Steps towards

Кареты скорой остановились почти одновременно. Шигетсу отметил это отстранённо, словно сцена касалась не его. Он вышел первым — ноги дрожали, а в лёгких всё ещё чувствовалось холодное эхо боли. Рядом шагнул Гримм. Спокойный, сосредоточенный. Из второй машины медленно спустились Чуя и Левайн. Врач поддерживал Накахару за плечи. Третий остался в машине — тот самый пациент, которого Левайн резал в дороге, не отрываясь от жизни, что ускользала под его руками. Шигетсу невольно задержал взгляд. Того пострадавшего не забрали. Двери приёмной не открылись. Никто не подбежал, не отвёл его, не окликнул по имени. Он остался в салоне — бледный, обмотанный импровизированными повязками еще с места аварии. Как тень. Как забытая посылка. Чую унесли сразу. Акутагаву — вслед за ним. Двух. Важных. Третьего — не тронули. Шигетсу понял это молча. Он не стал спрашивать. Потому что ответ — уже прозвучал. Тихо, чужим молчанием. Гримм шёл впереди, ни разу не оглянувшись. Как будто всё шло по плану. Как будто никто не умер, пока они не смотрели.

***

Внутри — стерильно. Прохладный свет. Запах антисептика и усталости. Лифт поднялся на самый верхний этаж, двери с тихим звоном разъехались, и Гримм уверенно повёл Шагетсу и Хигучи по пустому коридору. Здесь он знал каждый поворот. Это чувствовалось — по ровной походке, по короткому взгляду на таблички, который был не для ориентации, а для подтверждения. Палата — угловая. Просторная. Светлая. Но Шигетсу не запомнил ни номера, ни расположения на этаже. Лишь то, как шагнул внутрь. Как остановился в дверях. Как замер. — Здесь, — коротко бросил Гримм. — Господин Накахара будет через три-четыре часа. Второго… переведут позже. Если переведут. Он не произнёс имени. Но Хигучи поняла. Кивнула. Поблагодарила. И сразу села рядом с одной из кроватей, словно её движение — не решение, а инстинкт. Шигетсу остался на месте. Не знал, имеет ли право сесть. Или дождаться команды. Он поднял глаза — Гримм стоял у двери. Всё ещё здесь. На секунду — мимолётную, незаметную — они встретились взглядом. Шигетсу ждал, что тот скажет что-то. Одно слово. Уточнение. Приказ. Прощание. Или даже молчаливое «остаешься». Но Гримм только кивнул — сухо, отстранённо. Как будто ничего между ними не было. Как будто это утро, эти люди, эта боль — лишь пункт в длинной, уставшей ведомости. Он не знал, чего ждал. Но, когда дверь закрылась, понял, что ждал слишком многого. Гримм ушёл. Не спеша. Не оборачиваясь. Дверь за ним закрылась беззвучно, но звук этого щелчка Шигетсу услышал всем телом. Будто что-то отсоединилось от сердца. Блондин сделал шаг — вперёд. Почти рефлекторно. Неосознанно. И тут же остановился. Он не знал зачем. Не знал, зачем бы пошёл за ним. И тем более — что бы сказал. Гримм молчал, когда уходил. Не потому что не знал, что сказать. А потому что, возможно, всё уже сказал. И это было хуже, чем отказ. Хуже, чем грубость. Хуже, чем крик. Тишина — холодная, чужая. Как дверь, закрытая изнутри. Оборотень встал у второй койки — не касаясь её, просто рядом. Прислонился плечом к стене, как к единственной опоре в этом мире, где всё остальное теряло очертания. Где-то сбоку зашуршала ткань. Хигучи поправляла повязку — или просто делала что-то, чтобы не смотреть на него. Тело гудело, но глухо, будто издалека. Боль уже не была болью — она растеклась внутри чем-то вязким, сонным, без определённой формы. В веках — тяжесть, в затылке — пульс. Он не сопротивлялся. Всё ощущалось приглушённым. Как будто его обернули ватой. Или туманом. Комната была здесь — но будто за стеклом. Хигучи сидела где-то рядом. Или не рядом. Он не смотрел. Не слушал. Мир постепенно отдалялся — с каждым вдохом. Он знал это чувство. Провал. Так было в подвале. Так было в снегу. Так было, когда никто не вернулся. Мышление… стало… странным. Как будто слова в голове переставали иметь вес. Как будто он пытался