Steps towards

Склад высился над пристанью, его мрачные очертания терялись в ночной тьме. Черные Ящеры заняли свои позиции вокруг здания, готовясь к операции. Их действия были бесшумными, уверенными — профессионализм сквозил в каждом шаге. Акутагава всю неделю был где-то далеко, и Ацуши не знал, где именно. Не спрашивал. Не искал. Он радовался этому. После того вечера, после того, как понял, он избегал брюнета осознанно. Старался не попадаться ему на глаза, не оставаться с ним в одной комнате. Это было проще, чем раз за разом наталкиваться на напоминание, что теперь он с Хигучи. Гин тоже почти не появлялась. Когда она всё же проходила мимо, то смотрела на него странно — слишком внимательно, слишком испытующе. Будто проверяла, не сбежал ли он, не забыл ли про данное ей обещание. Он мог бы спросить у Чуи. Но не стал. Чуя в последнее время был занят — целыми днями, целыми ночами. Их разговоры сводились к коротким перепискам и урывкам звонков, в которых Накахара всегда звучал хрипло от усталости. Ацуши спрашивал только о том, как он себя чувствует. О том, куда бы ему хотелось сходить, когда он вернётся домой. Только не о нём. Он пытался жить дальше. Сейчас он стоял в стороне, наблюдая за суетой команды, и чувствовал, что ему здесь не место. Раньше он пытался наладить контакт. Думал, что должен. Что в этом его роль, его миссия — объединить команду, помочь Акутагаве наладить отношения с окружающими. Но теперь Акутагава прекрасно ладил с окружающими и без него. Теперь вся команда, включая самого брюнета, сплотилась в ненависти против оборотня. И только Чуя… только он остался рядом. А эта миссия… Она была другой. Серьёзнее. Опаснее. Враг был эспером, и его способность, его катана — они были пугающе похожи на Фукучи. Мысли Ацуши зациклились, сжались в ком тугого ужаса. “Что если всё повторится? Что если Акутагава снова сделает это — пойдёт вперёд, бездумно, самоуверенно, как всегда? Что если снова решит, что может победить любой ценой? Что если снова станет доказывать, что он сильнее всех? Что если…Что если он снова умрёт?” Мир вокруг стал чужим, плоским, далёким. В ушах звенело. В груди давило. Ацуши судорожно втянул воздух, но дышать всё равно было трудно. Собственные руки, которыми он по-привычке обхватывал плечи, ощущались холодными, будто мертвыми. И именно в этот момент он почувствовал чужое присутствие. Резкий холодок по позвоночнику. Он понял, что не один. Акутагава был рядом. В шаге от него. Где бы мафиози ни пропадал всю неделю, это место явно оставило на нем отпечаток измотанности и чего-то темного, давящего, словно тяжелый запах мертвечины в сыром склепе. Брюнет двигался уверенно, его взгляд был холодным, жестким. Не гнев, не презрение — что-то иное. Более острое, более опасное. Как острие ножа, приставленное к горлу, но еще не вонзившееся в плоть. Ацуши напрягся, когда тот подошел слишком близко. Молча отступил на шаг, сохраняя между ними безопасную дистанцию. — Джинко, — голос Акутагавы нарушил тишину. Он был ровным, отстраненным, но в нем чувствовалось нетерпение. — Ты так и собираешься стоять здесь, дрожа от страха? Ацуши глубоко вдохнул, стараясь не выдать своей нервозности. Но воздух был густым, тяжелым, словно смоченным кровью. Он видел перед собой не пристань, не мафиози в шаге от него. Перед глазами стоял другой Акутагава. Тот, что истекал кровью в ясный солнечный день, захлебывался собственной жизнью, глядя прямо в его глаза. Тот, что умирал на борту лайнера, разорванный вспышкой способности человека с катаной. Тот, чьё дыхание становилось всё более