Звёзды останутся здесь

Наступил сентябрь. За окном автобуса вместо зелёной листвы стала мелькать медно-жёлтая, по дороге в НПП приходилось перепрыгивать многочисленные лужи, а по утрам землю обнимал лёгкий туман, делая её похожей на поверхность далёкого газового Джупа.      Саша всё также работал у Меркулова на дому, и уже успел попривыкнуть к пижонской роскоши фломастерской квартиры. Обеды за авторством очаровательной Лизочки заставили его распустить пояс рабочих штанов и с трудом достать через друзей ремень пошире. Стулья обширных залов «Вышезара» и общажные скамейки стали казаться невероятно жёсткими после низкого кабинетного диванчика. На этот диванчик он приучился садиться только некоторое время спустя, когда Меркулов вслух возмутился, что «в ногах правды нет, сядьте, Саша, и комментируйте оттуда, коли Вам моё кресло не угодило!» Меркуловское кресло не угодило ему исключительно тем, что было хозяйским и больно дорогим на вид.      Со временем он смирился даже с присутствием прислуги в доме: по первости они с Лизочкой то и дело налетали друг на друга с синхронным «Ой!» из-за углов и раскрытых дверей, чем изрядно веселили Меркулова. Но потом научились прислушиваться к быстрым шажкам форменных туфелек и тихой поступи домашних тапок. Меркуловские изыски смотрелись на его ногах до крайности нелепо, но тот не позволял ему «царапать качественный паркет голыми носками». Лизочка этой нелепости, казалось, не замечала — она вообще старалась лишний раз ни на кого не смотреть, и Саша не был исключением.      Эта робость в какой-то момент начала его забавлять, и он иногда приносил ей то спелое яблочко, то конфетку, чтобы полюбоваться на сведённые бровки и очаровательно краснеющий носик. Прекратил он это развлечение, когда однажды Меркулов, отвлекшись от чертежей, внезапно спросил:      — Нравится она Вам?      Саша, уже привыкший к привычке Меркулова начинать мысль с середины, помнится, тогда растерялся и совершенно искренне переспросил:     — Кто?     Меркулов закатил глаза и провёл резкую линию по бумаге.      — Кто-кто, Лизочка. Я же вижу все эти ваши подарочки-конфетки.     Нервный смешок вырвался из Сашиного горла, но Меркулов продолжал хмуриться, поэтому он поскорее ответил:      — Нет-нет, что Вы. Она хорошая девушка, и всё такое, но не в моём вкусе. А подарки это я так, просто, ну, порадовать.     Брови Меркулова взметнулись вверх и он, бросив на него быстрый взгляд, как будто заинтересованно протянул:     — А кто же в Вашем вкусе?     Саша задумался.     — Не знаю, — Он пожал плечами. — Как-то не было времени об этом думать. Сами понимаете, сначала институт, потом работа, теперь вот, Вы.      Меркулов, хмыкнув, стёр пару лишних деталей.      — Вы всё-таки поразмыслите на досуге, бывает полезно себя понять.     Они помолчали немного, и Саша решил полюбопытствовать — раз Меркулов сам завёл такой разговор, то пусть не возмущается:     — А кто в Вашем вкусе?     Тот вдруг фыркнул и покачал головой.      — О, я в этом вопросе довольно прозаичен. — Очередная линия на чертеже получилась закруглённой, и Саше почудилось в ней что-то мечтательно-художественное. — Внешность для меня не имеет большого значения, хотя на красивое лицо всегда посмотреть приятно. Главное, чтобы в человеке была, понимаете, этакая искра, душевный смысл.     «О как завернул» — подумалось Саше — « “Душевный смысл”..»      — Я бы не сказал, что это прозаично. — Он проследил взглядом короткий штрих. — Вы довольно возвышенно рассуждаете, Евгений Васильевич.     Меркулов вздохнул.     — Может быть, может быть.. Впрочем, мы отвлеклись. Что Вы на это скажете?..     