Звёзды останутся здесь

Проснувшись следующим утром, Саша позволил себе понежиться на диване чуть дольше — час побудки они не обговорили, да и было воскресенье: Меркулов как-то предложил, если Саша не против, работать и в выходные. Саша против не был, тем более что своё свободное время он всё равно проводил в размышлениях о межпланетном скафандре и его улучшении, а две головы, как известно, лучше, чем одна, особенно если вторая голова Меркуловская.      Ночью ему приснилось что-то расплывчато-нежное, и сейчас он лежал, закинув руки на спинку, и пытался вспомнить, что же это было. На стенах мерно покачивались отсветы хрустальной люстры, скользили друг за другом едва различимые прямоугольники света от проезжающих машин. Саша зевнул, что-то нащупывая. Там вроде было про цветы.. или краски?.. Кто-то что-то изящно рисовал.. или пел?..      За стеной застучали форменные туфельки, послышалась какая-то возня в коридоре, поворот многочисленных замков и грохот закрытой двери. Саша оглянулся на будильник. Девять часов. Он подумал о том, что пора бы уже одеваться и вставать, как тем же маршрутом уверенно простучали домашние туфли, пару раз провернулся замок, и значительно притихшие шаги подкрались к двери кабинета.      Дверь приоткрылась, и в проём осторожно заглянула красивая голова Меркулова. Встретившись глазами с Сашей, голова ласково улыбнулась, и её хозяин вошёл уже целиком.      — Доброе утро.      Саша нервно провёл рукой по волосам и быстро сел в импровизированной постели, натягивая одеяло повыше.      — Доброе.      Меркулов фыркнул и прогарцевал к дивану, аккуратно садясь на подлокотник. Он закинул ногу на ногу и пальцами обхватил колено. Его глаза бесстыже пробежались по Саше, и тому захотелось прикрыться ещё ста одеялами.      — Я Лизочку отпустил на сегодня. — Меркулов снова встретился с ним взглядом. Легче не стало: внутри созревало что-то тягуче-щемящее, и Саша крепче сжал пальцами одеяло. — Будем работать в приватной обстановке.      Окольцованная рука соскользнула с облачённого в халат колена на простыню, и Саша инстинктивно подобрал ноги. Меркулов ещё раз фыркнул и быстро провёл ладонью по пустоте постели, будто стирая пыль.      — Какие мы пугливые. — Поддразнил он, и у Саши покраснели уши. И ничего он не пугливый, просто.. непривычно. — Идите умывайтесь, завтрак на столе. — Меркулов спрыгнул на пол и махнул рукой в направлении двери, а у Саши получилось только озадаченно моргнуть. Опять «Вы». — Я уже приобщился, поэтому компанию Вам не составлю. Как закончите, приходите — я пока тут кое-что изображу.      Меркулов бодрым шагом удалился к себе, а Саша ещё секунду сидел в той же поджатой позе и смотрел в стенку комода, стоящего напротив. Вчерашняя смелость куда-то делась, и как вести себя с этим новым, игривым Меркуловым, он не знал. Не то чтобы тот раньше был лишён странностей или притворно-актёрских выпадов, но до этого утра неординарные выпады Сашу напрямую редко касались.      Решив подумать об этом позже, он встал и принялся одеваться. Когда-то Меркулов предлагал одолжить ему один из своих многочисленных халатов, но Саша отказался, почитая, что в полном Меркуловском облачении будет выглядеть совсем уж нелепо. Теперь он об этом отказе немного сожалел: во-первых, тому в них было, похоже, до крайности уютно, а Сашины рубашки от постоянной носки стали противно колоться на швах. Во-вторых, ему уже начало надоедать ходить каждый день в рабочем, и в-третьих — об этой причине он задумался только сейчас, и у него снова заалели уши — от халатов, наверное, пахло Меркуловским одеколоном, который Саша только вчера распробовал, и было бы приятно ощущать этот запах на себе немного дольше..      