Steps towards

Гин вернулась домой спустя два дня, как и обещала. Ровно столько времени она дала себе, чтобы приглушить страх перед тем, чем становится ее единственный родной человек. В квартире было чисто. Тихо. Словно ничего не случилось. Обои в коридоре переклеены, следы крови оттерты с линолеума. Все на своих местах. Раковина на кухне пуста, обувь в прихожей аккуратно расставлена. Как будто и не было изодранных до бетона стен да изуродованного женского тела, остывающего на полу. Как будто все в порядке — настолько, насколько это слово вообще уместно для убийц из Портовой Мафии. В это даже можно было поверить — если не смотреть в глаза Рюноске. Когда младшая сестра зашла на кухню — осторожно, тихо — он даже не повернул головы в ее сторону. Сидел молча, опустив плечи, держа в руках чашку остывшего чая. Вторая — серебристая, с блестящим узором — стояла рядом. И она была не для Гин. Девушка не стала заговаривать со старшим братом. Кратко пожелала доброго утра, услышав лишь звенящую тишину в ответ. Поставила перед ним купленный по дороге десерт и пошла в свою комнату. Переоделась в рабочий костюм, бросила вещи, не распаковывая сумку. Забрала запасной телефон и пошла в сторону офиса. Сегодня был важный день.

***

Машина шла плавно, будто несла их в пустоту. За окнами тянулись улицы — серые, размытые, едва тронутые предрассветным солнцем. Мягко стелился плотный, прохладный туман. Шигетсу сидел, вжавшись в кожаное сиденье, рядом с Гриммом, которого он старался не касаться, даже случайно. Смотрел в одну точку, сквозь слегка запотевшее, пыльное стекло, не двигаясь. Полосатый хвост нервно постукивал по полу. Негромкая музыка, доносящаяся с места водителя, не успокаивала — скорее нервировала еще больше. Из-за живости, легкости, которая казалась такой неуместной сейчас, в их ситуации. Это не было похоже на страшный сон. Скорее — на затянувшееся забытье, где все звучит глухо, как под водой. Где невозможно проснуться, потому что — давно уже поздно. Слишком поздно. Только позавчера они с Господином вернулись из больницы. Пили глинтвейн. А позже — что-то покрепче. Было странно. Тепло, почти уютно — с металлическим привкусом горечи, обволакивающей их обоих. Проснулись днем, ближе к часу. Приготовили еды нормальной, даже хлеба испекли — рыжеволосый мафиози наотрез отказался есть безвкусный, покупной ширпотреб из круглосуточного, неважно что тот был в двух шагах от дома. Под вечер они прошлись по магазинам, как Накахара и обещал — вот только не с ним, а с Гриммом, едва не закатившим алые очи к потолку, услышав просьбу приодеть оборотня поприличнее. Сам Накахара поспешно уехал к Мори, недовольный тем, что вечер пошел не по плану. Несмотря на показное раздражение, Вильгельм воспринял просьбу серьезно. Его чувство стиля оказалось чем-то компромиссным между Мори и Кое — в меру строгие одежды, украшенные традиционными, винтажными деталями. Перелопатив половину торгового центра, он выбирал ткани: только натуральные материалы, только сложные и глубокие оттенки. К концу вечера на оборотне осела пара комплектов из черного льна, сорочка цвета айвори, украшеная изысканным кружевом, и на десерт — кимоно из плотного молочно-белого шелка, с вышитыми серебром облаками, плывущими у самого подола. — Для официальных мероприятий, — сухо озвучил палач Портовой Мафии, показывая шаг за шагом, как завязывать пояс на обновке Накаджимы. — Чтобы Накахаре-сану не было стыдно за то, как ты выглядишь рядом с ним. Оборотень посмотрел на себя в зеркало. Белая ткань, длинные рукава, тонкий узор серебряных нитей. Это было бы прекрасным дополнением к той самой заколке с белой акацией. Все выглядело… неправдоподобно