вспоминать то, что ему больше не принадлежало. Оставили. Один. Кто…? Имя было где-то рядом. На кончике языка — но не говорилось. Вместо него — контур. Образ. Линия плеч. Осколок взгляда. Тот человек… Почему-то казалось, что он должен это знать. Это — важное. Это… было чем-то личным. Болью. Или чем-то до боли близким. Хотя зачем ему имя? «Тот человек» вполне подойдёт. «Тот человек» — разве не так называл Дазая Акутагава, иногда? Точно. Акутагава. Рюноске. Рю. Слово всплыло — как забытый термин. Без остроты. Без памяти. Как табличка на чужой могиле. Он не удержал его. Да и не стал. Имя… имя ничего не меняло. Ничего не вернёт. Как могли забыть?.. Как я мог?.. Он чувствовал, как пальцы становятся прохладнее, как воздух тянет из груди тепло. Но страха не было. Ни боли. Ни тревоги. Только ускользание. … Только сон. … С открытыми глазами. Он просто стоял. И исчезал. Словно его вычёркивали из мира — по одной строчке. … … … Свет ударил в лицо, как пощёчина. Резкий, клинический, бездушный — он ворвался в темноту комнаты внезапно, автоматически, с характерным щелчком, будто кто-то включил прожектор на допросе. Шигетсу дёрнулся всем телом. Он только что почти растворился в тишине, в безвременье. Почти исчез. А теперь — вернулся. Слишком резко, слишком больно. Как будто мир, почти забывший его, внезапно схватил за горло. Он зашипел сквозь зубы — не от боли. Рефлекторно, от неожиданности. Глаза сузились, капюшон едва не слетел с головы, звериные ушки вздрогнули, навострились. Медсестры вошли молча. Одна — со списками, вторая — с переносным монитором. Их движения были отточены, холодны. Они не смотрели на пациентов как на людей. Только как на тела. Чую и Акутагаву перенесли в палату без лишнего шума, аккуратно уложили, подключили к аппаратам. Шум работы капельниц, ритмичное гудение кислородной подушки — всё сразу стало реальным. Слишком реальным. — Господин Накахара очнётся где-то через час, — негромко сказала одна из женщин, не глядя в сторону Хигучи. — Господин Акутагава — пока без прогнозов. Наблюдаем. Шигетсу не ответил. Он стоял, медленно переводя взгляд с одного монитора на другой. Дыхание сбивалось — не от боли, а от того, как всё вдруг вернулось. Свет, движение, чужие руки. Слова. Когда двери за медсёстрами закрылись, комната снова стала тихой. Почти. Шигетсу всё ещё смотрел. На него. На того, чьё имя сегодня так легко всплыло из небытия. Хигучи сидела, чуть сгорбившись, на стуле возле койки. Руки сжаты в кулаки, ногти впились в ткань брюк. Нервы были на пределе. Она сорвалась. Резко: — В чём дело? Голос дрогнул. В нём было всё — злость, страх, усталость, тревога, ненависть. И ещё что-то нераскрытое — тонкая трещина, которую она не хотела никому показывать. Шигетсу медленно повернул голову. Она встретилась с его взглядом — и внутри у неё что-то оборвалось. Это были не просто пустые глаза. Это были глаза мёртвого. Холодные, тусклые, с плотной синевой, закрывающей радужку почти полностью. Они едва отражали свет — как потускневшее стекло. Без глубины. Без фокуса. Без тепла. Хигучи вздрогнула. Пальцы на бёдрах сжались до белизны. — Просто не думал, что окажемся так близко к Гончей Портовой Мафии, — тихо сказал Шигетсу. Голос ровный. Почти безжизненный. — И он не попытается содрать с нас шкуру. Он на секунду задержал взгляд на её лице — а потом снова посмотрел на брюнета, неподвижного, словно мраморную фигуру. — Даже без сознания… рядом с ним небезопасно. Просто… не хочется быть рядом с тем, кто убивает легко. И часто. Ради репутации. Хигучи фыркнула. Но не сразу. Как будто слова прошли сквозь неё, оставив царапины. — Заткнись. Ты ничего не знаешь об Акутагаве-семпае. — Может быть. — Шигетсу пожал плечами. — Но свою кличку он заслужил. Он над ней старался. И я просто объяснил, почему смотрю. Просто… мы помним. Что он может. Что сделал. Что, возможно, сделает ещё. Это «мы» прозвучало почти