Steps towards

Гин зашла на почту в середине дня — за маленьким конвертом, в котором лежали рецепты Левайна на обезболивающее и ещё пару лекарств. Врач уже знал, что своенравный мафиози, едва встав на ноги, сбежал домой. И, учитывая, что на собственное здоровье брюнету было наплевать чуть больше, чем полностью, недовольный таким отношением Левайн закономерно высказал претензии Гримму. Тот был краток. Подошел к Акутагаве во время очередного визита на офис вместе с Накахарой. Бросил на стол тонкую стопку листов: — Дозировки. Расписание приёма. Накладная. Почта в трёх кварталах. Если реакции не будет — по поводу лечения больше не обращайтесь. Бумаги остались лежать, как чужие, на тёмном дереве стола. Сестра, услышав их обмен репликами, подошла молча. Пальцы легко скользнули по бумаге, забирая то, что брат оставил, даже не глядя. Она знала: он не пойдёт. Ни за лекарствами. Ни на почту. Но, возможно… хотя бы иногда будет их принимать, если Гин принесёт все домой. Зайдя на почту, девушка не ожидала ничего, кроме конверта с рецептами. Но после проверки адреса ей протянули не только лекарства — но и две пыльные, потрёпанные коробки. — Уже почти полгода ждут, — равнодушно бросил сотрудник, проталкивая их через стойку. Они легли в её руки неожиданно тяжело. Картон под пальцами был шероховатым и чуть отсыревшим, с мягкими, продавленными углами. В некоторых местах он вздулся от влажности, в других — ободрался до слоя серой, ворсистой бумаги. Запах пыли и старого клея ударил в нос — резкий, сухой, как из давно не открывавшегося чулана. Она прижала коробки к груди, и сквозь тонкую ткань пальто ощутила их разную плотность: одна чуть звякнула чем-то внутри, другая глухо отозвалась спрессованным весом. По дороге домой Гин остановилась на скрипучей скамейке у двора. Сначала подумала — ошибка. Слишком уж странно было видеть на этих посылках их адрес. Но взгляд зацепился за имя отправителя… и дату. Ацуши. Отправлено в день его смерти. Пальцы сами потянулись к этикетке. Шершавый, чуть облупившийся край наклейки цеплял подушечки пальцев, а напечатанные буквы под тонким слоем лака были прохладными и чуть выпуклыми. Она провела по имени медленно, будто могла прочитать его не глазами, а прикосновением. И в тот же миг поняла. Он отправил их, уже зная, что не вернётся. Не планировал вернуться. Он шёл на дуэль, заранее решив, что даст Рюноске победить. Не на словах, не в порыве — а твёрдо, окончательно. Так, что успел перед этим оформить посылки. Попрощаться. В груди неприятно потянуло, как от внезапного удара изнутри. Коробки выглядели так, словно пережили целую зиму в заброшенном углу склада — края помяты, обёрточная бумага выцвела, в складках застряла пыль. Долго пролежали на почте, всеми забытые и никому не нужные. Ни Рюноске, ни ей никогда не приходило в голову, что им вообще может прийти что-то по почте. Им никто не писал. Никто не присылал подарков или писем. Счета — да. Их бросали в почтовый ящик. Если бы не лекарства, она бы и сейчас сюда не зашла. Сначала она открыла ту, что оказалась подписана её именем. Внутри — маленькая открытка, чуть шероховатая на ощупь, с вытисненными белыми пионами на нежно-золотистом фоне. Бумага хранила лёгкий аромат типографской краски, вперемешку с чем-то едва уловимо сладким, будто пыльцой с лепестков, нарисованных на лицевой стороне. Под изображением — аккуратный почерк. «С любовью, для Гин». Без даты, без лишних слов. Под открыткой лежала небольшая сумочка в виде серебристой металлической ракушки на тонкой цепочке. Холодный металл приятно отозвался в пальцах, гладкий, как вымытый морской волной камень. На свету он мерцал мягким, перламутровым блеском, словно в глубине скрывалась капля лунного света. Гин коснулась её почти осторожно, большим пальцем проведя по изгибам, и не смогла сдержать короткий, тихий вдох. Они с оборотнем встречались вне работы всего один раз — но он запомнил её в белоснежном платье, лёгком, почти невесомом. И подобрал подарок так, будто видел её именно в этом образе — светлой, изящной, с этой серебряной ракушкой в руках. Она задержала взгляд на второй посылке — той, что была подписана именем её брата. Пальцы чуть сильнее сжали тонкий картон, словно от этого можно было нащупать, что внутри, и решить, стоит ли открывать. Мысль мелькнула неожиданно: выбросить. Просто, без лишних разговоров. Пусть даже в ближайший мусорник — лишь бы не тревожить его лишний раз. Рюноске и без того был… странным с тех пор, как случилась та авария. С тех пор, как он впервые убил девушку, слишком похожую на Ацуши. Прошло всего две недели, и на его счету появилась следующая. Гин видела её — труп с отрезанной головой, длинными светлыми волосами и полуприкрытыми глазами цвета фиалок. И — Гримма, скучающе-равнодушного, приехавшего забрать это тело вместе с десятками других, убитых Рюноске в тот же день. — В рамках миссии, — спокойно бросил он, встретив её взгляд. Позже она слышала, как Накахара, инспектировавший ту операцию, бросил ему в лицо: — Больной ублюдок. Всё никак не угомонишься, да? В ответ — привычное, ровное молчание. Зачем отвечать, если, казалось, Накахара и так понимал. Не мог не понимать. Гин догадывалась, что так и будет. Что стоит брату увидеть