И они вернулись к обсуждению чертежа, будто и не было этой внезапной откровенности мгновение назад.      За разработку магнитных подошв они взялись на удивление серьёзно — если предыдущие идеи они показывали Жанне Терентьевне, как только Меркулов отрисовывал итоговую версию, то с Джуповскими придумками он же предложил повременить. Было у него в голове что-то такое, о чём он даже Саше не спешил рассказывать. Тогда он резко замолкал и принимался ходить по кабинету кругами, как лев в клетке, и Саша понимал: пришла та самая Идея. Он никогда не прерывал мрачного марша: что-то не очень хотелось дёргать эту большую кошку за усы.       Временами он уходил к себе посреди обсуждения, хлопал там ящиками и подолгу курил в окно — в форточку задувало сладковато-медовый дым — и возвращался обратно ещё более задумчивым.      Саша тоже отвлекался: как только выдавалась свободная минутка, он сразу писал или звонил старым знакомым, пытаясь приблизить начало разработки магнитного спрея. Пока получалось не очень: он обратился уже ко всем, кому мог, но везде разводили руками — да, идея интересная и, несомненно, полезная, но есть и другие, с которыми вопрос стоит значительно острее, и как только там всё разрешится, примутся за них. Сколько времени пройдёт до того момента, как начнут приниматься, никто, как и всегда, не знал, и Саша мог только вздыхать и благодарить за сотрудничество в письменной или устной форме.      Он пока не решался послать запрос напрямую к Анатолию Терентьевичу, но чувствовал, что скоро до этого дойдёт. Оставался ещё вариант обратиться лично к Кириллу Александровичу, но эту мысль он отметал, как только она появлялась на задворках сознания. Во-первых, он не так хорошо его знал, чтобы обращаться с просьбами не первой срочности, во-вторых, вся задумка касалась его излюбленного Джупа, и можно было только догадываться, придутся ли ему по душе их новшества, и в-третьих, — Саша со стыдом понимал, что просто трусит и не хочет беспокоить высокое, ещё и почти неизвестное начальство, когда этого можно избежать — Меркулов, бы, наверное, сам позвонил, если бы в этом была необходимость?..      Впрочем, другая часть работы радовала больше — они наконец отстали от несчастного колпака и уже почти пересобрали ПБП. Саша вошёл в квартиру и лихо закинул куртку на вешалку, уже предвкушая, что сможет ответить на вчерашние возражения Меркулова. Он специально заглянул с утра в Инструкцию, чтобы иметь возможность подчеркнуть свою правоту одним из положений.     Напевая под нос прилипчивые «Глаза» Бейбутова, — Пашка принёс пластинку с танцев и крутил её, пока кто-то из ребят не кинул в него подушкой — Саша уверенным шагом направился к двери кабинета. Та почему-то была заперта, хотя после первого визита Меркулов всегда оставлял её открытой, чтобы Саша не путался. Нажав на ручку, он толкнул дверь, да так и застыл в проходе с недопетым куплетом на губах.           С диванчика, который он уже мысленно считал своим, свешивались чьи-то ноги в узких брючках. Желтоватые, чем-то подпалённые подошвы торчали в разные стороны, а цветастая спина пиджака с фалдами поднималась и опускалась от размеренного дыхания с присвистом.      Саша, крадучись, подошёл ближе и убедился: нет, это точно не Меркулов. Паренёк был на вид младше Саши и даже Лизочки, — хотя Саша сомневался, что среди половозрелых людей такое вообще возможно — бледноватое лицо закрывали длинные пряди светлых растрепавшихся волос. Приоткрытые губы выпускали воздух длинными партиями, изредка переходя на свист, и вообще парень выглядел на редкость умиротворённо, лежа средь бела дня на чужом диване.      