хриплым, надтреснутым, захлебывающимся. Тот, в чьих глазах угасал свет, пока алая струя вытекала из-под его пальцев, стекая по шее, капля за каплей растворяясь в солёной воде. Ацуши кричал, но крик тонул в реве волн и в глухом стуке сердца. Он видел, как последние капли жизни утекают вместе с кровью, как тёмные глаза Акутагавы медленно затухают, становятся пустыми, мертвыми. Он был в шаге. Он был так близко. И не успел. “Что если он снова умрет…?” Пальцы сжались в кулак. Тело было то ли слишком легким, то ли слишком тяжелым — невыносимо чужим, словно он вот-вот упадет, если сделает неверное движение. — Я просто хочу убедиться, что Вы понимаете, насколько это серьёзно, — тихо сказал он, заставляя голос звучать ровно. — Один из эсперов очень хорош. И он успел забрать свое оружие до того, как мы сюда приехали. Акутагава фыркнул. — Ты всё ещё думаешь, что мне нужны твои советы? — Я просто хочу, чтобы Вы были осторожны. “Что если он умрет?” Ацуши раздражённо выдохнул, скрестил руки на груди. — Идти одному было бы не самым разумным решением со стороны мафиози, — бросил он. А затем, почти не задумываясь, добавил: — И Дазай-сан бы такой самодеятельности не одобрил. Он знал, что эта фраза сработает. Но Акутагава даже не вздрогнул. Его глаза чуть сузились, но в них не мелькнуло ни привычного напряжения, ни привычной жажды признания. Только холод. — Хватит приплетать Дазай-сана каждый раз, когда ты пытаешься придать своим словам веса, Джинко. Что? Ацуши резко поднял взгляд. Что-то дрогнуло внутри — раздражение, разочарование, страх. Он привык к тому, что стоило только произнести “Дазай-сан”, и Акутагава невольно реагировал, становился осторожнее, сдержаннее. Но сейчас — нет. Акутагава смотрел прямо на него, словно пытаясь прочитать в его лице что-то недосказанное. — Если ты так беспокоишься, можешь пойти со мной, — холодно бросил он. Он развернулся к складу, двинулся вперед. И в этот момент что-то оборвалось. “Он умрет.” Мысль ворвалась в голову и больше не уходила. Он умрет. Как в тот раз. Снова. Ацуши не мог дышать. Что, если кровь хлынет из разорванного горла, если серые глаза медленно потухнут, если последние капли жизни сольются с солёной водой под его ногами? Что если он даже не успеет его поймать? Что если снова не сможет ничего сделать? “Нет.” Он не может этого допустить. Тело само двинулось вперед. Он не думал. Он просто оттолкнул Акутагаву в сторону и бросился первым. Свет луны, пробивающийся сквозь прорехи в облаках, отразился в его глазах — золотисто-пурпурных, горящих яростью. Мгновенный рывок — и он исчез в темноте склада, растворившись в ночи. Акутагава застыл, ошеломленный, глядя ему вслед. Белоснежный хвост мелькнул у входа — и исчез за дверью. — Идиот, — прошипел мафиози, хмурясь. Они должны были войти вместе. Они должны были работать вместе. А этот тупой кошак… Акутагава шагнул вперёд, не заботясь о том, что теперь он на виду у возможных противников внутри здания. Сейчас важнее было другое. Брюнет зашел в приоткрытую дверь склада, осматривая зал. Склад встретил его кровью. Акутагава знал, что найдёт здесь что-то подобное. Должен был знать. Но, когда он сделал шаг внутрь, когда глаза привыкли к полумраку, а воздух заполнил лёгкие тяжёлым, влажным запахом — всё это на миг сбило его с шага. Кровь растекалась по полу, просачивалась в трещины бетона, оставляя застывшие в тишине следы когтей. Люди были мертвы. Но это не было просто убийством. Они были разорваны. Некоторые — почти до неузнаваемости. Порванные мышцы, рассечённые жилы, изломанные суставы. На тех, кто