Steps towards

Акутагава остался стоять на пристани, глядя вслед уходящей Хигучи, пока её силуэт не растворился в полумраке улиц. Лёгкий ветер тянул с моря сырой прохладой, но не приносил облегчения. Он будто бы раздувал внутри него ещё больший пожар — едкий, душный, нестерпимый. Ревность и злость не утихали. Наоборот. Они сжимались вокруг него ледяными когтями, проникая глубже, цепляясь за рёбра, за горло, за мысли. Ацуши… Он всегда слишком добр к другим. Слишком доступен. Слишком… неосторожен. Он ведь пошёл следом за Чуей, когда тот сказал ему пару хороших слов, позвал в кафе? Он ведь позволил этому рыжеволосому ублюдку поцеловать себя, обнять, задержать ладонь на своей талии? Что если с Хигучи было так же? Что если с кем-то другим было так же? Или нет. Или было что-то большее. С кем-то другим. Не с ним. Не с Рюноске. Что, если прямо сейчас — в этот самый момент — его Ацуши был с кем-то другим? Эти мысли, словно заколдованное колесо, крутились в его голове, отравляя каждую секунду. Он чувствовал, как тонет. Как вязкая, маслянисто-чёрная зависть заполняет лёгкие. Как тёмная вода отчаяния сжимает грудь, вытягивая из него воздух, мысли, само ощущение реальности. Как пустота вокруг вдруг становится нестерпимой. Словно весь мир исчез, оставив его одного в этой непроглядной тьме. И самое страшное — Ацуши не было рядом. Он не был здесь. Не был с ним. Если бы он узнал… Если бы хоть кто-то осмелился приблизиться к Ацуши, говорить с ним, смотреть на него так, как не должен, — это стало бы концом для того, кто осмелился позариться на этого чертова кошака. — Твою мать, — прошептал он себе под нос. Его голос дрожал, а пальцы бессознательно сжимались на висках, будто пытались сдержать бурю, которая уже вырывалась наружу. Резко разворачиваясь, Акутагава направился прочь от пристани. Его шаги были быстрыми, почти нервными, но спина оставалась прямой, как будто он пытался скрыть хаос, бушующий внутри. Он знал, что не может больше так жить – его сердце билось, как сумасшедшее, и он почти слышал, как оно кричало: «Я не могу так больше жить…», но эти слова растворялись в реве эмоций. Его планы на вечер, всё, что он себе намечал, теперь разлетались на куски. Всё теряло смысл. Осталась лишь одна цель. Только одно желание, сжимающее его сердце до боли – его Ацуши. Офис порта был недалеко, но дорога туда казалась вечностью. Он вошёл, не замечая, как двери хлопнули за его спиной, и направился в свой кабинет. В груди пылала злость – не на Хигучи, не на Джинко, даже не на себя. Это было нечто примитивное и невыносимое, чувство, которое требовало немедленного выхода, которое он не мог контролировать. Закрыв дверь, он бессильно рухнул в кресло и сжал виски ладонями, пытаясь хоть немного привести себя в чувство. Но как он мог успокоиться, если его собственная жизнь больше не принадлежала ему? Если его душа и разум растворились в этом безумном хаосе, став пленниками мысли, что он потерял всё? Ему нужно было увидеть его. Сейчас. Услышать его голос. Почувствовать, что он здесь, рядом. Что он никуда не уходит, не обманывает, не собирается предать при первой же возможности. Он должен был убедиться, что его Ацуши принадлежит только ему. Всегда будет принадлежать только ему. Остальное могло подождать. Телефон дрожал в его руке. Пальцы соскользнули на третьей цифре. Он остановился, раздражённо стёр их и начал заново. Сердце гулко билось, отдаваясь болью в висках. Набрав номер, он прижал трубку к уху, вслушиваясь в монотонные гудки. Один. Второй. — Рюноске? — голос Ацуши прорезал тишину. Тёплый, спокойный. На мгновение всё внутри Акутагавы сжалось. Это спокойствие. Как он мог звучать так спокойно, когда