кого-то хоть отдалённо похожего — и он убьёт. Снова. Потому что не мог смотреть ни на кого так, как на Ацуши. Не хотел никого, кроме своего среброволосого оборотня. И каждый раз, когда хрупкая иллюзия, его боль, неистовое желание близости, взгляда, слова — разбивались о реальность, в которой ничего из этого больше не было возможным, — внутри что-то рвалось. Мысль кольнула холодом, обожгла. «А если он сорвётся на меня, когда я напомню ему об утрате? Если протяну то, что он мог бы принять только из рук настоящего Ацуши?..» Её пальцы замерли на полпути, едва коснувшись картонной поверхности, готовые одним движением отправить её в ближайший мусорный бак. Вспомнилось. Как Рюноске хранит дома ту странную чашку со звёздами. Как в ящике стола лежит маленький красно-синий зажим для галстука, оброненный однажды глупым оборотнем в офисе. Как брат, недовольно цокнув, поднял его с пола, сунул в карман — и так и не вернул. Она видела, как он берёт эти мелочи в руки. Медленно крутит между пальцами, глядя в никуда. Как наливает чай в две чашки — свою и оборотня — а через час моет обе и ставит на полку. Иногда задерживает пальцы на холодной, серебристой керамике чуть дольше, чем нужно, будто пытаясь вспомнить, какой она была на ощупь — тёплой. Незаметно, как будто само собой, к стоящей напротив пустого места чашке Рюноске стал добавлять сладости. В какой-то момент он принес три десерта вместо привычных двух, пододвинул поближе к звездной чашке — и долго сидел, задумавшись о чем-то своем. В его серебряных глазах не осталось жизни. Ни злости, ни привычного резкого негодования — только сухая, крохкая, выжженная до пепла печаль. И… нежность. Ненормальная. Неправильная. Иногда, когда она садилась рядом, его взгляд скользил по ней — холодный, острый, как лезвие по стеклу. Задерживался на миг… и уходил обратно в пустоту напротив. Гин подняла потрёпанную коробку, встала с лавочки и направилась в сторону дома. Что бы там ни лежало внутри, решать — выбросить или открыть — должен он. Только он.

***

Гин поставила на стол перед братом небольшую коробку, обёрнутую в плотную, чуть помятую упаковочную бумагу. Её голос прозвучал тихо, осторожно, будто любое слово могло стать спусковым крючком: — Это тебе. Серебряные глаза скользнули по ней и задержались на коробке. Кто мог прислать ему что-то? Никому не было до него дела. — От кого? — спросил он глухо, без оттенка любопытства. Гин промолчала. Лишь чуть сильнее сжала пальцы, отвела взгляд и, не говоря больше ни слова, вышла из комнаты. Акутагава остался один. Он медленно потянул за край упаковки, разрывая её так, будто это был просто ненужный мусор. Шелест бумаги показался слишком громким в тишине. Лоскуты упали на стол, открывая изящную чёрную коробку, перевязанную алой лентой. Крышка приподнялась. Сверху лежал сложенный вдвое лист. Кремовая бумага. Округлый, чуть неуверенный почерк. Слишком знакомый. Пальцы сжали края листа — так сильно, что на бумаге остались острые заломы. Он не хотел читать. Не собирался. Но взгляд уже зацепился за последние строчки. Имя. Ацуши. Мир вокруг провалился в вязкую тишину. Исчезла комната, исчез шум ветра за окном, исчезло всё — кроме этого листа в его руках. Он развернул его. «Рюноске, Я не знаю, найдёт ли тебя это письмо. Но если вдруг — просто… прочитай. Мне всегда было трудно подобрать слова, когда дело касалось тебя. Всё казалось или слишком важным, или недостаточно. Но теперь я боюсь, что это — последнее. Я люблю тебя. Это все, что у меня было. Ты был моим светом. Обжигающим. Ярким, до боли в глазах. Светом, который сжигает, если подойти слишком близко. Тем, от которого щемит сердце. Но всё равно светом. И если бы всё можно было прожить заново — я всё равно бы выбрал тебя. Я не знаю, увидишь ли ты когда-нибудь в себе то, что я видел: силу, красоту, нежность. Но если увидишь — пожалуйста, не отводи взгляда. — Ацуши» Акутагава открыл коробку, не чувствуя ни веса в руках, ни самого прикосновения к этому посмертному подарку. С тихим шуршанием развернул блестящую, узорчатую упаковку. В ладонь легла подвеска — изящная, хрупкая, сотканная из грозди небольших кристаллов, как паутина с каплями свежей утренней росы. Он даже не успел задуматься, что это, как солнечный луч скользнул по её граням — и вдруг вся комната взорвалась искрящимися бликами. Радуга пролилась по стенам, дрожала на чёрно-белой ткани его одежды, отражалась в глазах. Казалось, она пыталась пробиться сквозь его тьму, вдохнуть жизнь в застывший, опустевший взгляд. Это было… красиво. Так красиво, что невозможно было смотреть. Так красиво, что невозможно было вынести. И в этой ослепительной россыпи света, между холодных бликов и острых граней, он вдруг увидел — слишком ясно — тот момент. Почерк на письме. Дата на упаковке. Ацуши отправил это в тот же день, когда пришёл на дуэль. Когда шёл к нему. Он знал. Не собирался сражаться всерьёз. Не планировал выжить. Принял его победу, как приговор, ещё до того, как они встретились на их памятном месте. Пальцы сильнее сжали подвеску. Радуга вспыхнула ярче, ослепив. Он не хотел этого света. Он не хотел красивых, сияющих радуг в комнате, переливчатых отражений. Он хотел свое солнце. Обратно. Но солнца больше нет… … Сидя на