Саша склонился к нему, не зная, стоит ли будить самому или сперва доложить Меркулову, который куда-то запропастился, как паренёк нахмурился, пробормотал что-то сквозь сон и заворочался.      Задрожали тонкие ресницы, и голубые с серым отливом глаза бездумно уставились на Сашу.      — Здрасьте, приехали. — Прозвучал хрипловатый юношеский тенорок. — Ты кто такой, дядя?     Саша нахмурился, но не успел ничего ответить, а хамоватый паренёк уже принял вертикальное положение и тонкопалой пятернёй зачёсывал вихры на затылок.     — Сигаретка будет? — Та же пятерня уже была требовательно вытянута вперёд и Саша, обалдевая от подобной наглости, механически вложил в неё «Приму». Паренёк сунул сигарету в рот, похлопал себя по карманам, выругался и в ожидании уставился на Сашу. Тот, хмыкнув, выудил из кармана коробок и поджёг сигарету. После первой же затяжки хам поморщился и с презрением посмотрел на него снизу вверх. — Гадость, ещё и горчит. Жлобские у тебя сигареты, дядя.     Саша уже хотел отвесить зарвавшемуся стиляге хорошую затрещину, но тут в проёме появился Меркулов. С секунду попереводив взгляд с одного на другого, он нахмурился и подошёл к ним, отработанным движением вынимая сигарету из губ паренька.     — Мало я тебя за уши драл? — Он бросил сигарету в пепельницу. Паренёк только насмешливо фыркнул и, сгорбившись, откинулся на спинку дивана. — Откуда только взял эту гадость? — Меркулов наморщил нос, и Саша постарался сделать вид, что не имеет к гадости никакого отношения.      — Твой дал. — Тут же сдал его хам.     Меркулов быстро посмотрел на Сашу, но почти сразу повернулся обратно к пареньку.     — Это был риторический вопрос. Что ты тут забыл? Кирилл Александрович вообще знает, где ты?      Паренёк ещё раз фыркнул и тоскливо покосился на дым, поднимающийся из пепельницы.      — Дядя Кир меня выпер. — Он снова принялся поправлять свою неугодную партии причёску. — К нему какие-то жлобы наехали, места в хате нету.     — Позвонил бы мне, придумали что-нибудь.     — Что я, дурак, кровно заработанные на твой аппарат тратить, дядя? — Щёлкнул раздвижной гребешок, и пряди стали ложиться ровнее. — Ты походу на ночь не запираешься, я и припёрся.      Меркулов бросил ещё один взгляд на Сашу. Поняв, что назревает старая-добрая семейная выволочка, тот молча вышел и прикрыл за собой дверь. Вздрогнув от приглушённого окрика Меркулова, Саша решил ретироваться в столовую — что-то резко захотелось курить.     Две сигареты и короткий диалог с Лизочкой спустя появился взмыленный Меркулов. Он быстро глянул на Сашу из-под нахмуренных бровей, жестом попросил угостить и, раскурив с капризной гримасой, тяжело прислонился к подоконнику.     — Это Марк, — Ответил он на незаданный вопрос. — Наше чадо.      — «Наше»?      — Наше общее, можно сказать, «Вышезаросвкое». — Меркулов ещё раз затянулся и стряхнул пепел прямо на пол. — Его мать работала на Марсе в девяносто….-м. Только-только младшего научного получила и сразу полетела. И умерла там же. В родах. — Он немного помолчал, глядя в окно. — Вот «Вышезар» и взял ребёнка под свою ответственность. Теперь растим его, так сказать, всем дружным коллективом.     — Дитя полка.. — Выдохнул Саша.     Меркулов кивнул, отведя взгляд.      — Им в основном Кирилл Александрович занимается, как человек семейный, и мы помогаем, чем можем. У меня, как видите, жильё под детей не приспособлено, — Он обвёл ладонью с зажатой сигаретой столовую. Падающий пепел начертил на паркете ровный полукруг. — Так что я относительно сторонний наблюдатель в этом вопросе. А тут к Кириллу Александровичу родня из Минска приехала, сами слышали. — Саша постарался придать своему лицу удивлённое, ничего не знающее о чужих делах выражение. — И он не придумал ничего лучше, чем прошататься со своими обезьянами всю ночь, а потом завалиться дрыхнуть на моём диване.      