сам Акутагава задыхался в этой тьме? — Приди в офис. Сейчас же, — голос был сухим, хриплым, будто его горло сжимало что-то невидимое. — Что-то случилось? — обеспокоенный вопрос. Акутагава почувствовал, как в груди вспыхнуло раздражение. Это звучало так, будто Ацуши сомневался, будто не понимал. — Просто приди! — он рявкнул так резко, что сам почувствовал, как в груди что-то рванулось, как будто порвалась нить, удерживающая его в этом мире. Бросил трубку, швырнув телефон на стол. Глухой стук раздался слишком громко в тишине кабинета. Акутагава застыл, сжав виски ладонями. Он пытался контролировать дыхание, но каждое движение казалось тяжёлым, словно воздух стал вязким. Белый свет ламп резал глаза, казался слишком ярким, как скальпель, рассекающий реальность. Сердце колотилось так сильно, что его удары ощущались всем телом, насквозь. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, десять. Когда дверь открылась, брюнет даже не сразу поднял взгляд. Ацуши стоял в дверях, освещённый тусклым светом. Его глаза были усталыми, но живыми, тёплыми. Совсем не такими, как у Акутагавы. Блондин молча подошёл, не раздумывая, не колеблясь, и мягко опустился на колени перед мафиози. Его взгляд был внимательным, чуть грустным, полным какого-то тихого понимания. Тёплые пальцы осторожно коснулись рук брюнета, мягко скользнули по запястьям. Акутагава вздрогнул — едва заметно, но не отстранился. — Рюноске… что случилось? Разговор с Хигучи прошёл плохо? Голос Ацуши — спокойный, добрый, пропитанный беспокойством — пробил брешь в глухой, бешеной злости, заполнявшей старшего парня. Он поднял на него взгляд — безнадёжный, уставший. — Да, — тихо произнёс он, с трудом сдерживая дрожь. — Она сказала кое-что ужасное. Жалоба, обида. На мгновение его голос звучал почти по-человечески, почти уязвимо. Но в следующую секунду всё изменилось — в интонации скользнуло нечто тёмное, неотвратимое, как рваный разрез в гладкой ткани. — Что было между тобой и Хигучи, пока меня не было? Голос Акутагавы был низким, глухим. В нём не было обвинения. Только что-то напряжённое, тяжелое, как воздух перед грозой. Ацуши опустил ушки, и в его фиалково-золотых глазах вспыхнуло горькое понимание. Голос его был тихим, словно шелест далёкого прибоя, когда он начал: — Была одна неприятная ситуация. Он сделал короткую паузу, словно пытаясь собрать воедино разбросанные воспоминания. — Она унизила меня, выставила на посмешище перед всеми. И это… это было для меня тогда последней каплей. Слишком… больно. Акутагава задержал дыхание. Эти слова оказались совершенно не тем, что он ожидал услышать, и их звучание сбивало его с толку. Он отвёл взгляд, сделав глубокий, мучительный вдох. — Я сорвался и сбросил её с пирса, — продолжил Ацуши. Голос его звучал искренне, но обречённо, как признание в неизбежности утраты. — Я, может быть, извинюсь перед ней позже. После короткой паузы он снова поднял взгляд на Акутагаву, и в его интонации проступила странная, почти горькая решимость. — Есть кое-что, за что я уже давно хочу извиниться перед Вами, Рюноске, — тихо произнёс он. В этих словах слышались не только вина и покорность, но и тихая, болезненная решимость, которая, как последний луч света, пыталась прорваться сквозь мрак прошлого. В ярком, искусственном свете ламп, заполнявшем офис, Ацуши на мгновение закрыл глаза, словно собираясь с мыслями. Когда он заговорил, его голос звучал тихо, но пронзительно ясно, и в каждом слове чувствовался вес вины и сожаления. — Вы помните тот день на «Моби Дике»? — начал он, не отводя взгляда от Рюноске. — Когда Вы пришли забрать мою жизнь. Акутагава застыл. Его лицо стало неподвижным, словно