незаметно. Но оно уже стало привычным — как внутренний отклик на трещину внутри. Они. Мы. Те, кто был Ацуши. Те, кто стал Шигетсу. Те, кто всё ещё не знает, как это соединить. Хигучи выдохнула — медленно. Но тяжело. Устало. — Семпай не тронет тех, кто в Мафии. Нам нельзя убивать своих. В открытую. Так что прекращай. — Конечно, Хигучи-семпай… — кивнул он. — Конечно… — повторил Шигетсу. Тихо. Почти шёпотом. Слишком вежливо, чтобы звучало искренне. Слишком спокойно, чтобы значило «ясно». Хигучи не сразу поняла, что именно вывело её из оцепенения. Может, неяркое движение — как он, Шигетсу, сел на край койки, осторожно, будто не хотел разбудить спящего. Как склонился к господину и взял его за руку. Тонкие пальцы — тёплые, человеческие, живые — слились с его собственной ладонью. Сероватой, с обсидианово-черными когтями, длинными и острыми. Неприкрытыми, пугающе звериными. И при этом — поразительно бережными. Так держат кого-то… важного. Хигучи на секунду остолбенела. Не от злости. От ужаса. Это выглядело почти интимно. И ещё — непозволительно. Потому что рядом с господином так не сидят. К нему не прикасаются. Не держат за руку. Не имеют права. — Ты слишком много себе позволяешь, — вырвалось у неё раньше, чем она успела остановиться. Слова сорвались с губ, как яд, с отчаянием, которому некуда было деться. Шигетсу не обернулся. Не ответил. Только чуть сильнее сжал пальцы Накахары. Тот не очнулся — дышал ровно, глубоко, слабо. Но даже в бессознательности он будто позволял это касание. И в этом было что-то… мучительное. Она бы не смогла себе позволить такого по отношению к тому, кто лежит рядом. Даже когда он был с ней — тот один-единственный, бесконечно далекий месяц. Даже тогда она не бы позволила себе сесть на край койки без его разрешения. То, что он спас её при падении, можно было бы принять за исключение. Но она знала — Акутагава спас бы любого из Черных Ящериц. Это был долг. Привычка. Способ контролировать. Способ сохранять команду, даже если она была ему не ближе, чем свора дворовых собак. Хигучи знала, что она бы не посмела. Ни тогда, ни сейчас. Даже если бы никто не видел. Шигетсу, этот невесть откуда взявшийся телохранитель, сидел у койки своего господина, как будто это его место. Как будто у него есть право быть рядом. Как будто он нужен. А она… Она смотрела. Из тени. Своего угла. «Ты не имеешь права.» «Ты не нужна.» «Не трогай меня.» Он говорил это давно. Говорил не словами — движением, взглядом, паузой. А один раз — сказал. На пирсе. Когда она коснулась его руки — осторожно, едва заметно. Просто прикоснулась, чтобы он знал: она здесь. Рядом. И он отдернул руку так, будто она была грязью. «Не прикасайся ко мне.» Его голос тогда дрожал от ярости. Но не от той ярости, что он обращал на врагов. Это было что-то другое. Что-то… ужасное. Он говорил об Ацуши, об этом тупом кошаке. О том, что она хочет его отнять. Что она предала. Что всё устроила специально. Хотела оставить его одного. Хотела забрать его Ацуши — как, как она могла задумать что-то настолько ужасное?! Он ведь не сможет без него… жить. И в том, как он кричал, в том, как сжимал её руку до хруста костей, было не просто безумие. Была боль. Та, которую он никогда не позволял себе показать. Не ради неё. Никогда ради неё. А на следующий день он убил своего Ацуши. И не говорил о нем больше ни слова. И вот теперь — чужой мальчик, Шигетсу, сидит у койки другого господина, держит его за руку. И ему — можно. Никто его не прогонит. Никто не ударит. Никто не закричит. Накахара… не оттолкнёт его. Акутагава бы оттолкнул. Уже оттолкнул. Она знала. Между ней и господином всегда будет стена. Потому что она — оружие. Инструмент. Живой щит. И Шигетсу, возможно, тоже. Но его держат за руку. Его тащат на себе, требуют спасти, защищают от грубых слов. А её — никогда. И в этом — всё. Она сидела, как сидела всегда: ровно, молча, правильно.