красиво. Слишком красиво для такого, как он — сироты без копейки за душой, живущего на милость своего покровителя. — Мы бы предпочли на подобных мероприятиях выполнять свою работу, а не красоваться. Тем более в белом… Гримм тонко улыбнулся в ответ. —  Все же признаешь, что красиво? Тебе идет. Что свадебный, что похоронный, Ши-тян. Оборотень в ответ лишь вздохнул. У Вальгельма было странное чувство юмора. Но оно было. И его мрачноватые шутки, приукрашенные едва заметной улыбкой, напоминали Шигетсу о том, что он сам еще не разучился улыбаться. К моменту закрытия торгового центра палач Мафии слишком устал, чтобы держать привычный фасад. Он едва стоял на ногах, измотанный бесконечной беготней по этажам и примеркой всего, что казалось подходящим для его временного подопечного. Когда Шигетсу, заметив это, предложил домчать мальчика до особняка — на руках, как прежде — тот устало отмахнулся. — Не нужно, Ши-тян. Поедем на такси. Как обычные люди. Иногда полезно напоминать себе, что так все еще бывает в этом мире, с тобой — неважно, по какую ты сторону. Он не уточнил, кого имел в виду: Шигетсу, себя самого, или всех в Мафии. По ту сторону закона? По ту сторону жизни? В любом случае, в сердце Шигетсу эти слова отозвались чем-то странным, колким. Как будто из сердца, утыканного острыми иглами, вытащили одну — и даже от этого маленького жеста стало чуточку легче. После покупок самого важного они вернулись в квартиру Чуи. Принесли пару салатов и суши, а заодно джина, самбуки и бренди — Чуя жаловался, что его «домашняя коллекция» совсем обеднела в последнее время, хотя никто не приходил в гости. Никто не пил вместе с ним. Чуя больше не появлялся в барах по вечерам — не потому что был занят, а потому что давно уже не хотел никого видеть. Ни коллег, ни случайных знакомых, ни себя самого в отражении зеркальной стойки с напитками. Все было, как положено. Терпимо. Правильно. Моментами даже спокойно. Так прошел день. Затем — еще один. А сегодня они втроем, ни свет ни заря, уже ехали на общий сбор Портовой Мафии, который Мори объявил два часа назад. Собирали всех, кто имел хоть какое-то отношение к «семье». Одаренные и обычные люди. Главы отделов, курьеры, убийцы, шпионы под прикрытием в других организациях. Все, кто был в состоянии стоять на ногах и держать оружие. — Нашел вчера базу этих придурков, — зло процедил Накахара, сидя напротив оборотня, сцепив руки на груди. — Тех, кто устроил аварию на мосту. Ничего нового — барыжат людьми и наркотой, прикрываясь медицинским фондом по реабилитации. В охране полно Одаренных, но там в основном слабаки конченные. Ни чета Кое, мне или Гримму. Но их до хрена. Просто до хрена… раз в пять больше, чем нас. Всех нас. Шигетсу отвел взгляд от своего Господина. В голосе Чуи слишком явно слышалось отвращение. Бессильная злость. Он вовсе не на это рассчитывал, едва придя в себя после покушения. — Ты… как, Шигетсу? — Спросил Накахара спустя несколько минут молчания. Официально, сдержанно — словно ради галочки. Если бы не крепко сцепленные пальцы и чуть севший голос, это бы прозвучало даже естественно. — Я с Вами. До конца. Вы ведь об этом?.. — блондин перевел на него взгляд темных, фиалковых глаз. Чуя рвано выдохнул. — Если ты действительно умрешь в этом рейде… как насчет того, чтобы… вернуться?.. Шигетсу застыл на секунду, не понимая. — Вернуться?.. Слева от него едва слышно фыркнул Гримм. — Вернуться сюда, Ши-тян. Еще раз. Шигетсу застыл на мгновение, подбирая слова. В голове крутилось «Зачем?» «Я больше не хочу, я не могу, я не…», «Если он не переживет это рейд — то и я не стану». Но Чуя наверняка спрашивал не для того чтобы услышать