Меркулов смял в ладони тлеющую сигарету, и Саша на всякий случай отодвинулся на полшага.      — Так.. Он тут останется?.. — Он проглотил очевидное «Мне уйти?»     Меркулов отбросил бумажный комок в форточку и покачал головой.      — Нет-нет, я его к Жанне Терентьевне отправлю, нам же работать надо. — В голосе Меркулова слышались нотки злорадства. — Посидит пока здесь или в гостиной до вечера, а там посмотрим. Не возражаете против раннего обеда? — Саша качнул головой. Он подозревал, что ему ещё многое предстоит переварить до вечера. — Отлично. Лизочка! — Меркулов рявкнул так, что у Саши заложило уши. — Накрывайте на стол, дармоеда потчевать будем.     Когда всё было готово, Сашу попросили позвать дитя полка к столу. Паренёк лежал, раскинув ноги, на всё том же диване, и листал какой-то модный журнал, название которого Саша не смог прочитать. Волосы чада уже были сбиты в высокий кок, и вместо ботинок под узкими брючками торчали вырвиглазной расцветки носки.     — Обед. — Коротко объявил он, не зная, следует обращаться к парню на «Вы» или всё-таки «Ты».     Тот презрительно посмотрел на него поверх разноцветных страниц и как ни в чём не бывало продолжил чтение.     — Евгений Васильевич ждёт.      Торчащий над обложкой залаченный кок покачнулся с недовольным фырканьем, и дитя всё-таки удосужилось отложить журнал в сторону, встать и пройти мимо него, ощутимо толкнув плечом.     Саша чувствовал, что им предстоит весёлый день.      За обедом паренёк ужасно хлюпал и стучал ложкой о тарелку. Меркулов морщился, но замечания не делал, только осаживал, когда тот снова начинал клянчить у Саши «сигаретку».     Работа тоже шла из рук вон плохо: аргументы Саши по поводу ПБП Меркулов опроверг положениями той же самой Инструкции, и они ещё полчаса лаялись из-за нового эскиза. Попытались придумать что-нибудь насчёт оболочек, и везде натыкались на какие-то нелепости. Повторяющиеся «А если?..», «С другой стороны..», «Если подумать..» уже вызывали нервный тик, было выкурено две пачки Меркуловского «Руна» и половина Сашиной «Примы», — смог стоял не хуже, чем на металлургическом заводе. В общем, ни к чему дельному они за целый день раздумий так и не пришли.      Ещё и дитя полка то незримо, то вполне ощутимо встревало в рабочий процесс: сперва Меркулов уходил звонить Арбеневой и проторчал в коридоре не менее получаса, ожидая, пока его сначала перенаправят и соединят, а потом обругают и пошлют по известному адресу. Конца разговора Саша не слышал, но понял всё по покрасневшим скулам Меркулова и короткому:      — Не возьмёт.     Брошенному на подходе к чертежам.      Позже он, похоже, набирал кому-то из своих, уже не знакомых Саше, недовольно щёлкал трубкой и губил обои прихожей дымом. В конце концов всё-таки всучил кому-то паренька и вернулся уставший, но довольный.      Именно этот момент выбрало чадо, чтобы забежать в кабинет и начать канючить, что ему мол и скучно, и душно, и неудобно, и вообще «хата у тебя, дядя, отстой олдовый». Вновь разгорячившийся Меркулов выволок паренька за ухо и что-то зашипел ему, стойко игнорируя высокий страдальческий вой. Саша, отчаянно старавшийся не прислушиваться к чужим семейным дрязгам, опустил тогда взгляд на чертежи оболочек, которые они крутили и так и этак, пытаясь хоть что-то придумать, и приподнял лист бумаги, намереваясь его повернуть. Вдруг из близлежащей кипы что-то выскользнуло и плавно опустилось на стол. Саша, воровато оглянувшись на дверь, за которой звучали уже значительно притихший бубнёж и задушенное поскуливание, подцепил листок пальцами, сдвинув его к середине стола.      