***

Чуя пришёл в себя резко. Веки дрогнули, лицо исказилось от боли, и прежде чем он смог понять, где находится, он почувствовал — кто-то держит его за руку. Холодные руки. Теплое по эмоциям, участливое присутствие. Он чуть сжал пальцы в ответ — и в ту же секунду чья-то ладонь, тонкая, жесткая, ответила тем же. Шигетсу сидел рядом. Всё это время. Сидел — не двигаясь, не отходя, будто упрямо охранял не тело, а саму границу между жизнью и смертью. — Из всех людей… — пробормотал Чуя, не открывая глаз. — Я рад, что ты сейчас здесь. Оборотень молчал, но в том, как он чуть склонился ближе, чувствовалось: он услышал. И понял. — Ты чувствовал себя так же?.. — внезапно спросил Чуя. Он не объяснил, о чём именно. Не нужно было. Шигетсу покачал головой. Тихо. Почти незаметно. Под маской дрогнула улыбка — горькая, но искренняя. — Нет, — прошептал он. — Я очнулся один. Накахара на секунду отвёл взгляд. В его пальцах что-то дрогнуло. Он будто хотел отпустить — или сказать: «прости». Но Шигетсу не позволил. Удержал ладонь, чуть сильнее, будто бы сам теперь не хотел отпускать. — Господин, — мягко сказал он, — я очень, очень рад, что могу быть сейчас с Вами. Накахара сжал зубы. Злость в нём всегда рождалась от боли. — Чуя, — глухо бросил он. — Назови меня по имени, блядь. Один чертов раз. Сейчас. — Конечно. Чуя. Это прозвучало тихо, почти осторожно. Имя скользнуло в воздухе мягко, будто по воде. Слегка растянутое, на выдохе, с неуловимым акцентом — не акцентом даже, а интонацией: той особенной, покорной, будто сам звук имени был чем-то священным. Мгновение — и в уголках губ Чуи дрогнула слабая, измождённая усмешка. Он не мог объяснить, почему этот голос звучал так… знакомо. Почему от него стало легче. Хигучи, сидевшая рядом у другой койки, напряглась. Не обернулась, не подала вида. Но сердце у неё чуть ускорило ритм. Эта манера речи… Этот голос… Как будто она уже слышала его. Не здесь. Раньше. Когда-то. Имя, произнесённое так — с покорной нежностью, с еле уловимой интонацией, заставлявшей сердце дрожать. «Почему это звучит так… неправильно знакомо?» Шигетсу аккуратно подался вперёд, подхватил господина под локти. Осторожно — будто держал не человека, а фарфоровую фигуру. Позволил опереться о подушку, поправил край одеяла, чтобы не задевало перебинтованную руку. Чуя кивнул — почти незаметно. Взгляд у него был мутноватый от боли и лекарств, но цепкий. Он бегло окинул взглядом комнату: сжавшиеся в напряжении плечи Хигучи, силуэт на соседней койке, с лицом, наполовину скрытым кислородной маской. Остановился на Шигетсу. Что-то в этом взгляде было тяжёлым. И очень усталым. Оборотень чуть наклонился ближе, голос едва задел воздух: — Вам принести чаю? Или что-то другое?.. Накахара выдохнул. Медленно откинулся на подушку, прикрыл глаза. — Чашку кофе… и сигарету, — пробормотал он с привычной хрипотцой. — Было бы неплохо. Он замолчал на секунду. — Но лучше, наверное… просто чай. Крепкий. Чёрный. С сахаром. Он говорил тихо, почти лениво, но голос соскальзывал, как будто не держался на привычной твёрдости. Шигетсу чуть кивнул, уже поднимаясь — и в этот момент почувствовал, как взгляд Чуи опускается ему на шею. Резкий, цепкий взгляд. Он замер. — Погоди.. Шигетсу растерянно обернулся — и в ту же секунду понял, на что тот смотрит. Ворот рубашки немного съехал. Оголил шею. Тонкий, белёсый шрам, тянущийся от яремной впадины к ключице, резко выделялся на сероватой коже. Шрам от того, последнего, удара Рюноске. Чуя молча дотянулся до своего горла — рука дрогнула. Снял с шеи тонкий кожаный чокер, обернул его вокруг горла телохранителя. Застегнул. Не спеша. Без слов. Пряжка щёлкнула. На какое-то мгновение в комнате стало тихо. Даже капельницы будто замедлились. — Добро пожаловать в Мафию, котёнок, — произнёс он наконец. Голос звучал глухо. И немного иначе. В этих словах не было торжества. Только странное, тяжёлое облегчение. Словно он хотел сказать этим: «Ты наконец здесь. Снова. Рядом. Я не зря тебя вытаскивал.» Шигетсу вышел из палаты и вернулся через несколько минут. В руках — три стаканчика дешёвого больничного чая. Один из них он без слов передал Чуе, второй — Хигучи. Третий поставил рядом с кроватью Акутагавы. Просто — молча, естесственно. Как нечто само собой разумеющееся. Хигучи взяла стакан, не глядя на Шигетсу. Руки дрожали — не от усталости, от ярости. Оттого, как буднично он передал этот третий стакан, как будто имел на это право. Как будто — имел отношение. — Даже если семпай очнётся, — процедила она, поднимаясь, — он не станет пить из рук, которых не знает. И с этими словами резко, демонстративно подошла к раковине. Наклонила пластиковый стакан, выливая чай. Он потёк в слив с приглушённым плеском, расплескавшись, будто кровь. Стакан полетел следом, с глухим стуком, но взгляд Хигучи задержался… На дне — кубики сахара. Четыре. Она застыла. Внутри всё вдруг сжалось — как будто кто-то схватил её за горло изнутри. Мелочь. Абсурд. Четыре кубика — ровно. Как пил он. Она знала. Потому что годами сама клала ему эти кубики. Только она. И никто больше. Губы Хигучи дрогнули. Злость осталась — но теперь за ней пришло другое. Странное, липкое чувство, пробирающее под рёбра. Тревога. Как будто что-то совсем не то происходит здесь, рядом, а она вдруг утратила способность видеть очевидное. Рука машинально сжалась в кулак. Боль от ногтей в ладони — отрезвляющая, но ненадолго. Она бросила взгляд на Шигетсу — резкий, оценивающий. Тот даже не пошевелился. Стоял так же спокойно, как минуту назад. Маска скрывала лицо, но не глаза — тусклые, мертвенно-синие. Ни извинения. Ни объяснения. Просто стоял. Как будто всё знал. И всё это видел Чуя. Молча, со своего места, со своей подушки — бледный, всё ещё в полусне, но с горящими изнутри глазами. Он смотрел не на Хигучи. На него. На Ши-тяна. На оборотня, что молча поставил чай к изголовью того, кто даже не очнулся. Он сказал себе, что это просто жест. Просто чашка. Просто вежливость. Так же, как и для него, так же, как для Хигучи. Он повторил это снова. И снова. Но внутри… что-то жгло. Стягивало грудь. Чашка чая для Рюноске. Молча. Спокойно. Буднично. Как будто — с заботой. — Учись у Хигучи, Ши-тян. Она хоть понимает, где чьё место. Нормальный телохранитель обязан знать такие простые вещи. Он говорил лениво, в голосе звучала ирония. Но где-то между строк — обида, слишком личная. — Подойди. Встань здесь. Голос Чуи прозвучал тихо, но с той привычной властной хрипотцой, которая не допускала вопросов. Шигетсу сделал шаг вперёд — неуверенный, почти выжидающий. — Мне скучно, — сказал Накахара, не глядя на него. — Предложи что-нибудь. Секунду блондин просто молчал, не понимая к чему это. Потом, чуть нахмурившись, Шигетсу едва не переспросил: «В каком смысле?» Но сдержался. В горле встал ком. Он не знал, чего именно от него ждут. Только что Чуя говорил, что из него отвратительный телохранитель. А теперь… развлекать? «Я вам что — секретарша?» — почти сорвалось с языка, но он подавил эту мысль тоже. — Ну? — с лёгким раздражением бросил Накахара, повернув к нему лицо. Шигетсу быстро заговорил, глухо, ровно, на автомате: — Я могу почитать Вам вслух. Или, с Вашего разрешения, взять планшет у сестер — включить видео. Составим список дурацких фильмов, которые нужно хейтить при просмотре. Можем сыграть в шахматы. Или в словесные головоломки. Или… — Ничего себе, сколько прекрасных вариантов, — перебил Чуя, усмехаясь. Усмешка была ядовитой, с привкусом чего-то более опасного, чем просто ирония. — Ты такой хороший, Ши-тян. Покладистый. Это пригодится. Особенно другим. Особенно у нас, в Мафии. Он вытянулся на подушке чуть вольготнее, будто вовсе не был в полубессознательном состоянии всего час назад. В пальцах — ленивое движение, жест, как у того, кто сам себе хозяин, даже лежа с капельницей. Шигетсу отвёл взгляд. Не резко — мягко, даже почтительно. Но внутри что-то болезненно сжалось. Очевидно, его господин хотел развлечения не в смысле «чем бы заняться». А в смысле «на ком бы сорваться». — Можем предложить ещё идеи, господин? — Давай с этими дурацкими фильмами, — отозвался Чуя, откидываясь назад. — Хоть что-то весёлое в этом блядском дне. Он зевнул демонстративно, как бы давая понять, что разговор закончен. Потом — почти лениво, с равнодушной усталостью: — А теперь выметайся. Через полчаса вернёшься с чаем и чипсами. Хигучи, ты тоже. Я хочу принять ванную. Вы оба тут лишние. Ичие замерла, на мгновение скользнув взглядом в сторону всё ещё неподвижного Акутагавы. Но не возразила. Только коротко, сдержанно склонила голову и вышла первой — молча, будто всё происходящее укладывалось в какое-то внутреннее «так и должно быть». Шигетсу последовал за ней, медленно и осторожно прикрыв дверь за собой. Чуя остался один. Или… почти один. Глаза скользнули к тому, кто по-прежнему не шевелился на соседней койке. Сердце болезненно сжалось. «Чашка чая», — подумал он. — «Вот и всё. Просто чашка чая. Не услуга. Не забота. Не ласковое слово…» И всё же…