застывшей маской. — Тогда… — продолжил Ацуши, опустив глаза. — Когда Дазай-сан приказал мне выбросить коммуникатор за борт, я даже не думал о том, каково это для Вас. Он тяжело вдохнул, и его плечи едва заметно дрогнули. — Всё, что я видел перед собой в тот момент, — это человека, который пришёл убить меня. Холодного. Жестокого. Исполненного ненависти и желания стереть меня с лица земли просто потому, что… — он замялся, подбирая слова. — Просто потому, что Дазай-сан спровоцировал Вас. Задел Вашу гордость. Сыграл на том, как Вы к нему относитесь. Рюноске молчал, но в его взгляде уже горело недовольство. Он не перебивал. — И я не думал… — Ацуши слегка прикусил губу, напряжённо сжимая руки. — О том, что чувствовали Вы. О том, насколько больно Вам было понимать, что Вас снова обманули. Грудь сжалась от воспоминаний. Картина стояла перед глазами так же ясно, как тогда: Акутагава, искажённый гневом, рвущийся к нему, его дыхание, прерываемое кашлем, кровь, расцветающая на белой ткани. И слова. Слова, которыми Дазай легко, почти небрежно ломал человека перед ним, даже будучи на расстоянии в десятки километров, на расстоянии в годы жизни. — Мне… жаль, — голос Ацуши стал тише, едва слышным в гнетущей тишине кабинета. — Жаль, что я не понял этого раньше. Позволил втянуть себя в то, как пользуются Вашими слабостями, убивая веру в Вашу силу. Рюноске продолжал молчать. Его выражение не менялось, но воздух в комнате вдруг стал густым, почти осязаемым. Тяжёлым. Ожидающим. Ацуши глубоко вдохнул, словно собираясь с духом, и продолжил: — Но теперь… теперь, зная Вас как человека, — он поднял взгляд, и в его глазах читалось искреннее сожаление, — я понимаю, что это был жестокий, низкий поступок. Он слегка склонил голову, его волосы упали на лицо, но он не отвёл взгляда. — Сейчас я понимаю: единственное правильное решение, которое я мог принять тогда, — это подойти к Вам. Просто подойти и… отдать этот чёртов коммуникатор Вам в руки. Рюноске вздрогнул. В его глазах мелькнула целая буря эмоций — от шока и горечи до злости, но злость эта не была направлена на Ацуши. — Отдать мне… в руки? — повторил он медленно, его голос сорвался на шёпот. — Да, — твёрдо ответил Ацуши. — Потому что даже тогда Вы заслуживали большего, чем быть пешкой в игре Дазая. Что-то в этих словах сломало тишину между ними. Рюноске чуть приоткрыл губы, будто хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Его руки сжались в кулаки, но гнев, который обычно находил выход через злость, в этот раз растворился в неподвижном воздухе офиса. Вместо него на лице Акутагавы появилось нечто иное — смесь боли и ошеломления, словно он впервые услышал что-то, чего не ожидал никогда. Несколько долгих секунд, наполненных напряжением, он лишь смотрел на склонённого перед ним Ацуши, разглядывая его, будто пытаясь понять, насколько искренни его слова. Резкий свет ламп отбрасывал острые тени на его лицо, подчёркивая остроту скул, делая взгляд ещё более невыносимо тяжёлым. — Это последнее, что я ожидал сегодня услышать от тебя, Джинко, — наконец произнёс он, голос его звучал низко, хрипло. Он чуть подался вперёд, его пальцы коснулись рук Ацуши. Движение было медленным, осторожным — будто сам Акутагава не понимал, зачем делает это. Но после он, словно решившись, мягко коснулся подбородка Ацуши, заставляя его поднять голову. Их взгляды встретились. — Это… откровение важно для меня. В глазах Рюноске промелькнул странный блеск, и он наклонился чуть ближе. Лишь считаные сантиметры отделяли их теперь. — Но, — голос его опустился до шёпота, в котором сквозила опасная, холодная уверенность, — если ты заговорил об этом, чтобы переключить моё