кухне, в окружении сотен бликов, он провожал взглядом крохотные радуги на своей коже, на столе, на потолке. Танцующие огоньки дрожали на его пальцах, и казалось, что каждая капля света прожигает кожу до костей. Он вдруг подумал — как это выглядело бы со стороны. Если бы он узнал, что кто-то выбил из оборотня смертельную дуэль и убил его, зная, что тот не станет — не сможет — защититься. Если бы в какой-то из тех далеких дней, полгода назад… придя утром на ставший уже привычным брифинг в маленьком офисе возле порта… он бы не увидел знакомую фигуру, стоящую поодаль от его подчиненных… если бы, спросив мимолетом у кого из них, он бы узнал, что кто-то убил его Ацуши… Что бы он сделал с этим человеком? Акутагава опустил взгляд. Ответ на этот вопрос не стоил даже секунды раздумий. Он бы убил этого подонка, кем бы он ни был. Какое бы положение ни занимал. Акутагава выследил бы его и загнал, как животное. Неважно сколько бы времени, сил и чужих жизней на это ушло бы. Разорвал бы на части. Разорвал бы на куски всю его семью, друзей, коллег. Всех, кто имел к этому хоть какое-то отношение. Всех подряд. Тот, кто убил Ацуши, только этого и заслуживал — никчемную, медленную и болезненную смерть. День за днем. Месяц за месяцем. До последнего вздоха. — Только этого я и заслуживаю сейчас, — проронил брюнет, закрывая глаза. — Что бы ты сказал на это, Ацуши?… Что ты об этом думаешь? “Я люблю тебя. Даже сейчас”. Акутагава усмехнулся, выдохом, будто издеваясь — над собой, над глупой добротой этого никчемного Джинко. Конечно же. Он бы ответил именно так. Он уже ответил именно так. Тогда. В первый день зимы. Тот самый день, когда они должны были проснуться рядом после их первого свидания. Когда Ацуши мог сказать это, не умирая в снегу, а лежа рядом в постели, закинув на брюнета свой теплый пушистый хвост и очерчивая его ключицы кончиками пальцев, в своей естественной, нежной манере. Но вместо этого… … Рюноске откинул голову назад, опираясь на стену позади. Черные пряди рассыпались по изголовью мягкого уголка. Он закрыл глаза, пытаясь воскресить в памяти ту ночь. Тот искренний голос. Ту интонацию, в которой чувства звенели нежной трелью сквозь боль и смерть. «Я люблю тебя, Рю». — Я тоже люблю тебя, Ацу… Только сейчас. Когда тебя больше нет.

***

Утро выдалось пасмурным. Сквозь плотные тучи не пробилось ни одной полоски света. Окно оставалось тусклым, стекло покрывали капли дождя — редкие, тяжелые, как будто небо не решалось по-настоящему разразиться тоскливым, дождем, только сдерживало. Акутагава стоял на кухне, всё так же, как каждое утро. Ровно в то же время — те ежедневные три минуты, когда золотистые лучи освещали солнцелов, окрашивая всю комнату сверкающими радугами. Сегодня на солнцелов не падало ни одного луча. Кристаллы оставались мертвыми. Он смотрел на них с той же прямой спиной, с тем же спокойным лицом, с тем же выученным дыханием — будто бы ничего не ждал. Будто бы знал. Он ведь знал. Так бывает. Бывает, что света нет. Его пальцы медленно потянулись вперёд, коснулись холодного стекла одного из кристаллов. Касание было осторожным, почти несмелым, как у того, кто боится спугнуть призрак — и всё же надеется, что он откликнется. Почти сразу он отнял руку. Он ведь знал. Свет не придёт. И всё же… коснулся. Он подошёл ближе, положил ладонь на холодное окно. Не ради ощущения. Просто потому что руке нужно было на что-то опереться. Ничего страшного. Он и раньше жил в темноте. И будет. В груди было тихо. Пусто. Но не отрешённо — просто слишком привычно. Как в камере одиночки, в которой он провёл бы всю жизнь, если бы не… Ацуши. Он закрыл глаза. Внутри не зазвучало ни слов, ни голосов. Даже Дазай сегодня молчал. Может, это и было наказание — за вчерашнее убийство очередной «подделки». За все. За всё, что он сделал. За то, что не смог сохранить настоящий свет, когда тот был рядом. Рюноске выпрямился. Отошёл от окна, не глядя на солнцелов. Он не заслуживает смотреть на него, если свет не пришёл сам. Брюнет налил себе чёрного чая. Без сахара. Терпкого до горечи. На столе стояла вторая чашка. С тремя кубиками. Та самая, серебристая, с золотыми звёздами. Он не убрал её. Просто сел рядом и начал пить молча. Словно бы кто-то был рядом. Словно бы свет всё-таки однажды вернётся. Может быть… завтра. А сегодня — просто дотянуть. Он отнес свою чашку в раковину, сполоснул под холодной водой. Как будто этого утра не было. Как будто не было ожидания, не было боли. Как будто так и должно было быть. Но внутри… внутри у него всё трещало по швам. Хотелось рухнуть на колени, перерезать себе горло и просто… исчезнуть. Прекратить этот затянувшийся кошмар. Прекратить все. Но пока что — нельзя. Он не заслуживает быстрой смерти. А жизнь — жизнь он выдержит. Даже такую. Всегда же выдерживал и не жаловался. Не надеялся. Не звал. Он просто ждал. Потому что если солнце не пришло сегодня — оно придёт завтра. А если не завтра… то послезавтра. Или через месяц. Или когда-нибудь. Он ведь… не заслуживает видеть его каждый день. Правда? Он заслуживает только — ждать. Всю жизнь — все, что от нее осталось. И Ацуши знал это. Потому и оставил солнцелов. Чтобы Рюноске не забыл, что ради трёх минут света — он должен протянуть ещё немного.