***

Шигетсу вышел из палаты следом за Хигучи. Тихо прикрыл за ними дверь — и в этом жесте было что-то окончательное, словно он замыкал на себе чужое раздражение, чужую боль. Пальцы коснулись металла чуть дольше, чем требовалось, будто он надеялся — еще секунда, и всё отмотается назад. Но дверь осталась закрытой. Три стаканчика чая были розданы, четвёртого у него не было. Он даже не подумал принести себе. Просто зашёл в сестринскую, взял ровно столько, сколько было нужно, не для себя. Один — для Чуи. Один — для Хигучи. Один — для Акутагавы. Это был жест вежливости. Всё. Никакого подтекста. Он не выбирал, кому важнее. Он не делил. Просто хотел… сделать правильно. Хотя бы в чём-то. Но ошибся. Вновь. Чуя смотрел на него, как на предателя. Хигучи — как на самозванца. И только Акутагава не смотрел вовсе — лежал без сознания, ни о чём не зная. Шаг. Ещё один. Они с Хигучи шли по коридору, и Шигетсу вдруг понял: если не заговорит — задохнётся. Если сейчас не переключится — просто не выдержит. Он слегка повернул голову: — Хигучи-семпай, — голос прозвучал тише, чем хотел, — как насчёт выпить по чашке кофе? Вы не отдыхали ни минуты с тех пор, как мы здесь. — Не до этого, — отрезала она резко, почти с рычанием, даже не глядя в его сторону. Он чуть заметно пожал плечами — без раздражения, без упрёка. Просто как человек, который привык к такому ответу. — Так будет проще продержаться до вечера, — ровно продолжил он. — С учётом характера травм… Акутагава-сан, скорее всего, не очнётся в ближайшие часы. Думаю, он был бы рад, если бы Вы в этот момент были в форме, а не потеряли сознание рядом с ним от истощения. Хигучи резко остановилась, повернулась, сверкая глазами — но не ответила. Шигетсу поднял руки ладонями вверх — не в жесте капитуляции, а скорее как бы уговаривая: «Послушайте». — Мы просто сказали, что думаем. — Голос оставался ровным, но мягким. — И мы тоже идём за кофе. Не из прихоти. Просто… утро было тяжелое. Авария, атака. Наши враги своего не добились — но сильно задели тех, на кого нацелились. Думаю, нам с Вами стоит ожидать продолжения. Особенно сейчас, пока господин Накахара и Акутагава-сан не оправились, не вернули себе силу. Пока мы — уязвимы. Он замолчал. — И лучше бы в такой момент не засыпать на ходу. Хигучи выдохнула, отвернулась. Плечи её дрогнули — почти незаметно, но он всё же заметил. — Пф. — короткий, неуверенный смешок. — Сама знаю. Теперь её голос звучал иначе. Спокойнее. Словно что-то, пусть и с неохотой, но сдвинулось с места. Словно в этой бессмысленной, истончённой заботе она услышала: он и правда хотел помочь. Просто не умеет иначе. Они спустились на первый этаж. Молча. Бесшумно. Только гул шагов — раз в несколько секунд — отдавался в пустом коридоре. Первый этаж был почти пуст. Время приближалось к вечеру — смены сменялись, свет в окнах тускнел, будто вместе с городом выдыхалась последняя дневная энергия. Сквозь огромные стеклянные витражи просматривалась улица, где уже зажглись фонари, и где, казалось, жизнь продолжалась. Но внутри — всё казалось иным. Больница жила своей жизнью, вне времени, вне города, вне людей. Как будто замерла в промежутке между мирами. Они дошли до автоматов с напитками и снеками — выстроившихся в линию, тускло подсвеченных зелёным и синим. Хигучи остановилась чуть в стороне, не глядя на Шигетсу. Он же по инерции сунул руку в карман кардигана и нащупал тонкие, мягкие края купюр. Почти выдохнул с облегчением. «Гримм-сан…» Всё предусмотрел. Даже это. Как всегда. Шигетсу чуть качнул головой, прикрыв глаза. Странно. Такой молодой, с этим хрупким лицом и детским голосом. Но внутри — всё иначе. Странная, тяжёлая