внимание… Он едва заметно улыбнулся — без тени тепла, лишь с предвкушением чего-то неизбежного. — Это не сработает, Ацуши. Ацуши чувствовал, как взгляд Акутагавы теряется в темноте. Всё ещё такой близкий, но уже где-то далеко, за пределами этой комнаты. Серебристо-серые глаза брюнета блестели в резком свете ламп, но отражали в себе что-то холодное, недоступное. Океан тьмы. Слова искреннего сожаления, раскаяния, признания своей неправоты в попытке утешить — они упали туда, в этот океан. Утонули, почти не оставив следа. Дазай предупреждал его. Для таких, как Акутагава, нет надежды. Нет смысла в словах поддержки или понимания. Они не доходят, не остаются, не меняют ничего. Дазай был почти прав. Но не совсем. Акутагава услышал. Пусть на миг, пусть всего на одно короткое признание — “Это откровение важно для меня.” — но он услышал. А потом тут же, слишком быстро, оттолкнул это, вытеснил чем-то другим. “Если ты заговорил об этом, чтобы переключить моё внимание… Это не сработает, Ацуши.” Он смотрел сквозь него, думая о чём-то ещё. Он говорил, но смысл был не в словах, а в том, что оставалось за ними. «Ты сказал важное, но мне сейчас нужно другое.» Это было похоже на отчаяние. Ацуши вдруг стало больно. Больно оттого, что он не понимал, что именно нужно Акутагаве. Потому что не мог просто взять и отдать это, не мог протянуть руку и сказать “Вот. Возьми.” А ему хотелось. Хотелось, чтобы его слова не просто звучали. Чтобы они оставались. Чтобы могли что-то исправить. Чтобы Акутагава смотрел не в темноту, а на него. Видел его. Ацуши медленно поднял руку, почти неосознанно, и накрыл запястье Акутагавы, всё ещё лежащее на его подбородке. Эти тонкие, бледные пальцы были такими холодными. Ему хотелось согреть их. Взгляд брюнета потемнел, и в уголках его губ мелькнула едва заметная усмешка — больше похожая на тень. — Хотя… наверное, я должен быть благодарен Дазай-сану за тот случай с коммуникатором, — произнёс он негромко, словно размышляя вслух. — Ведь благодаря тому поступку ты выжил. Его пальцы застыли на мгновение, затем мягко, почти осторожно, соскользнули к шее блондина. Движение не было угрожающим, но в нём чувствовалось напряжение — тёплое, будто наполненное искрящейся энергией. — Сейчас ты здесь. Рядом со мной, наконец-то, — его голос стал ниже, чуть мягче, срываясь на бархатистый тембр. Акутагава слегка наклонил голову, разглядывая Ацуши с тёмным, пристальным вниманием, словно видел его впервые, словно пытался запомнить каждую деталь. На его лице промелькнула тень иронии, но за ней скрывалось что-то глубже — что-то мрачное, почти болезненное. — Разве мы могли представить полгода назад… что всё придет к этому? Он говорил всё тише, голос постепенно срывался на шёпот. — Ты сидишь передо мной на коленях, просишь прощения. А я… Акутагава замолчал. Его взгляд скользнул вниз, и он вдруг осознал, что Ацуши покорно опирается ладонями на его колени. Тепло чужих рук прожигало его сквозь ткань, заставляя дышать чаще, заставляя тело откликаться прежде, чем он успевал осознать это. Что-то внутри Акутагавы дрогнуло. Он не думал о прощении. Он не думал о словах. Только о том, как легко Ацуши принял его прикосновение. Губы брюнета тронула слабая, безжизненная улыбка — слишком поздно, слишком бессмысленно пытаться притворяться, что он этого не хочет. Его рука сжалась на чужом горле, чуть сильнее, чем следовало бы, — не угрожая, но удерживая. Он чувствовал под пальцами тонкую, живую, горячую кожу. Он ощущал нестерпимое желание — жгучее, животное, такое же отвратительное, как и естественное. — А я думаю совсем не о твоих словах, Ацуши, — выдохнул он, и уголки его губ дрогнули в безжизненной, пугающе