В ванной из-за зеркала пропала фотокарточка большеглазого молодого человека. Теперь был виден кусок той, которую она заслоняла: безлюдный пейзаж, не то поле, не то дорога посреди каких-то кустов. Карточка уже потускнела от времени, и было трудно разобрать. Это было менее интересно, чем полузнакомая улыбающаяся физиономия, поэтому Саша не стал долго её рассматривать и, покончив с умыванием, быстро вышел.      Весь следующий день у них прошёл в утреннем тоне: Меркулов проявлял инициативу и приглашал Сашу в игру, Саша терялся, молчал и уворачивался. Ему очень хотелось поддержать эти заигрывания, дать Меркулову понять, что он старается не зря, но совсем не знал, как.      Когда Саша наклонился над чертежом оболочек, который Меркулов извлёк из стопки отработанных обсуждений чтобы ещё раз проверить, нет ли недочётов, тот придвинулся ближе, ложась грудью ему на спину, и промурчал в самое ухо:      — Видите, здесь и здесь брешь в материале? — Он провёл рукой по нижней части листа, щекотно задевая Сашины рёбра. — Что можно с этим сделать?      Саша заалел ушами, но, не придумав ничего лучше, отодвинулся и ответил не своим голосом:      — Это не брешь, — Кашлянул, пытаясь сфокусироваться на рисунке, пока Меркулов сверлил его щёку взглядом. — Просто другой материал. Тут, — Он резко ткнул пальцем в чертёж и на секунду испугался: бумага неприятно заскрипела. — Подписано.      Меркулов хмыкнул и коротко бросил уже привычным тоном:      — И правда.      И отодвинулся, молча складывая чертёж.      За обедом он же, обсуждая новые веяния в искусстве и то, как почти все они вдохновлены опасным трудом межпланетников, скинул с ноги домашнюю туфлю и голой стопой водил вверх-вниз по Сашиной голени, пока Саша мучительно краснел и, запинаясь, изо всех сил старался поддерживать интеллектуальную беседу.      Уже вечером, когда Меркулов, казалось, оставил свои попытки и всерьёз принялся за работу, Сашу вдруг охватило острое сожаление. Наблюдая с дивана, как Меркулов мечется от стола к шкафу и обратно, пытаясь найти какой-то жутко важный справочник, он думал, как же ему хочется его поцеловать.      Они спорили, должно крепление дополнительных подошв идти по всей насадке или ограничиваться передом и задом. Меркулов говорил, что по всей подошве надёжнее, а Саша считал это перерасходом материала, и сейчас первый копался в теоретических материалах, пытаясь найти подтверждение своей правоты.      Волосы у него растрепались, скулы стали медными, и всё лицо приняло такое животное выражение, что у Саши что-то замирало в груди каждый раз, когда они пересекались взглядами.      «Такими же глазами он смотрит, когда хочет..» — Саша боялся заканчивать эту мысль даже в свое голове. Он сам уже подостыл к этому спору, — теперь его мозг занимала задача поважнее: как сесть так, чтобы было и не больно, и не видно, и не стыдно. — а Меркулов наоборот всё больше и больше распалялся, и, наконец, выцепив нужный том в большом шкафу, с размаху бросил его на стол.      — Вот! — Вскричал он, дойдя до нужной страницы. — Смотрите: «Членами академии НПП «Вышезар» было выявлено, что-»      — Евгений Васильевич.. — Тихо позвал Саша. Целоваться хотелось невыносимо. Он не знал, что скажет после этого уважительного обращения, но мысленно махнул рукой и решил импровизировать на ходу.      Меркулов не поднял к нему головы.      — Нет, Вы дослушайте! «Было выявлено-»      Саша оперся рукой на диван, собираясь встать. Нет, Меркулов как хочет, а разговор про подошвы они продолжат когда-нибудь потом.      — Евгений Васильевич, я..      — Да не перебивайте же Вы! «Выявлено, что-»      — Ну Женя!      