проницательность. Спокойствие, за которым не видно возраста. «А точно ли он так молод, как выглядит?» Оборотень не знал. И не был уверен, хочет ли знать. — С каких пор ты работаешь на Накахару? — Хигучи не смотрела на него. Голос был ровным, почти отрешённым. Но пальцы на пластиковом стакане сжались. Шигетсу не ответил сразу. — Пару недель, — наконец сказал он. — Но сегодня был… первый день. И сразу — в ад. Серьёзно. — Он попытался усмехнуться, но это прозвучало глухо, будто чужой голос. — Мы даже не думали, что в Мафии всё начнётся настолько… буквально с крови. — «Мы»? — Хигучи приподняла бровь. — Кто — «мы»? Он чуть заметно опустил голову. Взгляд — в сторону, на окно. Словно бы выискивал в темноте что-то, к чему можно прицепиться. Но там был только вечер. Только приглушенный свет и редкие прохожие. — Мне… — Шигетсу замялся. — Мне проще говорить так. Удобнее. Я — “они”. Если не против. Хигучи на это ничего не сказала. Только фыркнула. — Ну, тогда слушайте, “они”. Вы явно не представляете, во что ввязались. Покушения у нас — не редкость. Особенно, если служишь под началом экспера с редким Даром. Тут опасность не только на заданиях. Конкуренты, люди с личными счетами, полиция, ВДА — иногда враги куда ближе, чем думаешь. Она сделала глоток и, вздохнув, опустила глаза. — В прошлом году один из этих ублюдков из Агентства чуть не убил моего семпая, — сказала она тише. — Я не прощу этого оборотня за это. Никогда. Голос её стал жестче, в нём прозвучало что-то едкое, злое. Шигетсу замер на полшага. — Это… было прошлым летом. На корабле? Она кивнула — почти незаметно. — Когда он привёз живой товар на семь миллионов. Которым оказался тот самый… проклятый Накаджима. Шигетсу смотрел в пол. Странный, глухой шум стучал в голове. — Акутагава-семпай должен был доставить товар на корабле, но всё пошло к черту. — Хигучи говорила отрывисто, не смягчая. — Когда я приехала, место было в дыму. Море — чёрное. Я едва успела вытащить его из воды… буквально из рук смерти. Он уходил на дно, я это видела. И думала — всё. Не успею. Никто не успеет. Она замолчала, опустив взгляд, как будто слова вытащили из неё остаток сил. — Но случилось чудо. Такое, что бывает один раз и никогда больше. И знаешь что? Даже тогда не обошлось. По дороге из реанимации на нас напали. Черные Ящерицы перебили их, но… всё было слишком близко. Шигетсу медленно кивнул. Сжимая стакан пальцами, будто от боли в сердце. Слишком знакомая история. Слишком понятная. — Мне… правда жаль, — тихо сказал он. — Это было тяжело. И для Вас, и для всей команды. Он не добавил остального. Не сказал, что стоял тогда на том самом корабле. Что сам смотрел, как тело Рюноске уходило в воду. Что хотел, чтобы оно не всплыло. Что в тот момент всерьёз желал ему смерти. Он помнил этот разговор. Помнил, как стоял на том же корабле — раненый, окровавленный, едва живой. И услышал впервые — от своего врага — слова, которые не мог осмелиться сказать вслух даже себе самому. “Ты ведь знаешь, каково это — когда никому нет дела, умираешь ты или нет. Больно тебе — или не очень. Главное, чтобы ты не мешал”. И он знал. Знал слишком хорошо. Словно Акутагава вырвал из него кусок души и вслух озвучил то, что всегда жгло изнутри. Понял. Без сочувствия, без жалости. Просто — понял. Назвал словами. Это было страшнее, чем ненависть. Потому что именно в тот день, среди огня и крови, он впервые увидел в нём не чудовище. Родственную душу. Изломанную так, что от самой души почти ничего и не осталось. Хигучи молчала долго, пристально глядя в мутную поверхность чая. Когда заговорила, голос её был ровным, чуть хриплым — и выдал в ней человека, которого давно уже перестали удивлять несправедливость, бред и приказы, не подлежащие обсуждению. — То, что твой господин тебя дёргает по мелочам, — не удивляйся. Это в порядке вещей. В Мафии у начальства всегда найдутся «поручения». Она сделала глоток, вдохнула глубже, словно пытаясь набраться терпения: — У семпая… у него нет привычки вытирать ноги о своих. Он никогда не приказывал мне бегать за сигаретами. Или приносить ему кофе, когда мог сделать это сам. Но это — когда всё в порядке. Она замолчала. Угол её рта дёрнулся — не в усмешке. В воспоминании. — Когда