***

Ливень начался резко — так, как умеют только летние грозы. Тяжёлые капли били по асфальту с глухим звуком, стекали по стенам тёмными ручьями, шлёпали по лужам, забрызгивая обувь ледяной водой. Воздух пропитался острым запахом озона и мокрого бетона. Они с «Ацуши» оказались под мостом, на полпути к ботаническому саду. Прогулка, свидание, редкие взгляды, выверенные касания — ровно настолько, насколько он позволял себе приближаться к этой подделке. Всё шло по привычному сценарию. Пока она не заговорила. — Мой брат… — голос дрогнул. — Два месяца назад. Один из мафиози убил его. Разрезал на куски… так, что мы хоронили в закрытом гробу. Он замер. — Тем, кто это сделал, был… Иллюзия рухнула мгновенно, с хрустом, как стекло под каблуком. Слова впились в мозг, как ржавые иглы. Ацуши никогда бы так не сказал. Никогда бы не врал так топорно, не прятался за чужими историями. Никогда бы не вызывал к себе жалость таким дешёвым, липким способом. В груди что-то оборвалось, оставив вместо тепла мерзкое, вязкое чувство — брезгливое отторжение и горечь, настолько острую, что захотелось выдохнуть смехом. Обсидиановые ленты взвились, разрезав воздух. Рашомон окрасился алым, и тело, ещё мгновение назад живое, отлетело в сторону, рухнув в лужу. Кровь смешалась с дождевой водой и исчезла, словно её и не было. Он устало опёрся плечами о холодный бетон. Смотрел сквозь стену дождя, затягивающего город серебряной пеленой. Что за бред… У Ацуши не было брата. Не было семьи. Она вообще знала, о ком говорит? Или просто пыталась заполнить собой ту пустоту, о которой даже не подозревала? Дождь шумел, размеренно и глухо, как дыхание города. Шум вползал под кожу, убаюкивал, затягивал. Акутагава закрыл глаза. Почему сегодня всё опять сорвалось? Почему… снова это оказался не тот человек? А тот, кто был так похож — до боли, до дрожи, — конечно же, был сейчас с Накахарой. Или, может быть, с Гриммом. Не с ним. Не с Рюноске. В память прокралось блеклое, полустёртое воспоминание, словно в полусне. Он тогда не спал двое суток. Помнил — смутно, отрывками — как убил ту девушку. Первую. Как сорвался. Как липкое, тошнотворное осознание произошедшего накрыло с головой, утопило в крови и алкоголе. Как он, едва собрав себя по кускам и закинувшись успокоительным, пошёл на очередную бессмысленную миссию. Неожиданный, почти странный подарок, пусть и ненадолго, — тот пугливый кошак Накахары, от которого в бою не было толку. Да и не нужно было. Гораздо важнее, почему-то, чтобы тот остался цел. Чтобы шел следом, перебирая своими дурацкими кошачьими лапками. Потом — та дура Ичие. Неужели нельзя было смолчать? Неужели обязательно прогонять его обратно к Чуе, когда он мог остаться? Хоть ненадолго. Ещё чуть-чуть. Пирс. Шум прибоя. Девушка, которую он купил, как товар. Заплатил заранее, зная ещё до звонка, что не отпустит. Что она — не та. Не тот человек, даже если внешне похожа. Помогло это ненадолго. Совсем ненадолго. Вернулся к кабинету Мори — ещё более опустошённый, чем утром. Таблетки, на которых он держался, уже переставали действовать. Тело становилось чужим. Слабым. Перед глазами темнело. И он уже был там — этот Шигетсу. Жался в углу, как загнанный зверёк, умоляя взглядом не приближаться. Не замечать. Акутагава встал у двери. «Хочешь, чтобы я не замечал тебя? Хорошо. Пусть будет по‑твоему. Всё равно… у меня уже нет сил…» Голова не поворачивалась. Глаза были открыты, но свет не доходил. Как будто весь мир оказался за матовым стеклом, запотевшим и сырым. Щёлкнули когти. Один шаг. Ещё один. Сердце должно было вздрогнуть, но оно молчало. Как и всё остальное. «Я больше не могу…» Мысль не стала полноценным словом — просто глухим отзвуком внутри. Ни тяжести ног, ни боли в руках, пропитанных чужой кровью. Всё это осталось где‑то далеко: вчера, полгода назад, на пирсе, в переулке, в любой точке, где всё было неправильно — включая его самого. «Пусть не говорит со мной… Я не… не хочу…» Он хотел сказать это. Хотел двинуться. Дать знак, любой. Но тело не слушалось. Даже Рашомон не двигалась. Ни одной чёрной ленты. Ни одной вспышки воли. Он