это — почему оборотень до сих пор держится, хоть как-то — под принуждением, давлением, без права быть собой. Он спрашивал, чтобы хоть как-то протянуть самому. Чтобы хоть на секунду позволить себе поверить, что у него самого есть причины пережить намечающуюся бойню. — Нам бы… хотелось вернуться, Чуя-сан. — тихо проговорил Шигетсу, подавшись чуть назад. — К Вам. И Гримм-сану. Накахара окинул его тяжелым взглядом, недовольно поджал губы. “Утешить пытаешься? Меня-то? — синеглазый едва не скрипнул зубами от злости. — Уже с палачом Мафии в одну кучу сгребаешь, чтобы не так обидно было, что ты хочешь вернуться — но черта с два ко мне?!” Шигетсу молчал, взгляд упрямо опущен. Как будто искренне верил, что всё сказал правильно. «Ты ведь не ко мне вернуться хочешь. Ты — к нему. К тому, кто однажды убил тебя. Кто тебя не выбрал, после всего, через что вы оба прошли. К тому, ради кого я когда-то отступил. Потому что увидел, как он наконец смотрит на тебя — не просто как на «нового мальчика» этого ублюдочного Дазая. Потому что ты смотрел на него — как на человека. И я… Я тогда подумал: я не Дазай. Не могу поступить с этим сломанным, озлобленным ребёнком так же. Может, хоть ты вытащишь его из этой тьмы… И вот к чему привела моя вера в то, что тот, кто пострадал от чужой жестокости — сможет все же остановиться, не стать такой же тварью, как его наставник…» — Ага. Давай еще — к Мафии, ко всему миру. Чего уж мелочиться, Ши-тян? — зло выплюнул Накахара, отворачиваясь к окну. «Ты всё равно думаешь о нем. Всегда о нем. Не обо мне, кто держал твою руку, пока ты истекал кровью и умирал на моих глазах — снова и снова. Каждое новое «чудесное воскрешение». Каждую ночь, когда я смотрел в твои опустевшие фиалковые глаза — и не знал, сегодня ты наконец вернешься? Или сегодня — снова захлебнешься кровью у меня на руках? А ты все еще… ради него… Блядь, Ацуши…» Шигетсу не слышал, о чем молчит его Господин. Но чувствовал — напряжение в воздухе, терпкое, резкое — словно озоновый флер после летней грозы. От слов, которые так и не прозвучали. От фраз, которые синеглазый мафиози закрыл в истерзанной душе — на замок, подальше, прочь. Блондин едва заметно вжался в сиденье, ненароком задев плечом Гримма. Тот скосил взгляд на оборотня, но не стал ничего говорить. Не стал и отстраняться, позволяя неживому, леденящему холоду обдать свою руку сквозь тонкую ткань одежды. И снова между ними опустилась тишина, нарушаемая лишь размеренным гулом мотора и ненавязчивой фоновой музыкой. Шигетсу знал, что когда-нибудь это может случится. Знал давно. Что однажды кто-то может не вернуться с очередной миссии. Но внутри все сжималось тугой, удушающей петлей. Пальцы чуть подрагивали, темные коготки незаметно для него самого вонзились в обивку сидения. Если Чуя умрет — как он сможет жить с этим, зная, что не смог защитить? Если Гримм — кто останется тем единственным, кто способен принять его, мертвого? Кто напомнит: это еще не конец пути? Если Акутагава… Мысль оборвалась. Беззвучным, безмолвным криком, наглухо запертом в остывающем сердце. Как будто кто-то вырвал ее с корнем. Не здесь. Не сейчас. Не тогда, когда он и так едва удерживал себя в мире живых. — Вы злитесь на нас, Господин? — Тихо проронил оборотень. Тот мотнул головой. — Я… — мафиози раздраженно махнул рукой, словно пытаясь отогнать неуместную, ненужную, эмоцию. И уже через секунду, не выдержав, посмотрел на оборотня — по-настоящему, открыто. — Я не хочу, чтобы ты умер. Ни за меня. Ни за кого-то еще. Понял? Сегодня будешь держаться за мной и не отсвечивать. Рядом. Голос сорвался, на самом конце фразы. Ни шепот, ни крик, ни приказ — просьба. Шигетсу опустил