Саша понял, что крикнул это, когда последний звук уже вырвался из его рта. Он даже не думал, что может звучать настолько просяще. Уши мигом загорелись, и он так и застыл, не смея вдохнуть.        Меркулов громко хлопнул томом и резко обернулся.      — Ах, значит теперь «Женя»! — Тёмные глаза сверкают золотом, и Саша быстро отодвигается от края дивана, понимая: запахло жареным. — Весь день шарахаешься, как от прокажённого, а тут «Женя»! Несносный мальчишка! — Меркулов надвигается ближе, и Саша вжимается в спинку. — Ни поработать с тобой, ни, — Массивная фигура наклоняется, заслоняя свет лампы. Бордовая окантовка халата горит рыжим, кудри приобретают ослепляющий ореол, и Саша чувствует жаркое дыхание на своём лице, пока Меркулов силится подобрать слова. — Ни чем другим заняться! Паршивец!      Саша не выдерживает и дёргается вперёд, впиваясь в грозно сжатые губы поцелуем. Руками скользит по отворотам халата, крепко хватает у горла и тянет на себя. Кольца стучат о спинку дивана, когда чужие ладони пытаются найти опору у него за спиной, губы раздвигаются, и он быстро скользит в них языком, не давая Меркулову времени передумать.      Быстро гладит изнутри зубы, нёбо, щёки, пытаясь передать всё — и извинения, и нежность, и благодарность. Руками проводит по бокам, обнимая, прижимая ближе, и чувствует, как встаёт чужое колено между разведённых ног.      Сползает бёдрами ниже, притирается и стонет в поцелуй, не в силах сдержаться. Меркулов ведёт в ответ языком, заставляя следовать за собой, отклоняется, ласкает ещё и разрывает поцелуй, смотря прищуренными глазами на умоляющий взгляд Саши.      — Невыносимый, — Хрипло смеётся и наклоняется, прижимаясь губами к шее. По телу будто пускают электрический разряд: Саша стонет ещё раз и сползает ещё ниже. — Сперва смотришь своими большими развратными глазами, умоляя, — Губы шевелятся, заставляя волоски на шее встать дыбом. Мокрый язык быстро лижет кожу, и в ушах начинает приятно шуметь. — А потом нос воротишь. Са-аша, — Он тянет его имя, и Саша только сейчас понимает, что он вернулся на «Ты». — Нельзя же так, я человек пожилой, — Саша нервно хихикает, выгибаясь навстречу, раскрываясь сильнее. — Могу раньше времени кончиться. А ты же этого не хочешь? — Он быстро мотает головой, и Меркулов кладёт руку ему на подбородок, возвращая на место. «Хорошо-о» — опять несётся в голове. — Не хо-очешь. Ведь я могу столько тебе показать, столько с тобой сделать, ты даже не представляешь. — Меркулов широко лижет и коротко прикусывает кожу, и Саша скулит, только потом осознавая, что это он издаёт такой высокий, постыдный звук. — Хочешь, покажу сейчас?      Саша кивает, ощущая приятную тяжесть руки на своём горле. Меркулов разгибается, отстраняясь, и его тут же хочется притянуть обратно.      У Меркулова голодный, животный взгляд. Кажется, что он сейчас набросится и обглодает до косточки, но нет: смотрит ещё одно долгое мгновение и резко встряхивает головой, зарываясь рукой в волосы.      — Иди в спальню, — Хрипло командует он, а Саша всё смотрит на него, загипнотизированный, как кролик перед удавом. Если бы Меркулов захотел проглотить его прямо сейчас, он бы не возражал. — Ложись на кровать и жди меня. Не раздеваться! — Меркулов выставляет окольцованный палец, и Саша бездумно следует за ним глазами. — Я сам.      Саша горит ушами, смотря в удаляющуюся спину этого разгоряченного молодого бога: в гневе Меркулова есть что-то потусторонне-магнетическое, и он рад быть жертвой этих чар. Он встаёт и как в трансе идёт в спальню.      Шторы на окнах открыты, но свет не горит. Голубоватые отблески застыли на стенах, гудят из приоткрытой форточки машины, дует слабый осенний ветер.      