застрял. Внутри. Как в склепе без стен. Как в себе — без себя. Молчать было проще. Не отвечать было безопаснее. Не смотреть — ещё безопаснее. Если не смотреть, можно притвориться, что он не слышит каждый осторожный вздох Шигетсу. «Он рядом. Он думает, что я… отключился. Сплю? Пусть думает. Не подходи…» И вдруг: — Акутагава‑сан… вы… очень устали?.. Шёпот. Тихий. Почти бережный. В груди что‑то едва заметно дрогнуло, словно тонкая игла медленно прошлась по сердцу. Веки — неподвижны. Пальцы — каменные. Но внутри эта медленная боль расползалась всё дальше, наполняя дыхание, словно кто‑то коснулся именно той струны, которая ещё могла звучать. «Да…» Он не сказал этого. Не мог. «Очень…» И после этого все снова стало очень, очень тихо…

***

Он казался подходящим. Даже слишком. Серебристые волосы мягко спадали на висок, прямые, легкие, как у Ацуши в холодную погоду, когда тот, забыв зонтик, приходил в Мафию с каплями дождя на ресницах. Глаза — не те, голубые, слишком светлые, но с тем же добродушным выражением. И улыбка — та же открытая, немного растерянная. Акутагава смотрел на него, цепляясь за эти детали. Пытался удержать себя в этом моменте. В настоящем. Вечер, озеро, тонкий лед у самой кромки воды, поваленное дерево, на которое они сели. Ветер приносил редкие снежинки, тихо оседающие на его ладонях, на тёмной ткани плаща, на волосах. В этом году снег пошел раньше. В ноябре. Акутагава закрыл серебряные глаза. Он слушал. Парень говорил что-то о работе, о родителях, о старшей сестре, о том, как любит зиму за то, что в ее пронзительном холоде еще явственнее чувствуется тепло — домашнее, праздничное, человеческое. Акутагава кивал, иногда отвечал — коротко. Он вел себя вежливо, даже тихо. Не поднимал острых тем, не грубил, не был холоден. В какой-то момент ему и самому показалось, что всё и правда становится легче. Но солнце скрылось за горизонтом. Тьма легла на воду. С каждой минутой в мире становилось меньше света — и с этим пришло воспоминание. Тот же холодный воздух. Та же зима. Блеклый свет фонарей, серебро луны на снегу… и кровь, горячая, тяжелая, расползающаяся по его ладоням. Он почувствовал, как пальцы подрагивают — не от холода, а от тяжести, которая вернулась вместе с этим образом. Голос собеседника продолжал что-то говорить о “семье” и “тепле дома”. Слова ударили, как ледяная вода. Чужие. Не про него. Не про Ацуши. Он не хотел этого вспоминать. Он хотел остаться здесь. Но не смог. Мир внутри дернулся, смялся в комок, и вежливая маска треснула. Рюноске перестал слышать голос собеседника. Всё внутри стало тише — настороженно, угрожающе. Как перед обвалом. А потом парень наклонился — и поцеловал его. Осторожно, с волнением. И всё разрушилось. Не так. Губы — не такие. Запах — не тот. Руки — не те. Всё, всё не то. Не его. Не настоящий. Рюноске отшатнулся резко, словно обжёгся. Мгновенно — и почти бессознательно — Рашомон сорвалась с плеч, метнулась вперёд, оплетая тело парня, прижимая его к дереву. Тишина. Юноша не успел испугаться. Он даже не закричал — замер, не понимая, что произошло. Светловолосая голова отделилась от тела и медленно покатилась по холодной земле, оставляя за собой карминово-алый след. Акутагава сел обратно. Медленно. Плавно. Словно бы и не двигался. Его руки дрожали, он уставился в ледяную гладь воды. Он больше не хотел поцелуев. Не хотел касаний. Ему не нужно было “похоже”. Он не хотел, чтобы ему было “вроде бы хорошо”. Он не мог выносить этот самообман. И вот тогда — в этой тишине, на фоне пустого дыхания зимы, — раздался голос. «Ты и правда думал, что тебе дадут второй шанс? Что ты заслужил его, Рюноске?» Акутагава не шелохнулся. Даже не удивился. Только губы его едва дрогнули, будто хотел что-то сказать, но передумал. «Ты хотел доказать, что ты можешь жить без него. Вот и живи. Один. Навсегда.» Брюнет не оборачивался, не смотрел назад. Все внутри обрушивалось, слой за слоем. Его сердце снова наполнилось острой, колкой болью — той, что никогда не отпускала. «Убивай еще. Ни в чем себе не отказывай. Ты ведь знаешь, Рюноске — он бы простил тебя. Даже после