взгляд. — Гримм-сан, Вы будете сражаться, с нами?.. — Тихо спросил он, повернувшись к Вильгельму. На лице эспера на долю секунды промелькнуло что-то близкое к отвращению. — Нет. — Сухо отчеканил он, — Я в тылу. — Будете прикрывать?.. — Нет. Добивать тех, кто сбежит с поля боя. А такие будут. Всегда были. Надеюсь на твое благоразумие, Ши-тян. — Гримм наконец повернулся к нему полностью. Взгляд рубиново-алых глаз прошелся по Шигетсу цепко, внимательно — словно остро заточенное лезвие вспороло тонкую кожу. — В моей работе нет исключений. Шигетсу кивнул. Его плечо все еще касалось руки Вильгельма. — Мы понимаем. — Приехали. Выходи, — устало выдохнул Гримм. Раздражение в его голосе слегка отдавало горечью. Когда машина остановилась, утренний свет окрасил асфальт в холодное серебро. Воздух — прозрачный, до скрипа в легких. Ощущение приближающейся бойни — почти физическое: как запах крови, который ощущается ещё до первых выстрелов. Они вышли из машины. Чуя шагнул вперед — его силуэт, несмотря на усталость, всё еще оставался почти вызывающе упрямым. На подходе к длинному, обветшалому зданию, возле гаражей — уже собирались остальные. Толпа безмолвных теней, готовых к бою. Гримм остановился, едва ступив на землю. Его взгляд — колючий, тяжелый — скользнул по стоящим впереди. Задержался на ком-то — кто уже смотрел на него с той же неприязнью. Ненависть, узнавание, страх. Коллеги. Старые долги. Смерти, что еще не успели забыться. Он сжал пальцы в кармане пальто. И тогда Шигетсу — тихо, едва заметным движением — коснулся его руки. Только подушечками пальцев. Легкое, почти нечаянное прикосновение. — Гримм-сан, — прошептал оборотень, глядя куда-то сквозь утренний туман. — Когда всё это закончится… мы могли бы сходить поесть мороженого. Вместе. Вильгельм не ответил сразу. Его рубиновые глаза еще несколько секунд смотрели вперед — сквозь людей, сквозь тени, сквозь предстоящую резню. А потом — чуть дрогнули. Точно лед под солнечным лучом. Он повернул голову, глядя на оборотня. Его губы почти не шевельнулись, но голос прозвучал отчетливо: — Звучит… приемлемо. Обязательно сходим, Шигетсу. Тот едва заметно улыбнулся — призрачно, почти по-детски. Как будто это было настоящее обещание, а впереди — и правда было что-то, кроме крови и трупов. Они подошли молча. Гулкие шаги по бетону эхом отзывались от низкого потолка — место сбора оказалось подземной стоянкой у одного из складов, принадлежащих Мафии. Пахло сталью, порохом и сыростью, что незаметно вползала, казалось, в тело каждого, кто находился здесь, сцепив зубы от холода. Черные Ящеры уже стояли рядами. Как будто никто из них не двигался — но все были настороже. Акутагава — в самом центре. Чёрный плащ сливался с тенью, Рашомон вяло дрожала на ветру — словно зверь, что притаился, не зная, нужно ли бросаться или поберечь силы. Чуя встал чуть впереди, рядом с капитанами отрядов. Гримм — за его левым плечом, Шигетсу — правее, чуть позади. В стороне послышался шелест шагов. Мори шёл без спешки, но так, будто воздух сам расступался перед ним. Плащ почти не колыхался, тень скользила под его тяжелым шагом. Его взгляд прошелся по Чуе, задержался на Гримме, затем — на оборотне. Взгляд был внимательный, но короткий. — Доброе утро, господа, — отозвался он наконец. Голос — бархатный, вкрадчивый, как яд в бокале дорогого вина. — Рад видеть, что даже самые… тяжёлые пациенты прибыли. Вовремя. Шигетсу не отреагировал. Ни взглядом, ни движением. За его спиной Гримм чуть напрягся, как будто ждал, продолжит ли босс личную тему. Но Мори уже отвернулся. — Начинаем ровно через двадцать минут. Накахара, ты идешь в третьей волне, — лениво отчеканил