не в порядке… — голос стал тише. — Он может ударить. Когда он зол — ему всё равно, кто ты. Имей в виду, если попадешь как-то под горячую руку. Шигетсу медленно отвёл взгляд. Закрыл глаза. Молча. Внутри будто что-то кольнуло — неприятно, знакомо до боли. Он знал, откуда это в Акутагаве. Знал, кто первым ударил его, кто говорил, что он бесполезный. Что он слишком медленный, никчемный, не стоит ничего. Что он мусор. Дазай. И всё пошло по кругу. Он — Акутагава — Хигучи — Кьека. Один и тот же узор. Только лица меняются. — Но вот его самого… его дёргают. Часто. Она замолчала, выдохнула, и на лице её что-то дрогнуло — что-то болезненное, запоздало-беспомощное. — Мори-сама особенно… — Голос сорвался на тише. — У него есть Элис. У неё, бывает, капризы. Акутагаву-семпая могут вызвать среди ночи, потому что госпожа захотела свежий десерт из определённой кондитерской. Или потому что ей вдруг приспичило посмотреть на огонь в камине, и ей нужен сопровождающий. Он тогда может быть с температурой под сорок, после суток на задании… но он всё равно пойдёт. Потому что если откажется — это конец. Не карьере. Себе. Она криво усмехнулась, но взгляд остался тяжёлым, острым: — Один раз, в его выходной, ему велели купить торт. Фирменный торт. И привезти. Самому. Он так злился… но пошёл. Потому что Мори-сама сказал. Потому что выбора не было. По пути еще и на собаку наткнулся, и та украла тот долбанный торт. И ему пришлось возвращаться… Шигетсу опустил взгляд. Слова не требовали ответа — только понимания. — Такие приказы — это не прихоть. Это инструмент. Давление. Проверка. И если ты недостаточно силён, или один, или просто не умеешь подать голос… тебя поставят в позу сломанной березы. Будешь унижаться перед тем, кто сегодня просто захотел, чтобы ты почувствовал себя ничтожеством. Она сжала стакан чуть сильнее, пальцы побелели. — Но если за тобой стоит кто-то вроде Накахары-сана… или семпая… или Кое-сан… тогда есть шанс. Тогда о тебе скажут — «не трогать». И тебя не тронут. А если нет — ты сам по себе. И когда тебе прикажут — ты подчиняешься. Или пропадаешь. Она умолкла. В холле повисла тишина, мягкая, почти вязкая. Шигетсу, немного повернувшись, спросил осторожно: — А Вы, Хигучи-семпай?.. Всё было в порядке? Хигучи посмотрела на него — коротко, как будто удивилась, что он осмелился спросить. На лице промелькнуло что-то — нервная складка меж бровей, еле заметная дрожь в уголках губ. — Всё, что было… я выдержала, — сказала она тихо. — Ради него. Ради Акутагавы-семпая. И выдержу ещё, если придётся. Но звучало это уже не для него. Не для Шигетсу. Она говорила это себе. Словно клятву, которую приходилось повторять, чтобы не сорваться. Она снова сделала глоток чая. И отвернулась. — Он должен Вас ценить, Хигучи-семпай, — тихо сказал Шигетсу, глядя в сторону, будто не имел в виду, чтобы его слова были всерьёз услышали. — Но, наверное, он даже не понимает, чего стоит быть рядом с таким, как он. С чудовищем. Хигучи отреагировала не сразу. Только спустя пару секунд — коротким вдохом, чуть напряжённым взглядом, в котором не было злости. Только усталость. — Он не чудовище, — сказала она просто. Шигетсу чуть качнул головой. Мол, конечно. Понимаю. — Думаю… Вы одна так считаете. Пауза. Ичие опустила взгляд в чашку. Словно внутри что-то сдвинулось. Но лицо оставалось спокойным — чересчур. Как у человека, который уже привык держать при себе всё то, что болит. — Нет, — сказала она. — Был ещё один человек. Он не пошевелился, не ответил. Но напряжение в его спине стало ощутимым. Он будто знал. Или догадывался. И потому ждал, не дыша. — Тот… оборотень, — произнесла Хигучи, почти шепотом. — Единственный, кто заставлял его чувствовать. Не только ярость. Не гнев. Не омерзение. А что-то… другое. Настоящее. Она не назвала имени. Но оно повисло в воздухе, невысказанное. Шигетсу прикрыл глаза. Он уже знал. И всё равно услышать это — было больно. С чужим именем. С лицом, закрытым маской. Слышать, как кто-то говорит о нём самом — как о мёртвом. И понимать что это - по-настоящему. Навсегда. Навечно. Он встал. Медленно. Почти не дыша. — Нам пора, — сказал он. — Мы должны быть там. В палате. Он не посмотрел на неё. Просто пошёл вперед.