Саша проходит глубже: замечает склянки и низкие баночки, расставленные на подоконнике, зеркало на стене, не видное от входа, кровать с незадёрнутым балдахином. В ногах и изголовье — множество разномастных подушек, от по-восточному вышитых до гостиничных шелковисто-гладких. Саша проводит по одной рукой, наслаждаясь лёгким скольжением ткани. Немного потоптавшись, разувается и ложится на покрывало, — всё-таки неудобно в почти уличном на постель — оглядывается на картину: обнажённый юноша ободряюще улыбается.      Стучат домашние туфли, и в комнату входит Меркулов. Со спины его освещает тёплая настольная лампа, а в лицо бьёт холодный уличный свет, и эта двойственность делает его ещё прекраснее. Он мгновение стоит в проходе, сверля его взглядом, и ступает внутрь, прикрывая дверь. Саша сжимает в кулаке покрывало: всё это так таинственно и как-то хрупко одновременно, что он боится вдохнуть лишний раз. Меркулов подходит к прикроватной тумбочке, зажигает на ней лампу и оборачивается к нему. Видимо, понимает что-то для себя и прикручивает ручку, добавляя свет.      Когда он залезает на кровать, Саша пытается потесниться, на что Меркулов тихо смеётся и кладёт руку ему на бедро.      — Са-аша, — Саша не думал, что собственное имя может такое с ним творить. Он тут же замирает и не шевелится, пока Меркулов ведёт ладонью выше по ноге. — Мы будем лежать тут. Вместе. — Он наклоняется к нему и не мигая смотрит в глаза. — И заниматься кое-чем неприличным. Ты это понимаешь?      Саша кивает и для уверенности шепчет пересохшими губами:      — Да. А как мне?..      Он не успевает договорить: Меркулов коротко целует его, одновременно перекидывая ноги через край, ложась сверху. Приятная тяжесть выбивает все мысли из головы, поэтому Саша чувствует облегчение, когда Меркулов, прервав поцелуй, продолжает сам:      — Я подскажу. Лучше б мы в постель залезли, — Он садится на колени, оглядываясь. — Но так тоже хорошо. Нам нужна.. — Меркулов ещё раз придирчиво осматривает подушки, тянется и выцепляет продолговатую голубую, которая заманчиво блестит шёлковым боком в полутьме комнаты. — Вот эта. Подойдёт к глазам.      Он смотрит снизу вверх и улыбается, и Саша заливается краской. Меркулов кладёт подушку рядом с ним, попутно спихивая на пол другие.      — А теперь, — Саша коленями чувствует, как он отодвигается, по-кошачьи прогибаясь в спине. — Самое интересное. — Его голос звучит низким мурчанием, пальцы берутся за узел галстука.      Саша сглатывает, когда костяшки задевают горло, протягивая конец вверх. Меркулов медленно развязывает галстук в обратном порядке, и так странно ощущать, как это делает кто-то другой.      Помятая лента отбрасывается в сторону, взгляд Меркулова прикипает к незастёгнутой пуговице у горла, и так и скользит дальше, пока загорелые пальцы расправляются с остальными. Саше тоже хочется что-то сделать — и перестать гореть ушами, но в чём-то человек бессилен — и он аккуратно ведёт по плечам Меркулова, стягивая халат на локти.      Тот на секунду останавливается и возится у себя за спиной, стряхивая ткань окончательно. Саша перемещает ладони ему на шею, притягивая ближе. Они медленно целуются, сплетаясь языками, и Меркулов дёргает ткань рубашки, потом дёргает ещё раз, и Саша догадывается приподняться, чтобы её снять.      Разрывает поцелуй, быстро стягивает майку, не открывая глаз, и уже тянется обратно, как слышит хриплый шёпот:      — Погоди, я хочу, — Тёплая ладонь ложится ему на грудь, и по телу бегут мурашки. — Посмотреть.      