бывший врач, скользнув взглядом по аккуратно перебинтованной руке и бледному лицу рыжеволосого мафиози. Чуя склонил голову в знак понимания, позволив себе лишь слегка стиснуть зубы. Он привык быть первым, когда речь идет о сражении. — Акутагава, — Босс перевел взгляд на брюнета, что с равнодушным видом стоял в окружении своей команды. — На первой линии. Заходишь справа, со стороны склада взрывчатки. Шигетсу невольно напрягся. Со стороны склада? Значит, если что-то пойдет не так — Акутагава попадет под взрывную волну внутри здания, возможно, в разгаре боя? — Шигетсу, — в голосе Мори послышалась чуть насмешливая интонация, заставившая оборотня растерянно поднять взгляд на старшего мафиози. — Идешь в паре с Акутагавой. Сегодня побудешь его телохранителем. Хигучи и все Черные Ящеры — на второй линии, со стороны причала. Не позволяйте отступить к воде. Никому. Акутагава не высказал ровно никакой реакции. Не пошевелился, не ответил. Как будто все, что говорил Мори, уже не имело для него никакого значения. А все, что еще в нем могло бы откликнуться, замолчало навеки. Накахара на мгновение замер. Во взгляде мелькнула настолько явная, неприкрытая злость, что Мори, лениво обернувшись, посмотрел на него с какой-то странной смесью раздражения и снисхождения. — Вопросы? Молчание повисло в воздухе. Затем: — Да, Мори-сама, — голос Чуи был ровным, но резкость в нем ощущалась. — Учитывая сложность рейда и состояние… — …твоё, — мягко прервал Огай. — Учитывая твоё состояние. Да, я это учёл. Чуя сцепил зубы. Он чувствовал, как на него смотрят остальные, но не отвёл взгляда от Босса, даже когда тот медленно сделал шаг вперёд. — Мой телохранитель не подходит… — Твой телохранитель, — перебил тот снова, тоном чуть тише, — достаточно квалифицирован, чтобы защищать Главу Исполнительного отдела. Сильнейшего из наших эсперов. Но не подходит, чтобы защитить Акутагаву, который, напомню, слабее тебя, даже раненого? Чуя на мгновение замер. Шигетсу опустил взгляд, уши заложило, будто от пощёчины. Он не попытался вставить слово — просто застыл. Ничего не сказал. Только стоял — тихо, как бездомный кот, забежавший в подъезд погреться среди зимы — а его в который раз выставили за дверь. — Мой дорогой Чуя-кун. В ситуации, когда Портовая Мафия теряет людей, когда на кону наше выживание, ты позволил себе выйти с претензиями к моему приказу. — Продолжил Мори. — Ради того, чтобы удержать рядом с собой человека, который, как ты выразился, не подходит. — Прошу… — в голосе Чуи мелькнуло что-то, едва не превратившееся в «иди к черту», — …прощения, Мори-сама. — он отвел взгляд в сторону. — Было бы больше пользы, — нарочито устало бросил Босс Портовой Мафии, отворачиваясь, — если бы ты попытался вернуть своего собственного напарника. А не тащил в постель чужого. Еще и дохлого. Накахара кратко склонил голову в знак подчинения, задержав дыхание и едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить в ответ. Шигетсу застыл на месте, не зная — уходить ему отсюда или остаться, как приговорённый. За спиной чувствовалось напряжённое присутствие Гримма. Чуя не двигался, только пальцы на руке едва заметно дрогнули. Он даже не взглянул больше на Шигетсу. — Идем, Ши-тян. Голос Акутагавы прозвучал спокойно. Низкий, обволакивающе тяжелый, будто предгрозовое небо. Слишком знакомый. У Шигетсу перехватило дыхание. Он не хотел идти. Но ноги сами сделали шаг — как когда-то, в прошлой жизни, ведомый этим же голосом, в таких же обстоятельствах. Как всегда в подобных ситуациях, когда Ацуши был на нервах и не знал, что делать дальше — Акутагава, словно замечая это, направлял его. Звал за собой. Едва заметно хмурился и