы, — сказала она, глядя прямо на Тобираму. — Память это то, что нельзя купить или заменить.       В его глазах мелькнуло что‑то, одобрение? Интерес? Но он лишь улыбнулся и поднял бокал с белым вином. — За новые знакомства, — произнёс он.       Каору рассмеялась, как будто это была лучшая шутка вечера, а Сёта снова опустил взгляд в меню, но Обито заметила, как его пальцы сжались на странице. Ужин только начинался. И она чувствовала: это не просто ужин. Это, начало игры.       Обито едва прикасалась к еде. Вилка безвольно скользила по тарелке, рассекая соус, но к пище девушка так и не притронулась. Её мысли крутились вокруг дневника отца, странных слов Тобирамы и ощущения, что всё это, часть какой‑то большой, непонятной ей игры.       Каору, словно не замечая напряжения, продолжала разговор, её голос звенел, как хрустальный бокал: — Тобирама, кстати, владеет крупным производством компьютеров. Представляешь, Обито? Его компания разрабатывает технологии, которые изменят мир! А ещё он дипломированный психолог, может разговорить любого за пять минут.       Тобирама сдержанно улыбнулся, но взгляда от Обито не отвёл. Сёта молча помешивал кофе, будто происходящее его не касалось. — Впечатляет, — без тени интереса бросила Обито, продолжая ковырять вилкой остывающее ризотто. Каору поджала губы. Ей явно не нравилось, что дочь не играет по её правилам. — Знаешь, Тобирама считает, что тебе не хватает профессиональной помощи. После… всего, что случилось. Он говорит, что подавление эмоций, это путь в никуда.       Обито замерла. После всего, что случилось. Как будто смерть отца, это просто строчка в резюме, повод для консультации с психологом. — Ты серьёзно? — её голос дрогнул. — Ты пригласила меня сюда, чтобы обсудить, как я «подавляю эмоции»? — Я просто хочу помочь, — Каору подняла брови, изображая заботу. — Ты же знаешь, твой отец… он всегда был слишком строг. Возможно, если бы он… — Замолчи! — голос Обито прорвался сквозь вежливый гул ресторана, заставляя нескольких посетителей обернуться. — Не смей говорить о нём! Ты даже имени его не произносишь, а теперь вдруг решила рассуждать, каким он был?       Её руки дрожали. В глазах защипало, но она не позволит себе заплакать здесь, перед ними. — Ты его не знала. Ты не знаешь ничего о нём. Ты только и делаешь, что… заменяешь его. Каждым новым мужчиной. Каждой новой улыбкой. Ты думаешь, если притвориться, что его не было, станет легче?       Каору побледнела. Тобирама медленно поставил бокал на стол, его взгляд стал острым, изучающим. Сёта поднял голову, впервые за вечер проявив интерес. — Обито, это неуместно… — начала Каору, но девушка уже вскочила, оттолкнув стул. — Неуместно — это притворяться, что ты моя мать.       Она швырнула салфетку на стол и бросилась к выходу. Стеклянные двери с шипением разошлись перед ней, выпуская в прохладный вечерний воздух.       На улице Обито задыхалась. Ветер хлестал по лицу, но слёзы всё равно катились по щекам. Она достала телефон, дрожащими пальцами набрала номер. — Мадара… — голос сорвался. — Забери меня. Пожалуйста. — Где ты? — его голос, низкий и твёрдый, мгновенно успокоил её хоть немного. — У «Акаме». Я… я не могу там оставаться. — Еду.       Через пять минут над улицей раздался рёв мотора. Чёрный мотоцикл влетел в переулок, затормозив в сантиметрах от неё. Мадара снял шлем, его тёмные волосы растрепались от ветра. — Что случилось? — он не стал задавать лишних вопросов. Только посмотрел в её глаза и всё понял.       Обито молча села позади него, обхватила руками за талию, прижалась к спине в чёрной кожаной куртке. Мотоцикл рванул с места, унося её прочь от ресторана, от Каору, от Тобирамы и его загадочных взглядов.       Ветер бил в лицо, но теперь это было хорошо. Это было живое ощущение. Не фальшь. Не игра.       Мадара не спрашивал, куда ехать. Он знал. Через двадцать минут они остановились у старого моста, где Обито любила рисовать закаты. Она сняла шлем, глубоко вдохнула и наконец позволила себе разрыдаться.       Он просто обнял её. Без слов. Без советов. Без попыток «помочь», как это делала Каору.       И в этот момент Обито поняла: её семья, не та, что сидит в ресторане. Её семья, здесь. В человеке, который приехал за ней за три минуты. В памяти об отце, которую она хранит. В силе, которая растёт внутри неё, той самой, о которой говорил дневник. А всё остальное… можно сжечь.