тихой улыбке. Презрение к самому себе ударило, как плеть. Этого не должно было быть. Он не должен был этого чувствовать. Но Ацуши был слишком близко, слишком доверчив, слишком послушен. — Если Вы сейчас думаете не о моих словах… — голос Ацуши был тихим, но напряжённым, словно натянутая до предела струна. Он чувствовал, как внутри всё сжимается, сердце билось слишком быстро, но отступать уже было поздно. — Возможно, Вы хотите, чтобы я извинился перед Вами… как следует? На его губах мелькнула едва заметная улыбка — не кокетливая, не смиренная, а растерянная, будто он сам не был уверен в том, правильно ли делает. Но слова уже были произнесены, зависли в воздухе между ними, и от их звучания что-то неуловимо изменилось. Ацуши сам удивился, что позволил себе сказать это вслух, но уже не мог взять слова обратно. Он не пытался исправиться, не пытался отступить. Они оба прекрасно понимали, что он имел в виду. Акутагава чуть прищурился. В его взгляде появилось что-то тёмное, опасное — но не только. В уголках губ промелькнула тень удовлетворения, как будто Ацуши только что сказал то, что он ждал, но никогда не позволил бы себе потребовать вслух. — Может быть, — коротко ответил он, и голос его прозвучал на удивление мягко. Слишком мягко. Ацуши знал, что за этой мягкостью скрывается что-то хищное, подавляющее, но именно это и было самым страшным — он знал, и всё равно продолжал смотреть в глаза Акутагаве, не отводя взгляда. Ацуши двинулся вперёд медленно, словно сквозь вязкую, тягучую тьму. Его дыхание сбилось, плечи едва заметно дрожали, но он не остановился. Он видел, как замер Акутагава, как его свинцовые глаза расширились в непонимании, но не позволил себе ни секунды сомнения. Губы коснулись губ — несмело, осторожно, будто Ацуши боялся разрушить хрупкое равновесие между ними. Тепло, нежное и пугающее в своей естественности, пронзило их обоих. Это не было поцелуем желания или похоти — лишь прикосновение, лёгкое, как сладкое облако, но невыносимо чувственное. Акутагава замер. Он не мог… не должен был это ощущать. Невозможно. Невероятно. Неправильно. Но вот он здесь — ощущает мягкость губ оборотня, слышит его тихий, сбивчивый вдох, ловит на себе взгляд, в котором нет страха. Ацуши… первый. Он сделал это сам. Добровольно. И это сбивало с толку сильнее, чем всё, что Акутагава мог бы ожидать. В его голове шумело, но когда тёплые пальцы скользнули вдоль его плеч, что-то внутри откликнулось с неожиданной силой. Тихий, едва слышный стон сорвался с его уст. Он закрыл глаза и вцепился в Ацуши, запуская пальцы в мягкие волосы, не позволяя ему отстраниться. Тепло пробралось внутрь, в самую глубину, туда, где раньше была только беспросветная тьма. Оно заполняло её, выжигая, отравляя чем-то, от чего хотелось содрогнуться. Это не должно было случиться. Он не должен был этого хотеть. Но стоило Ацуши только коснуться его, и вся логика, весь страх, всё отвращение к собственной слабости рухнули. Ацуши оставался рядом, позволял ему диктовать ритм, не пытался отстраниться, не пытался бежать. Его прикосновение — мягкое, осторожное — было здесь, рядом, внутри. Он не отвергал. Не боролся. Просто принимал. Когда они отстранились, тишина между ними была слишком осязаемой, почти давящей. Акутагава смотрел на Ацуши так, словно не мог осознать, что только что произошло. Его дыхание сбилось, руки оставались на месте, как будто он не решался убрать их, будто боялся, что этот момент рассыплется в пыль, если он ослабит хватку. Взгляд брюнета был тяжёлым, до боли личным, и, когда он заговорил, его голос прозвучал хрипло, срываясь на полушёпот: — Ты… Словно каждое слово было для него испытанием. — Ты