крепче сжимал губы, если оборотень не шел следом. А если и на это не было времени — бесцеремонно тащил волоком. Накахара коротко скривился, услышав этот голос. Ледяной, отрешённый. Без злости. Без заботы. И Чую это устраивало. До тех пор, пока брюнет не в курсе истинной личности “Ши-тяна” — эта мертвенная холодность была рыжеволосому только на руку. Он поймал взгляд Шигетсу — взгляд, в котором не было ни обиды, ни вопросов. Только… принятие. Чуя отвернулся. Поджал губы. ”В этом мире слишком многое решает не то, что ты чувствуешь и чего хочешь. А то, чей ты. И кому должен подчиниться.” Они разошлись по местам. Точка сбора первой и второй линии находилась почти впритык к ограждению вокруг чужой базы, в той части подземного паркинга, откуда можно было втихую обойти главный вход. Асфальт впитывал ночную влагу. Потолок помещения — как в старой больнице: серый, облезлый, местами тронутый плесенью и паутиной. Шигетсу невольно прижал ушки к затылку: эта обстановка была ему отвратительна. Хотелось поскорее подняться обратно наверх, к блеклому утреннему свету и свежему воздуху. Хигучи, Гин и остальная команда остановились у ближайшей же машины, с нервным ожиданием скучковались вокруг. Акутагава остановился поодаль от всех, явно давая понять что не настроен на разговор. — Акутагава-семпай, — Хигучи сделала полшага ближе к нему. В ее голосе прозвучала тихая, несмелая искорка надежды, едва прикрытая нейтрально-рабочим тоном. — Вам что-нибудь нужно? Он даже не глянул в сторону подчиненной. Просто отмахнулся. — Нет. Затем, помедлив, поднял безразличный, неживой взгляд. Но не на нее. — Шигетсу. Принеси… кофе. Из автомата на входе. Оборотень моргнул, на секунду опешив от такого. Кофе? Ему? Сейчас?.. Перевел растерянный взгляд на брюнета, затем на Хигучи. Разве та не говорила, что семпай никогда не гоняет подчиненных зазря?.. — Ну? Чего встал столбом? В тоне Акутагавы прозвучало что-то… странное. Притязательное, недовольно-раздраженное. Будто изначально он хотел сказать что-то другое, но начал не в том ключе — и уже не мог остановиться, взять слова обратно. Оборотень молча склонил голову, не решаясь возразить, и быстрыми, размашистыми прыжками рванул прочь. “Все равно скоро придется сражаться, — мысленно успокаивал он себя. — Если даже он увидит мои звериные лапы, движения — без разницы. Чуя-сан приказал всем говорить что у меня кошачья Способность. Да, звериные — ​не редкость. Нестрашно, даже если хвост увидит. Пусть. Главное — не лицо…” Когда он вернулся обратно, со стаканчиком парящего напитка в почерневших, когтистых пальцах, Акутагава стоял в том же положении, обхватив плечи ладонями. Взглянул на своего “телохранителя”, осторожно протягивающего напиток — и впервые за все утро на его бледном лице мелькнула неприятная, натянутая улыбочка. — Уже не хочу. — Произнес он спустя секунду. А затем, с нажимом: — Пей сам. Раз уж ты сегодня мой телохранитель. Убедись, что не отравлено. Шигетсу замер, сжав картонный стаканчик чуть крепче. Грудь сдавило, будто из легких выбили весь воздух одним точным, выверенным ударом. “Нет. Нельзя. Ни за что. Мы не можем снять маску. Твою ж мать… Что мне сейчас?..” — Мы не пьем кофе, — выдавил он, отчаянно нащупывая путь к отступлению. Хотел было спрятаться за вежливость, сделать шаг назад, но тут же почувствовал, как в затылок мягко, почти лениво, уперлось знакомое теневое лезвие. Рашомон. Тонкие, холодные ленты скользнули по шее, будто примеряясь: можно ли сжаться крепче. Как ласка, от которой не останется живого места. — Я тоже не пью кофе. Но ты попробуй. Вдруг понравится, — отрезал брюнет, не отводя взгляда. Глаза — широко распахнуты, уже не