Саша осторожно приоткрывает глаза и видит, как Меркулов жадно смотрит на него, бездумно облизывая губы. Хочется прикрыться, и он даже машет рукой, но его хватают на середине движения и прижимают куда-то к изголовью.      — Не мешай, — Он наклоняется, снова целуя в шею, и Саша выдыхает. — Любоваться. А то покусаю.      Для демонстрации Меркулов быстро прихватывает кожу зубами, и из Саши снова вырывается постыдный скулёж. В груди тонко тянет, и он дёргает бёдрами, ощущая, как медленно нарастает напряжение.      Чтобы как-то отвлечься, он высвобождает руку, на ощупь находя пуговицы домашнего костюма Меркулова, и тоже принимается их расстёгивать. Тот, видимо, найдя удобное местечко между ухом и челюстью, снова и снова кусает и лижет, и у Саши пару раз соскальзывают пальцы.      — Подвинься, — Командует он со вздохом, и Меркулов поднимает голову, недоумённо смотря в ответ. — Я тоже хочу, — Уши горят, но он не готов отступаться. — Посмотреть.      Меркулов усмехается, садится обратно на колени и притворно-лениво стягивает верхнюю часть костюма. Под ней у него белая — а не серая, как у Саши — майка, которая будто светится на фоне загорелой кожи. Её он тоже снимает, изящно выгибаясь в талии.      Саша как завороженный смотрит, как вытягиваются мышцы груди, видит тёмные соски, твёрдые от прохладного воздуха комнаты. Мягкий свет играет на упругих мышцах, и он быстро мажет взглядом по дорожке волос, уходящей в пах.      Покраснев ещё сильнее, он возвращается к лицу Меркулова и видит самодовольную ухмылку. Тот ведёт плечами, — взгляд соскальзывает обратно на грудь — сгибает спину и по-кошачьи крадучись придвигается обратно.      — Растягиваешь удовольствие? — Дразнится он. Саша вместо ответа кладёт руки ему на спину. Мышцы перекатываются под кожей, когда Меркулов снова ложится сверху. — А мне уже не терпится. Приподнимись.      Он не глядя подтягивает подушку ближе, и Саша, не совсем понимая, зачем, с усилием отлипает от покрывала. Подушка ложится ему аккурат под талию, и он возится, устраиваясь удобнее. Пахом задевает пах Меркулова, и тот тихо шипит:      — Чш-ш-ш, осторожнее. — Тёплые руки ложатся ему на бока, согревая, и кожу прошивает электричеством. Меркулов тянется и коротко целует в губы, опуская руки ниже. — Сейчас, сейчас..      Он быстро щёлкает рёмнем, вытаскивая кончик. Протягивает через шлёвки, одновременно раздвигая языком губы, и Саша приподнимает бёдра. Он хочет как-то помочь, но внизу живота уже почти болезненно тянет, а ноги неприятно сводит от напряжения.      Вжикает молния, и Меркулов двигает руками, продвигая штаны вместе с бельём ниже к коленям. Саша шевелит ногами и кое-как сбрасывает их с носками куда-то в пустоту кровати.      Теперь он чувствует себя слишком голым, но Меркулов кладёт руки ему на шею, гладит, спускается к груди, и становится немного спокойнее.      — Хороший, — Мурлычет, отстраняясь. Целует в щёку, в ухо, проводит языком под челюстью, заставляя пальцы на ногах поджаться. — Какой же хороший. И сладкий, — Переходит губами на ключицы, задерживается там, вылизывая косточки и ямку. — Невероятно сладкий.      Уши горят, и Саша смотрит в потолок, не в силах слышать и видеть разом.      — Ты даже не знаешь, какой ты, Саша. — Меркулов переступает ногами, сдвигаясь ему на голени, руками скользит к бёдрам, пока рот выцеловывает рёбра и грудь. Сашины руки соскальзывают ему на голову и бездумно вцепляются в пряди. — Талантливый, отзывчивый, — Саша уже неприкрыто скулит, чувствуя, как в груди сладко и как-то тоскливо сводит от этих слов. — У-умный. — Меркулов прижимается лбом к его животу, притираясь бёдрами и на секунду замолкая. Саша гладит его по голове, и что-то настойчиво ноет у него в том месте, к которому прижимаются губы Меркулова. — Всей ночи не хватит, чтобы рассказать, — Он дышит ему в пупок, и от этого немного щекотно. — Какой ты. Можно, я попробую в другой раз? Сейчас очень хочется узнать, какой ты на вкус.      