этого. Вот что делает любовь. Настоящая.» И снова — имя. Не голос. Просто имя. Шепот изнутри. Ацуши. Он сжал зубы до боли. Закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Потом второй. Он всё ещё дышал. Всё ещё жив. Но ему так хотелось — не быть. Хоть на секунду. Хоть на одну ночь — исчезнуть в снегу, в голосе, в том, что ушло навсегда. Тело парня оставалось на месте, опутанное угольно-черной паутиной Способности. Ленты Рашомон всё ещё были на месте — аккуратные, тугие, как всегда. Акутагава даже не смотрел на него, когда тянул их — в этом не было ни гнева, ни наслаждения. Только странное притуплённое движение: закончить начатое. Он сидел на поваленном дереве и смотрел на ледяную гладь. Снег ложился на плечи, запутывался в чёрных прядях. «Опять.» Акутагава вздрогнул едва заметно, но не обернулся. Снег глушил все звуки вокруг, и оттого слова прорезали тишину, как острый металл. «Сколько тебе ещё нужно, чтобы понять? Они — не он. И никто уже никогда не будет.» — Я знаю, — сказал он, почти с раскаянием. — Я знал это ещё до того, как мы дошли до озера. Но он… он смеялся как Ацуши. Улыбался. Он держал мою руку, будто знал, что я — опасность. И всё равно не отдёрнул её. «Ты всё равно хотел другого. Хотел, чтобы он оказался им. Хоть чуть-чуть. Хоть один взгляд, одна интонация, чтобы совпала.» Акутагава наклонил голову. Его волосы обвивали лицо, как траурная вуаль. Он не смотрел назад. Он боялся — не того, что увидит труп. Боялся понять, что не почувствует ничего. Совсем. — Я устал, — выдохнул брюнет. — Если бы он был здесь… по-настоящему… я бы остался. Остался здесь, в снегу. Просто рядом с ним. Просто… исчез бы. Он закрыл глаза. Время расплылось — минуты или час, он уже не знал. Снег падал плотнее, тихо шурша по плечам и волосам. Он знал: если не уйдёт, замёрзнет насмерть. И всё равно сидел. — Я не хотел его убивать, — прошептал он. — Впервые. Правда. Но он смотрел на меня не так… и я понял, что снова ошибся. Что он — не Ацуши. Что он лгал, даже не зная об этом. Голос пришёл справа. Настолько близко, что у него чуть напряглись мышцы плеча, а кожа на шее ощутила воображаемое тепло чужего дыхания. «Ты убил его не потому, что он лгал. А потому, что он не стал мечтой. Потому что оказался слишком живым. Потому что у него был свой голос, свои глаза. Не его.» — Всё было не то, — хрипло прошептал он. — Поцелуй не тот. Запах. Руки. Не Ацуши. Даже голос… Шорох ветра смешался с тихим, почти интимным шёпотом у самого уха: «Ты хочешь услышать голос Ацуши? Но ты слышишь только меня.» — Да. Почему? Почему… почему не его?.. Он не закричал. Только опустил голову, и его плечи дрогнули. Он чувствовал, как в груди сжимается что-то хрупкое, острое, как стекло. Брюнет закрыл глаза, и в темноте всё снова повторилось. Снег. Кровь. Молчание. Снег стал плотнее, и в этой белой тьме голос снова прорезал воздух, на этот раз чуть сзади, откуда он не ждал: «И знаешь, что самое забавное? Даже сейчас ты хочешь не искупить — ты хочешь ЗАМЕНИТЬ. Найти кого-то, кто будет вести себя «почти как он». Кто простит тебя, даже мёртвый. Но этого не будет.» — Я не могу больше, — выдохнул мафиози, глядя в снег. — Я не чувствую больше ничего. Только это имя. Только «Ацуши». Оно не уходит. Оно везде. «Потому что у тебя больше ничего не осталось, — ответ прозвучал глухо, прямо в спину. — Ты — не человек. Ты — оболочка, гниющая изнутри. И ты заслужил это. Бесполезный. Никчемный. Слабак.» Слова будто толкали в лопатки. «Ты должен был умереть там, на снегу, вместо него. Но даже этого не сумел сделать правильно.» Акутагава закрыл рот рукой, чтобы не застонать. В груди было пусто, будто всё, что могло болеть, выжигали до основания с каждым новым словом. «Неудивительно, что все тебя бросают — твои друзья, твой спаситель, твой любимый Ацуши. Никому ты на хер не нужен, Рюноске. И никогда не будешь». Он так и не обернулся. Не взглянул на убитого юношу. Просто встал с места и пошел. Медленно, без цели. Снег всё ещё падал — теперь гуще, тяжелее. «Ацуши…» — прозвучало внутри, как эхо. Но не голосом его любимого. Не тем, что он ждал.