ещё не остыл, в последних судорогах подрагивали пальцы. Слишком быстро. Слишком много. Кого-то словно схватили зубами и разорвали пополам. Кто-то умер, не успев понять, что уже мёртв. Акутагава поднял взгляд. На металлической балке, куда почти не доходил свет, стоял Ацуши. Свет луны отражался в его глазах мерцающим золотом, подсвечивал чуть прижатые уши, его белый хвост лениво ударил по металлу. — Эспер… оказывал сопротивление. Голос оборотня был тихим, почти отстранённым. Но что-то в этом тоне было неправильным. Акутагава провёл взглядом по залу ещё раз. Здесь не было следов серьёзной битвы. Здесь не было борьбы. Только бойня. Только растерзанные тела. И слишком спокойный голос Ацуши, который всё ещё смотрел на него сверху вниз, почти не моргая. Что-то тёплое капнуло на его запястье. Акутагава склонил голову. На его руке — густая, тёмная капля. Он медленно поднял взгляд выше. На балке, чуть выше того места, где стоял Ацуши, что-то висело. Нет. Кто-то. Оторванная голова эспера — с пустыми, застывшими глазами, с искорёженной гримасой боли — всё это время смотрела прямо на него. Акутагава почувствовал, как скулы чуть напряглись. Он молча встретился взглядом с оборотнем. — Сопротивление? Его голос прозвучал спокойно, но в этом спокойствии чувствовался яд. — И каким образом он успел оказать такое яростное сопротивление за те пару секунд, что ты здесь находишься, Джинко? Звериные губы едва заметно изогнулись в болезненно-недовольной ухмылке. Ацуши спрыгнул вниз. Приземлился так легко, что даже кровь на его когтях дрогнула едва заметной вибрацией. И всё же она капнула. Оставила алый след на бетоне. Оборотень выпрямился, его хвост плавно качнулся за спиной, но взгляд — усталый, странно отрешённый — оставался прикован к Акутагаве. — В любом случае, дело сделано, — его голос был глух, но в нём звучало раздражение. Он развернул ухо в сторону, чуть склонил голову, словно не хотел слушать возможные упрёки. — Если Вы хотели пожаловаться, что я испортил Вам настроение — записывайтесь в очередь. Ацуши стоял неподвижно, но это не было спокойствием. Всё в нём было натянуто, как струна: напряжённые плечи, чуть подрагивающий хвост, когти, нервно сжимающиеся и разжимающиеся, будто готовые вцепиться в глотку при первом движении. Он следил за каждым шагом Акутагавы, но в его взгляде было что-то неестественное — не сосредоточенность, не злость. Осторожность. Нет, хуже. Страх. Акутагава замер, и что-то в этой позе, в этом взгляде оборотня всколыхнуло в нём смутное воспоминание. Он уже видел Ацуши таким. Не здесь. Не сейчас. А в тот день, когда они оба потеряли свои способности. Тогда Ацуши стоял перед ним с пистолетом в руках — и эти руки дрожали. Тогда он так же выпрямлял спину, так же поджимал губы, пряча дрожь, так же сжимал зубы, словно пытался убедить себя, что сможет нажать на курок. Тогда он смотрел так же, как сейчас — глазами, в которых смешались паника и отрешённость, как у загнанного зверя, который вынужден нападать, потому что отступать больше некуда. Тогда он боялся. Сейчас… — Ты… боишься. Меня?.. — Акутагава не осознавал, что произнёс это вслух. Голос его был глухим, почти чужим. Ацуши дёрнул ухом, коротко, будто отмахиваясь. Едва заметный нервный жест. Его губы дрогнули в тени чего-то похожего на усмешку, но когти остались наготове. Акутагава медленно выдохнул. Никаких слов не нужно. Ацуши боялся его. Так же, как тогда. Боялся до такой степени, что предпочёл утопить этот страх в чужой крови, чем снова оказаться с ним рядом. Напряжение между ними было почти осязаемым, словно