На уже привычной глазу тёмно-жёлтой Меркуловской бумаге красовались зарисовки мужских брюнетистых голов, изображённых в анфас и профиль. Некоторые из них задорно улыбались, другие озадаченно хмурились, часть просто смотрела немного вбок мечтательными глазами. Все они ему кого-то напоминали. Саша почесал затылок и быстро оглянулся: в слабом отражении окна на него смотрела такая же озадаченная брюнетистая голова. Он приоткрыл рот и повернулся обратно к рисунку.       Ну да, это был он. И дурацкая ямочка на щеке, которую он всё старался разгладить ладонью, и неровные брови, и длинный, как у Буратино, нос — всё было его и не его одновременно. В жизни-то он был весь нескладный, угловатый и именно что дурацкий, а на Меркуловских рисунках — Саша не сомневался, что это были его творения, этот почерк он теперь узнавал с полувзгляда — он вышел таким ладным, симпатичным и по-своему художественным..      Писк и гул за стеной прекратились, зашлёпали по полу толстые носки и застучали домашние туфли, и Саша быстро сунул листок обратно в кипу, преувеличенно задумчиво склоняясь над оболочным чертежом.      — Сбережёшь розги — испортишь ребёнка, — Пробормотал себе под нос Меркулов, тряхнул головой и обратился к Саше. — Надумали что-нибудь?       Саша помотал головой, надеясь, что с Меркуловского ракурса не видно его горящих красных ушей.      Уже стемнело, и Саша, уже свободнее развалившийся на диване с ослабленным галстуком, и Меркулов, сидевший за столом, подперев голову, молча курили Сашину «Приму». Меркулов уже даже не морщился.     В приоткрытую форточку доносились гудки припозднившихся машин и сирены проезжавших Скорых. Саша чувствовал себя каким-то разморено-пьяным: бессмысленная, беспощадно-рутинная работа без итога высосала все силы, тяжело было даже отвернуть голову, и он, отбросив лишний стыд, наблюдал за медленными, лениво-элегантными затяжками Меркулова.      Огонёк сигареты в его губах то разгорался до красного, то затухал серым пеплом на кончике. Тёплый свет лампы разделил лицо Меркулова на две части, и правая, находящаяся в тени, гротескно темнела и теплела попеременно от отсвета сигареты.      Саша уже не думал, почему он смотрит в это актёрское, будто высеченное древними греками из тёмного мрамора лицо, и почему так цепляют взгляд эти чёткие линии и правильные изгибы. «На красивое лицо всегда посмотреть приятно» — уже расслабленнее мурчит у него в голове приятный голос, и он ведёт плечом, опуская взгляд на плотно сжатые губы Меркулова.      — Надо всё-таки проводить. — Приятный голос звучит неразборчиво из-за сигареты, Меркулов тушит окурок в пепельнице и с усилием встаёт. — Вы сидите, — Машет он рукой Саше, когда тот тоже приподнимается. — Я сам.      Саша смотрит на удаляющуюся фигуру в тени коридора, и думает: странно. Ему самому халат всегда мешался, а на Меркулове вон, сидит как влитой. Да и  двигается тот в нём по-другому: вальяжно, но уверенно, как опытный артист по сцене. Даже под расшитой тканью видно, как перекатываются мышцы могучей спины и ритмично покачиваются при ходьбе руки.      Глаза режет включённый свет — Саша жмурится — и в прихожую уже значительно спокойнее входит дитя полка. Странно присмиревшее, оно встаёт сбоку от Меркулова и будто даже виновато смотрит ему в глаза, опустив непартийно-причёсанную голову.      — Ну вот, — Меркулов говорит так тихо, что Саша едва может различить слова за гулом улицы. — Пора.      — Да. — К пареньку возвращается мальчишеский тенорок.      