***

Мафиози не сразу осознал, что всё закончилось. В комнате стало слишком тихо. Ни хрипа, ни дрожи под пальцами — только медленно остывающее тело, всё ещё тёплое, ещё хранящее тепло, будто кто-то действительно мог проснуться… просто если не мешать. Акутагава долго стоял рядом, будто не решаясь дышать. Его пальцы сами собой натянули подол окровавленного пальто на очередной «подделке», прикрыв исполосованное горло. Он не смотрел на лицо. Слишком знакомое. Слишком ложное. Слишком далёкое от того, кого он звал по имени каждую ночь — вслух или мысленно, уже не осознавая, где проходит граница. Он поднял тело лентами Способности осторожно, будто боясь разбудить. Оно казалось лёгким. Слишком лёгким. Как воспоминание. Как несбывшееся «если бы». Он отнёс его в спальню. Раздвинул покрывало, уложил аккуратно — на спину, на подушку, пригладил короткие светлые волосы, запутавшись на миг в холодной пряди, прежде чем отдёрнуть руку. Потом всё-таки накрыл пледом, подтянул одеяло до подбородка, будто это мертвое тело могло замёрзнуть. Сел рядом. — Ты устал, — прошептал он. — Можешь отдохнуть. Голос его был ровный. Слишком ровный. Пустой — как человек, давно исчерпавший крик и слёзы. Он не знал, сколько прошло времени. Ночь стекала по окнам в чёрном мареве. Он не пошёл на кухню, не стал переодеваться, не убирался. Он просто сидел, облокотившись о кровать, уткнувшись лбом в колени. Где-то за пределами сознания всё ещё плыл тот же голос — шепот, зовущий по имени. Или это было имя, звучавшее внутри него, как сломанная пластинка, снова и снова: Ацуши. Ацуши. Ацуши. Он не прикасался к телу. Не пытался больше выжать из него тепло, как прежде. Только слушал. Только вдыхал. Только старался не вспоминать, что запах чужой. Что волосы не те. Что губы белее снега, и никто больше не ответит. Под утро, когда комната окрасилась в блекло-серые тона, Акутагава всё ещё лежал рядом с ним — тем, кто оказался так похож на его Ацуши. Пальцы брюнета сжимались в складках простыни, будто надеялись зацепиться за остатки сна, за остатки иллюзии — за что угодно, лишь бы не вернуться в реальность. Где в постели рядом — мёртвое тело. Где на руках — кровь. Где в сердце — пустота. Он закрыл глаза. Сжал веки до боли. «Ну скажи что-нибудь», — пронеслось внутри. Мысленно. Отчаянно. — Ацу… пожалуйста… Пустота. Молчание. На границе между сном и явью раздался тихий, знакомый голос, Только не тот, которого он звал. Не тот, которого он ждал. Не тот, кто мог бы спасти. «Так жалко выглядишь, Рюноске. Не думал, что докатишся до такого.» Дыхание стало короче, как будто к нему обратились вживую. Акутагава сжал зубы. Повернулся лицом к спинке кровати. — Замолчи. Тебя здесь нет. «Ага. И всё равно, даже в голове своей ты слышишь только меня. Не Ацуши. А меня. — Голос бывшего наставника звучал почти весело. Казалось, будь он действительно здесь, на его губах сейчас бы играла та знакомая, фирменная ухмылочка, с которой он так часто ломал Рюноске в прошлом. — Забавно, правда?» — Хватит. Хватит. «Ты думал, он простит тебя? Потому что сказал, что любит? Он просто был таким. Жалким. Таким же, как ты. Ты думал, что это не по-настоящему — та дуэль? Что он просто встанет обратно, будет возвращаться к тебе, что бы ты с ним ни делал? Дурак ты, Рюноске.» Акутагава сел. Лицо было мёртвым. Под глазами — глубокие тени от недосыпа. — Зачем ты приходишь ко мне? Я не звал тебя. «А кто звал? Ацуши? А ты правда веришь, что он хоть раз хотел быть рядом? Или ты просто выдумал это, как выдумал, что ты будешь кому-то нужен, если станешь достаточно силен?» Он закрыл уши ладонями. Шёпот всё равно продолжался, изнутри. Из собственной черепной коробки, из крови, из памяти. — Оставь меня в покое. «А ты попробуй вспомнить его голос, Рюноске. Ну же. Сможешь? Что он говорил тебе в последний раз? “Я люблю тебя”? Или… просто стонал, когда ты резал его заживо?» Он дёрнулся, будто от удара током. — Замолчи! Он ударил кулаком в изголовье кровати. С кровати сползло тело, заваливаясь набок, и Акутагава подхватил его так, как подхватывают живых. Осторожно, будто боясь причинить вред. И в ту же секунду голос… исчез. Не стал тише — исчез полностью, как будто его и не было. Тишина обрушилась глухой волной, и в этой тишине он вцепился в мёртвое тело чуть крепче, затаил дыхание. Казалось, если не двигаться, если задержать этот миг — то всё останется так. Только он и «Ацуши». Без него. Без этого яда в голове. — Прости… пожалуйста… не надо молчать, не ты… — выдох сорвался почти с надеждой. Голос дрожал, ломался, как ржавое лезвие. — Скажи что-нибудь. Что-нибудь, Ацуши. Только не он. Не его голос… Я не хочу больше слышать Дазая. Только тебя. Только тебя, Ацу… Он ощутил это почти физически — будто ледяной осколок вонзился между рёбер. Грудь снова наполнилась давящей тяжестью, в ушах вернулся стук крови, дыхание стало неровным. Мгновение тишины погибло, как тонкий хрустальный шар, разбившийся от одного прикосновения. «Жаль. Потому что ты запомнил только меня. Даже внутри себя ты не нашёл места для того, кого пытаешься заменить трупами.» Слова вернулись хищно, как зверь, впивающийся в горло. Прошли по позвоночнику ледяной волной, расползлись по груди, сжали сердце, как ловушка, и уже не отпускали. Он сжал зубы так, что челюсти заболели, но голос всё ещё звучал — ровный, насмешливый, вязкий. … — Мне ведь… никогда не станет легче. Да, Ацуши?… Сколько бы времени ни прошло. Никогда. Не станет. Легче… Акутагава закрыл глаза. Губы шевелились беззвучно, повторяя имя, как молитву. Ацуши. Ацуши. Ацуши. Но в ответ не было ни шёпота. Ни дыхания. Ни искры. Только отдалённый смех, срывающийся на шепот, на хрип, на свист ветра внутри разрушенной души.