туго натянутая нить, готовая лопнуть от малейшего движения. Акутагава стоял, не делая больше ни шага. Его пальцы медленно сжимались в кулаки, дыхание стало рваным, а в груди расползалась какая-то глухая, разъедающая боль. Почему? Почему это осознание ранит его так сильно? Почему оно цепляется за его ребра, раздирая нутро ледяной, острой тоской? Перед ним складывалась мрачная, пугающая своей ясностью картина. Последние недели выстраивались в единую цепь: отстранённость Ацуши, его попытки избегать разговоров, паническое бегство на пристани, когда Акутагава увидел его слёзы. Всё это наконец приобретало смысл. Единственное, чего он не мог понять — почему. Да, он был с ним резок. Но разве это что-то новое? Раньше Ацуши терпел его раздражённость, иногда даже отвечал тем же. Они срывались друг на друга, кидались словами, как оружием, но всегда возвращались к равновесию. Почему теперь оборотень ведёт себя так, будто любая их встреча — пытка, от которой хочется сбежать? Не было никаких веских причин. Кроме… Чуя. Мысль ударила, как хлёсткий порыв ветра, и Акутагава резко сжал кулаки. Чуя, который почти наверняка встречался с Ацуши. Который имел на него влияние. С того момента, как Накахара стал таскать оборотня с собой на встречи, стал уделять ему слишком много внимания, что-то в их хрупком равновесии пошло под откос. Могло ли быть так, что Чуя настроил Ацуши против него? Что, глядя в глаза, говорил ему одно, а за спиной — совсем другое? Не просто встречался. А решил сделать так, чтобы Акутагава больше не мог даже находиться рядом. Не мог увидеть Ацуши. Не мог с ним поговорить. Чуя отослал его на целую неделю. Подальше от Ацуши. Могло ли это быть только началом? Мог ли Накахара собирался отнять у него этого глупого, упрямого кошака насовсем? И что, Акутагава просто позволит? Просто смирится? Не сможет даже спросить? Узнать, действительно ли Ацуши собирается уйти? Бросить его? Озарение накатывает, как удар, и перед глазами вспыхивает воспоминание. Сырой холодный переулок. Тусклый свет фонаря, который вот-вот перегорит. Ему четырнадцать, и он слишком слаб, чтобы тащить тело друга, но всё равно цепляется за его окровавленную руку, будто так сможет его спасти. — Вставай. Ну же, давай. Голос срывается, но он упрямо продолжает, словно может разбудить мёртвого. Но тот ребенок не шевелится. Чуть дальше — ещё одно тело. И ещё. Маленькие, худые, искалеченные, с неподвижными глазами, глядящими в темноту. Он был с ними всего пару часов назад. Он знал их всю жизнь. Он видел, как они смеялись. Как играли. Как делили украденную еду. Теперь они не дышат. Он остался один. Холод сжимает грудь, и ему хочется кричать. Но кому он нужен, этот крик? Никто не придёт. Он сжимает зубы и просто отпускает руку друга. Отпускает, потому что бессилен. Как сейчас. Акутагава медленно выдохнул и, не отводя взгляда от оборотня, сделал шаг вперёд. — Джинко… — тихо, но жёстко. В этом слове — требование. Ацуши чуть заметно дёрнулся, но не ответил. Лёгкое движение плеч, едва уловимое напряжение мышц — и он готов был сорваться. Сбежать. — Не смей, — голос выходит холодным, но за ним — не просто раздражение, за ним отчаяние, которого Акутагава даже не осознаёт. Но Ацуши уже двигался. Практически бесшумно он метнулся в сторону, его движение было быстрым, словно порыв ветра, что едва заметно коснулся щеки Акутагавы. Тонкая, ускользающая тень. Ацуши исчезает, и Акутагава остаётся стоять. Как тогда. Как в тот день, когда понял, что остался один. Только тогда это был конец. А сейчас… Он не знает. Это ещё не конец, или уже?