Меркулов кладёт руку ему на плечо, долго смотрит в глаза и сильно сжимает ладонь.      — Что ж делать-то с тобой? — Вопрос повисает в тишине квартиры.      Дитя пожимает плечом, то ли в смущении, то ли в желании скинуть. Руку Меркулов в любом случае убирает.     — А я знаю?      Они вздыхают почти в унисон и секунду стоят на месте, видимо, не зная, что сказать. Меркулов кивает на дверь.      — Иди, люди ждут.      Паренёк сразу ощетинивается:      — В курсе. До нескорых встреч, дядя.      Хлопает дверь, и Меркулов вздыхает ещё раз, потирая лицо руками.      — До нескорых.      Гаснет свет, и Саша отворачивается, напряжённо вглядываясь в окно. После яркого коридора на веках застывает прямоугольник коридора, и Саша пытается притвориться, будто ему снова удобно смотреть в темноту.      Скрипит пол, и в проём входит Меркулов. Он застывшим взглядом смотрит в окно, трясёт головой и идёт дальше.      Останавливается у дивана — Саша поворачивает голову, и они на мгновение встречаются взглядами. Видно, как бликует жёлтое в львиных глазах. Меркулов моргает и первым отворачивается.      — Не хотите, — Он делает паузу, и Саша старается сесть ровнее, но добивается лишь боли в затёкшей шее. — Остаться сегодня? На ночь.      Саше кажется, что он спит. Он мычит что-то маловразумительное, но Меркулов всё смотрит в сторону.      — Поздно уже. — Он отходит к столу и склоняется над бумагами. — До ночи с этим просидели, — Кольцо блестит жёлтым в отсвете лампы, когда палец щёлкает по чертежу. — Хоть бы дельное что вышло. Может, завтра с утра пораньше голова лучше варить будет.      Меркулов поднимает голову, и упавшая тень придаёт его лицу хищный вид.      — Оставайтесь, я Вам тут и постелю.      Саша сглатывает. Предложение звучит заманчиво, — такой мукой сейчас кажется подниматься на ноги, идти в коридор, натягивать куртку с кедами, а потом трястись в душном автобусе и давиться в метро — но есть же приличия, рабочая этика, человеческий стыд, в конце концов.      «К чёрту этику» — резко думает Саша, и где-то в глубине понимает, что мысль эта капризная и недостойная приличного комсомольца — «Могу я хоть одну ночь поспать, как нормальный человек? И на автобусе завтра сэкономлю.»      Он с трудом выдыхает:      — Если Вас это не очень затруднит..      Черты лица Меркулова как-то враз смягчаются, губы растягивает улыбка.      — Саша, я же сам предложил. Вы и так тут почти живёте, — У Саши горят уши. Неудобно. — Одна ночь ничего не сделает.      Саша неуверенно кивает. И правда, если только на одну ночь..      — Тогда, — Саша откашливается, стараясь звучать профессионально, и всё-таки садится ровнее. — Можно я тут посижу ещё?.. Вдруг что в голову придёт.      Меркулов усмехается и смотрит на него как-то по-особенному ласково. Саше кажется, что температура у него уже поднялась до средней по Венере.      — Хорошо, только учтите, подъём в восемь, у меня с этим строго.      Он шутливо грозит ему пальцем, и Саша тоже усмехается, чувствуя, как распускается завязанное в узел внутри.      — Понял, обещаю не засиживаться.      Меркулов удовлетворённо кивает и делает шаг к двери, ведущей в спальню.      — Тогда позовёте Лизочку, как закончите, она всё сделает. Вам, — Он окидывает его внимательным взглядом, и Саше хочется прикрыться. — Ночное дать, или?..      — Нет-нет! — Восклицает он, возможно, даже слишком поспешно. Меркулов, очевидно, сдерживается, чтобы не засмеяться. — Я тут.. сам как-нибудь.     — Ладно. — Он переступает порог и машет рукой уже оттуда. — Зовите, если что. Доброй ночи.      — Доброй. — Выдыхает Саша и надеется, что пожелание Меркулова сбудется.