правда… Он замолчал, не в силах договорить. В груди что-то сжалось, слишком острое, слишком живое. Его пальцы скользнули по щеке Ацуши, замирая. Этот жест не был преднамеренным — скорее, инстинктивным. Он смотрел на него так, будто пытался запомнить каждую черту, впитывая в себя эту близость с болезненной настойчивостью. Будто жадно тянулся к тому, чего никогда не должен был касаться. — Почему… ты это сделал? — Его голос дрогнул, в этом вопросе не было ни гнева, ни осуждения, только просьба — объясни. Ацуши чуть вздрогнул от этих слов, но не отстранился. Его взгляд опустился, фиолетово-лимонные глаза мерцали в холодном свете, отражая целую палитру эмоций. — Потому что я хотел, — его голос был мягким, почти пронзительным в своей простоте. — Хотел быть ближе к Вам, Рюноске. Грусть, нежность, что-то неуловимо хрупкое звучало в этих словах. Акутагава вздрогнул, его пальцы сжались в ткани одежды Ацуши, как будто он пытался удержаться за реальность, за этот момент, за тепло, которое казалось чем-то невозможным. Он закрыл глаза, позволяя себе забыться хотя бы на миг — на один короткий, украденный миг. В груди что-то сжалось слишком болезненно, и внутри него закрутилась воронка тревожных мыслей: А что, если это не навсегда? А что, если это слабость? А что, если он делает это из жалости?.. Эти сомнения вспыхнули резко, как пламя, но он подавил их с яростью, которую едва ли мог выразить словами. Он не хотел думать. Не хотел спрашивать. Не хотел ничего, кроме того, что происходило сейчас. — Ацу… — его голос сорвался, хриплый, дрожащий, не похожий на его обычный ледяной тон. Ацуши вздрогнул, не столько от неожиданности, сколько от той необъяснимой эмоции, что звучала в этом одном коротком слове. Он не отстранился, не оттолкнул его. — Ближе, — едва слышно, почти сломлено, выдохнул Акутагава. И Ацуши услышал. Он подался вперёд, снова перехватывая его губы в поцелуе — теперь уже не осторожном, не мягком, а глубоком и требовательном. Акутагава целовал так, будто пытался вырвать у него что-то жизненно важное, заполучить силой то, в чём ему всегда отказывали. В этом движении не было сдержанности, не было ничего аккуратного — только ярость, жажда, отчаяние. Но за этой резкостью скрывалось нечто иное. Ацуши чувствовал это. Поэтому он не отстранился, не протестовал. Он просто позволял Акутагаве взять то, что ему было нужно. А потом… потом что-то изменилось. Слишком резко, слишком внезапно поцелуй потерял свою жёсткость, став мягче, почти просящим. Словно Акутагава сам не понял, когда именно его требовательность превратилась в нужду. И тогда Ацуши позволил себе немного отступить, чтобы перевести дыхание. Акутагава отстранился, будто воздух внезапно стал удушающе тяжёлым. В глазах всё ещё полыхало желание — тёмное, губительное, разрушающее его изнутри. Желание, которое он презирал. Гнев. Отчаяние. Болезненное, пронзительное счастье. Он смотрел на Ацуши – и видел всё. Аметистово-золотые глаза, в которых отражался слабый свет ламп, рассыпаясь холодными бликами по яркой, нечеловечески бликующей радужке. Чуть приоткрытые губы, раскрасневшиеся от поцелуев. Чёрно-белые пряди, мягкие, гладкие, так удобно ложащиеся в его ладонь. “Это прекрасно.” Именно эта мысль ударила по нему сильнее всего. Именно она заставила сердце сжаться в страхе. Он чувствовал, как теряет себя. Как становится кем-то другим, чужим, жалким. Словно ещё одно прикосновение, ещё один поцелуй — и он окажется в ловушке, выбраться из которой уже не сможет. Потому что поверит. В этот бред, в эту сладкую иллюзию, в эту утопию, где его могут любить. Где его могут принять. Как глупо. Как наивно. Как отвратительно. Любовь? Как будто. Он