пустые. Потемневшие до цвета безлунной ночи. Акутагава чуть привстал. Не резко — плавно, уверенно. Словно кобра, нехотя расправляющая кольца после долгого оцепенения. Плечи брюнета подались вперед, пальцы слегка разжались — будто собирался вырвать чашку из рук блондина и влить парящий кофе ему прямо в глотку. Только бы показать, кто из них главный. И Шигетсу с ужасом понял, что знал этот взгляд, Этот тон. Слова. Не от Рюноске. От Дазая. В худшие его годы, которые Акутагава, несомненно, прочувствовал на себе сполна, но никогда раньше — не наследовал так точно. Не гнев, не страсть, не отчаяние. Не до странного искренняя прямолинейность, с которой брюнет говорил в моменты срывов. А — метод. Давление. Психологическое удушение, где каждое слово — ловушка. Где отказ — уже повод втоптать тебя в грязь. “Рю… что с тобой происходит?..” В голове моментально стало пусто. Ни единой мысли — про злосчастную маску, про треклятый кофе или предстоящую резню. — Акутагава-сан. Вы и правда хотите… чтобы мы Вас боялись? Голос сорвался к концу фразы, но не ослабел. — Это все, что Вы теперь можете?.. Шигетсу не отвел взгляд. В его тоне, осанке — не было угрозы. Он не просил пощады, не нападал. Только между строк прозвучало невыносимо болезненно — Рюноске, это и есть ты? Это все, что от тебя осталось? Хигучи затаила дыхание. Зная Акутагаву-семпая, он сейчас сорвется. Наорет, как всегда. Ударит. Она едва заметно сжалась, готовясь к тому, что сейчас должно произойти. Но прошло несколько секунд. И еще несколько. А в утренней тишине не прозвучал срывающийся от злости низкий, глубокий голос. И за строптивостью чужого телохранителя — не последовало наказания. Ни пощечин, ни унижений. Только лицо Акутагавы на миг исказилось. Не от гнева. От пустоты. На мгновение стало почти беззащитным — как у человека, внезапно не узнавшего себя в зеркале. Как будто в нём что-то треснуло, едва не сорвавшись, но он поймал себя, удержал. И молча отвернулся. Будто всё происходящее и правда не стоило ни единого слова. Рашомон аккуратно отступила, оставив на шее Шигетсу тонкий, карминово-алый, след. Втянула искрящиеся клыки в плотную ткань плаща. — Нам пора, — отрешенно произнес мафиози. — Полезешь впереди меня — убью. Отстанешь — оставлю умирать от чужих рук. Поэтому… Оборотень опустил взгляд. Губы под маской дрогнули в понимающей, горькой усмешке. Он помнил этот разговор. Слово в слово — тот самый Акутагава, который впервые согласился с ним «сотрудничать». Из-под палки. Ради хоть одного слова, хоть одного взгляда бывшего ментора. Готовый растерзать оборотня в клочья, когда тот, не подумав, коснулся его плеча, пытаясь извиниться за слова, резанувшие по живому. — Поэтому держись рядом, Ши-тян, — тихо закончил фразу брюнет. Будто завернул слова в тонкую, блестящую обертку, и придержал у себя. Не отдал их полностью. «?…» Блондин застыл на мгновение, сцепив пальцы на остывающем стаканчике. Едва веря в то, что только что услышал. Равнодушный, холодный тон. Взгляд по безжизненности может поспорить с самим Шигетсу. И зачем-то делает вид, что больше не тронет, хотя только что чуть не вцепился в горло из-за пустяковой, надуманной причины. Оборотень сглотнул обиду, отдающую болью и горьким привкусом выцветших воспоминаний. Поставил никому не нужный кофе на капот ближайшей машины. — Слушаюсь, Господин… И, если бы Шигетсу сейчас сделал пару шагов вперед, поровнявшись с бывшим напарником, он бы заметил, как резные губы старшего парня тронула едва заметная, чуть истеричная улыбка. Брюнету определенно нравилось, как это последнее слово прозвучало из уст чужого мальчика, одолженного всего на одну недолгую, но такую важную битву.