Меркулов поднимает на него почти невинный взгляд, и Саше хочется ответить и «Да» и «Нет», но молчание тянется слишком долго, поэтому он просто вздыхает и толкает его ниже. Он не знает, что Меркулов хочет делать, но, кажется, сейчас готов позволить всё.      Губы скользят, и Меркулов, сильнее согнувшись в спине, прикусывает место, где бедро соединяется с торсом. Сашу подкидывает на кровати, он сильнее сжимает пальцы на затылке Меркулова и стонет в голос. Ему хорошо и плохо одновременно, и он не знает, что с этим делать, но, надеется, Меркулов разберётся.      Член уже прижимается к животу от возбуждения. Красивая голова сдвигается ниже, пальцы сильнее обхватывают бёдра, и Меркулов мгновение жарко дышит на него раскрытым ртом.      Сглотнув, он прижимается губами к головке, и у Саши темнеет в глазах. Широко лизнув, берёт в рот, обхватывая аккурат у чувствительного местечка. Медленно движется дальше, но Саша хватает его за волосы, вынуждая остановиться.      — Женя-я, — Он хнычет, но мысль об этом даже не успевает сформироваться в мозгу. В голове остаются только отзвуки чужого имени и горячечное марево ощущений. — Погоди.. Не могу..      Меркулов, кажется, ухмыляется — Саша не видит: его дёргает током от резкого движения губ — и выпускает член изо рта.      — Терпи.      Он соскальзывает ладонью к колену — Саша весь как натянутая струна, и потому несдержанно хихикает, когда пальцы проходятся по ямке — и слитным движением закидывает ногу себе на плечо. Саша постыдно раскрыт, и на это он уж точно смотреть не может, поэтому тут же закрывает лицо руками, решая: будь что будет.      Тёплые раскрытые губы ложатся на член, принимая в себя уже наполовину. Во рту мокро и жарко, и так желанно-узко, что Саша сразу же дергает бёдрами, мечтая, чтобы это поскорее закончилось и в то же время не прекращалось никогда.      Губы движутся дальше, вбирая до конца, и Саша стонет всем горлом. Что происходит потом, он помнит слабо: кажется, он всё-таки отнимает руки от лица, видит, как приближается и отдаляется красивая кудрявая голова, замечает контраст загорелой кожи Меркулова и собственной бледновато-белой, стонет ещё, скулит, терзает светлые пряди в пальцах, выгибается навстречу и вжимается обратно, что-то говорит, — или лает? — шепчет и движется, движется, движется.      Под веками взрывается сверхновая. На мгновение в мире есть только он, непрерывный белый шум и умелые тёплые губы.        Он приходит в себя, когда понимает, что неотрывно смотрит в вышитый на подушке восточный глаз. Воздух вокруг раскалился, и каждый вдох — будто в пустыне Венеры. Он медленно разгибается и видит Меркулова в ворохе оставшихся подушек.      Тот прерывисто дышит, прислонившись к столбику кровати. Кружево балдахина покачивается у его лица, прикрытые глаза бездумно смотрят в сторону.      Саша перекатывается на четвереньки и медленно подползает ближе. Из-за всей этой изысканной обстановки, светлых штанов и загорелой груди Меркулов похож на какого-то восточного султана со старинной картины, и Саша чувствует себя наложницей, прокравшейся в покои господина.      Он опирается рукой ему на ногу, и Меркулов смотрит на него мутными глазами. На лбу завиваются мокрые пряди, тонкие губы покраснели и чуть опухли.      — Ты тоже.. уже?.. — Саша опускает взгляд ему между ног и сам видит: нет.      — Нет. — Хрипло отвечает Меркулов. Он садится выше и морщится. — Я.. сам как-нибудь. Спасибо..      — Ну уж нет, — Саша забирается к нему на колени, обхватывая руками голову. Он притягивает его ближе к себе и прижимается к тонким губам, целуя, чувствуя их воспалённый жар. Губы со стоном приоткрываются, и он сразу проникает глубже, проводя языком по языку, наваливаясь всем телом. Крепкие руки с силой обнимают, и он жмётся ближе, скользя ладонями по шее и спине. — Взялся, так учи.      Меркулов мгновение смотрит на него прищуренным взглядом, усмехается и заводит руку за спину, беря его ладонь в свою.      — Хорошо-о. — Проводит пальцы по поясу, заводит за резинку штанов, поддевает бельё. Под подушечками скользят жёсткие волоски, чувствуется жар разгорячённой кожи. — Просто возьми, как себя. И двигай. Медленно.      Саша неуверенно просовывает руку дальше и обхватывает напряжённый член. Меркулов коротко выдыхает ему в губы.      У Саши было «как себя» всего один раз, — попробовал и больше не стал: больно стыдно было после. Вчера Меркулов намекал на что-то подобное, когда советовал «позаботиться», но Саша, если это можно было так назвать, ослушался и лёг спать, неудобно ворочаясь и мучительно краснея ещё час кряду. — но он всё равно вспомнил, что на себе самом у него пальцы смыкались целиком, а на Меркулове оставался небольшой, но ощутимый зазор. Уши мигом загорелись от таких сравнений, он быстро двинул рукой, чтобы отвлечься, но это было ошибкой — теперь у него горело всё лицо от громкого стона Меркулова и его закатившихся глаз.      Саша проводит рукой, как Меркулов и советовал, медленно, от основания до головки, и тот снова стонет и прогибается в спине, ухватываясь рукой за ровный столбик. Саша ведёт ещё и чувствует, как тело под ним бьёт крупная дрожь.      — Поверни.. руку. — Саша слушается, и Меркулов гнётся, как заправской гимнаст. Мышцы на его груди натягиваются ещё сильнее, и Саша не может оторвать взгляд. — Да, та-ак..      Он делает ещё пару вдумчивых, неторопливых движений, и с жадностью следит за приливами удовольствия Меркулова. В груди опять закручивается, но он смотрит ещё и ещё, боясь упустить очередной излом чётко очерченной брови или страдальческий вздох, вырывающийся из покрасневших губ.      После того, как палец Саши неаккуратно соскальзывает под головку, Меркулов протяжно стонет и изливается ему в руку.      Он обессилено откидывается на столбик кровати, и Саша тоже осторожно отодвигается. Меркулов тяжело дышит, прикрыв глаза.      Вытащив ещё липкую руку из чужих штанов, Саша секунду смотрит на неё и чувствует, как снова горят уши. Думать о том, что стало с его собственной липкостью, он отказывается. Он не знает, куда себя деть и что сделать, когда Меркулов хрипло бормочет, не открывая глаз:      — Вытрись обо что-нибудь. — Слепо пошарив рукой по кровати, он вытаскивает из кипы белья белую майку. — Вот.      Сашу передёргивает: он что, с ума сошёл?      — Что? Это же твоя..      Меркулов морщится, и так странно видеть недовольную гримасу после всех выражений, которые успели посетить это красивое лицо в прошедший час.      — Постираю. Не сам, конечно, — Он усмехается, и это уже привычнее. — Но постираю. Не переживай так.      Саша несмело берёт ткань чистой рукой и тщательно вытирает пальцы. Закончив, он аккуратно складывает её стопкой на край кровати, и слышит, как Меркулов фыркает.      — Иди сюда.      Саша переступает коленями и мгновение смотрит на раскрытые загорелые руки. Свет скользит по ним, как вода по рельефу фонтанной статуи, и Саша моргает, стараясь запомнить это мгновение. Юркнув в крепкие объятия, он осторожно обхватывает руками в ответ. Меркулов горячий, как печка. Тёплые губы целуют куда-то в висок. Приятно.      