слишком хорошо знал, что бывает с теми, кто позволяет себе поверить во что-то хорошее. Тот, кого подпускаешь слишком близко, может сделать только одно — воспользоваться этим. Иссушить тебя, вывернуть наизнанку, забрать всё, что у тебя есть, а потом отбросить, будто сломанную игрушку. Он испытал это на себе однажды. Один-единственный раз. И поклялся себе, что следующего раза не будет. Ни за что. Никогда. Это было… по-своему достойно. Обещание придать смысл его никчёмному существованию. Позволить быть полезным. Это было по-своему… мерзко. Жалко. Слишком сильные чувства, с которыми он не знал, как быть. Не знал, как выразить их так, чтобы не выглядеть чудовищем. Это было болезненно. Лишение человеческого лица. Когда Дазай сделал его своим оружием, своей собственностью, это было по-своему отвратительно. Акутагава знал, что так устроен мир. Ты либо приносишь пользу, либо тебя оставляют умирать. И он не возражал. Он не просил ничего другого. Он был готов быть чем угодно — ножом, клинком, послушным псом, лишь бы не оказаться на обочине. Но в глубине души его тошнило от этой реальности. Это точно была не любовь. Это была благодарность, восхищение. Желание стать достойным. И жажда… хоть раз почувствовать, что он не просто инструмент. Что он человек. Но этого никогда не случилось. И как легко всё это превратилось в ненависть, когда он понял, что его обманули. Когда он осознал, что Дазай видел его насквозь — с самого начала. Знал. Понимал. Так же, как Ацуши. Он сам это сказал, тогда, в катакомбах, бросил эту правду ему в лицо. Что Рюноске - не человек. Психопат и убийца, который думает лишь о том, как изрезать на куски любого, кто рядом. Разве удивительно, что Дазай его бросил? Разве удивительно, что когда-нибудь Ацуши поступит так же? Так зачем подпускать его ближе? Так, как сейчас — это уже слишком близко. Слишком жарко. Слишком желанно. Слишком… Отвратительно. На этот раз он сделает всё правильно. Его пальцы, только что так бережно касавшиеся лица Ацуши, ослабли. Вся мягкость исчезла, оставив после себя пустоту. Акутагава отстранился резко, будто поцелуй прожёг его насквозь. Он видел, как Ацуши дрогнул, как его ушки слабо прижались к волосам – инстинктивно, от его внезапного движения. В этом движении не было страха. Не было понимания. Только растерянность. Это злило. Неужели он не понимает? Не понимает, насколько это глупо? Насколько… жестоко? — Уходи, — бросил он, голос сорвался на хрип, но в нём звучала сталь. Ацуши вздрогнул, как от пощёчины. Рюноске не позволил себе посмотреть на него. Ещё один взгляд – и он сорвётся. Ацуши слегка нахмурился, отшатнувшись. В его глазах мелькнули растерянность и боль. — Что…? — выдохнул он, но Акутагава не дал ему договорить. — Тебе пора домой, — резко бросил мафиози. Голос ровный, отточенный, словно лезвие ножа, не оставляющее места сомнениям. Его взгляд был устремлён в окно, туда, где первые капли дождя уже начинали размывать очертания города. — Домой?.. — эхом повторил Ацуши, и в его голосе прорезалась дрожь. Акутагава не ответил сразу. Он стиснул пальцы, так сильно, что побелели костяшки. — Завтра, — негромко выдохнул он, — у нас важная встреча. — Встреча?.. — Ацуши нахмурился, его разум всё ещё пытался ухватиться за внезапный разрыв в реальности, за перемену, случившуюся за секунду. — Рюноске… Вы в порядке? Вам… плохо?.. Акутагава наконец посмотрел на него. В его глазах больше не было ничего. Ни жара, ни смятения, ни жадного желания прижимать Ацуши ближе. Только бездонная, чужая пустота. — Наша сделка, Джинко, — сухо произнёс он, расставляя между ними грань, мгновенно превращая всё произошедшее в ничто. В ошибку. — Ты помнишь её.