Меркулов отнимает одну его руку и медленно целует сначала пальцы, затем ладонь, переходит на запястье и, прогнувшись, прижимается губами поочерёдно к локтю и плечу, останавливаясь на шее.      — Мой. Весь мой. — Зубы слегка прикусывают, и мурашки бегут по телу.      Уже начинает чувствоваться осенняя прохлада, проникающая сквозь форточку, и Саша ведёт плечами, только сейчас вспоминая, что он вообще-то голый. Он вертит головой, пытаясь найти, чем бы прикрыться. Меркулов, видимо, угадывает его желание и подтягивает к ним свой халат, накрывая  до пояса.      — Жень, ну я же грязный. — Саша морщится и хочет поскорее стянуть с себя дорогую ткань, но окольцованная рука Меркулова удерживает на месте.      — Не грязнее меня. — Он, похоже, твёрд в своём намерении, и Саша недовольно отступает. В конце концов, постель и одежда не его, и если Меркулову охота возиться с грязными тряпками, то на здоровье. — Са-аша, — Тот снова мурчит, и он приподнимает голову. — Мы всё потом постираем и сами тоже вымоемся, обещаю, но можно минуточку полежать спокойно? — Ещё один поцелуй в шею, и Саша беспомощно выдыхает. —  Мне так хорошо сейчас, что прерывать это мыслями о стирке просто бессовестно. А ты же очень совестливый, да, Саша?      У Саши горят уши, и он замолкает, чувствуя короткие поцелуи на согретой дыханием коже.      — Вот и умница. Са-аша, — Мурчание продвигается ближе к уху, и Саша почти бессознательно выгибается навстречу. — Сашенька, Шура, Шурё-ёнок. Как тебя называют друзья?      Саша сипит в ответ:      — Сашенцией, — Он зарывается пальцами Меркулову в волосы и слегка оттягивает его от себя, чтобы начать соображать. — Но я не хочу, — Меркулов уворачивается и возвращается к прерванному занятию, и Саша стонет, крепко стиснув зубы. — Чтобы ты так меня звал.      Меркулов коротко смеётся ему в шею и прикусывает мочку уха, переходя поцелуями на челюсть.      — Да, оперный бас Павла мне не переплюнуть. Хорошо, как же ты хочешь, чтобы я тебя звал?      Саша пытается выудить хотя бы одну связную мысль из той каши, в которую превратился его мозг, проваливается и решает с этого момента говорить всё, что только придёт в голову. Меркулов сам виноват: нечего порядочных людей мучать.      — Сашей, у тебя это, — От целомудренного поцелуя в щёку тонко тянет в груди. Саше начинает казаться, что теперь это его естественное состояние, как у больного астмой. — По-особому выходит.      Меркулов наконец отодвигается и ложится ниже, сдвигая их обоих к подушкам.      — Са-ашей. — Задумчиво тянет, и Саша чувствует себя собакой, заслышавшей хозяйский зов. — Да, что-то в этом есть. Лаконично и в то же время броско.      Саша гладит его по шее, пытаясь унять бешено стучащее сердце, и спрашивает сам:      — А мне как тебя звать? Же-еня, — Взгляд тёмных взгляд скользит по нему, на мгновение отливая жёлтым. — Женечка, Евгеша.      Меркулов неожиданно морщится.      — О нет, только не это. Отвратительная форма, терпеть её не могу. — Саша медленно гладит его по волосам, и Меркулов довольно жмурится, подаваясь за ласкающей рукой. — М-м, давай тоже просто Женя?      Он проводит пальцем у уха и слышит тихий выдох. Ага-а, у кого-то нашлось чувствительное место.      — Же-еня. — Пальцы проводят ещё и ещё, переползая на затылок, и Саша чувствует, как мурашки бегут по Меркуловской шее. — Краса-авец.      — А красавцем можно звать почаще. — Он выгибается в талии, как большая кошка. — Вот это люблю.      Саша коротко смеётся и быстро целует его в губы. Меркулов тут же прижимается ближе и мокро лижет приоткрытый рот. Языки сплетаются и нежно скользят, неторопливо лаская.      Саша чувствует, что из постели они выберутся ещё нескоро. И это к лучшему.