***

Он не сразу вспомнил, зачем вошёл на кухню. Пальцы нащупали чашки сами. Серебристая — с золотыми звёздами. Черная — как глухая, безлунная ночь. Вода в чайнике закипала медленно, как будто знала, что торопиться некуда. Листья мяты, палочка корицы, несколько капель апельсинового масла. Всё как раньше. Ацуши пил этот чай, с тремя кубиками сахара. Акутагава всегда запоминал ненужные мелочи, когда это касалось его тупого кошака. Он поставил чашку на стол. Напротив. Рядом положил десерт с юзу. И сел на свое привычное место. Напротив — очередное истерзанное тело. Светловолосый парень, чуть младше самого Рюноске. Руки — сломаны, разодраны в кровь. В полузакрытых глазах цвета сакуры — тихий, животный ужас. Он сам виноват. Какого черта он вырывался и кричал, когда Рюноске всего лишь пригласил его на чай? Они ведь и правда… так давно не виделись… Они не виделись вот уже чуть больше года. Разве можно вынести такую долгую разлуку с любимым человеком, и всего лишь на пару минут потерять самообладание, когда тот отказывается от приглашения зайти в гости? Нет. Нет… Он сам виноват. Ведь это жестоко, так жестоко — отказываться зайти на чай, когда еще год назад говорил «Я люблю тебя, Рю. Даже сейчас». Но, конечно, он мог и обидеться, что Рюноске привел его сюда силой и усадил за стол на кухне. Их общей кухне. Они ведь время от времени бывают здесь, вместе, всю ночь напролет. Иногда остаются до утра в комнате Рюноске. А иногда даже выходят в полночь на балкон, посмотреть на звезды. Можно считать, что это их общая квартира. Их общий дом, рядом друг с другом. Разве нет?.. На миг Акутагава просто смотрел на него. И взгляд уцепился не за кровь, не за раны — за мягкий изгиб губ, за то, как снег за окном ложится на город. Память дернулась, и кухня на секунду стала другой. Там сидел Ацуши. Чай дымился, хвост переливался в полутьме, на губах — та чуть виноватая улыбка, когда он забывал, зачем зашёл, но всё равно садился. — Так давно не виделись… — вырвалось вполголоса. И тут же — дрожь, резкий вдох. Нет. Не он. Он же сам видел. Он же убил… Секунда — и сцена снова была прежней. Перед ним — тело. Пахнет чужой кровью, а не цветочным полем. Волосы чуть короче, глаза не те. Но Рюноске не отводил взгляда. Не сразу. — Ты сам виноват, — тихо сказал он. Не в укор, не в гневе — просто как констатацию. — Жестоко отказываться… когда знаешь, что я жду. Он говорил, будто собеседник мог ответить. Но ответа не было. Только гул метели за окном и лёгкий звон ложки о керамику. Акутагава отвёл взгляд. Сделал глоток чая. — Прости. Я немного… вышел из себя. Знаешь. Ты тоже виноват. Мог бы сразу согласиться. Я ведь просто… — голос мафиози прозвучал тише шороха. — Хотел попить с тобой чаю. Провести вечер. Вместе. Ты ведь… любишь чай. Этот, с мятой и апельсином. Помнишь? Тишина. Только пар вился над чашками, и капля сиропа стекала по блюдцу. — Почему ты не пьёшь?.. — Голос сорвался. — Я ведь сделал всё, как ты любил. Всё, как раньше… Почему ты не хочешь? Он поднял взгляд на безжизненное тело, застыл. «Потому что он мёртв», — прошептало внутри. — Нет… — выдохнул Рюноске, сжимая край стола. — Нет. Он просто… сердится. Он… злится на меня. За то, что я… «Убил его», — отозвалось в голове. Голос был знакомым. Пугающим. Презрительно-насмешливым. — За то, что я был немного резок, когда приглашал в гости. — Вслух поправил себя Акутагава, отводя взгляд от тела напротив. Голос не исчез. Он остался — стоял за спиной, дышал в затылок, ждал, пока Рюноске снова ошибётся. «Не увиливай, мой дорогой Рюноске. Ты ведь хочешь поговорить о настоящем Ацуши, а не об этом несчастном парне, который так неудачно попался тебе на глаза. Настоящему Ацуши ты перерезал горло, помнишь? Медленно. Чтоб ты мог насладиться тем, как он дергается от боли. Всё ради собственной силы, которую ты измеряешь только жертвами и чужими смертями. Та «сделка» тебя так ничему и не научила?» Пальцы на краю стола дрогнули, впиваясь в дерево до боли. Он затаил дыхание. «Ты же так хотел это. Ты же не умеешь любить. Только разрушать». — Заткнись. Он прижал ладони к вискам — так сильно, что кожа под ногтями побелела. «Ты думаешь, если посадишь похожий труп за стол, он простит тебя?» — Замолчи. «Ты и чайку налил. Как трогательно. Ацуши бы плакал от умиления. Если бы не захлебнулся кровью». — Перестань, пожалуйста… «Нет, Рюноске. Ты хотел это. Ты выбрал это. Потому что ты не умеешь жить, когда тебя любят. Ты умеешь только убивать, трахать трупы и лить фальшивые слезы над самим собой. Отвратительно. Ацуши бы возненавидел тебя, если бы видел, как мерзко ты живешь сейчас — ценой его жизни». Акутагава вскинулся. Стул грохнул об пол, черная чашка опрокинулась, разбилась, расплескав горячий чай. Сироп стекал по скатерти. Он прижался лбом к ладоням и задрожал всем телом. — Нет! Ты врешь!!! Он никогда… Ацу бы никогда… не стал бы меня… Голос брюнета сорвался на последнем слове, так и не прозвучавшем в ночной тишине. … … … — Или… стал бы?.. — почти неслышно выдохнул он. Акутагава чувствовал на себе чей-то липкий, пробирающий до дрожи взгляд. Чувствовал чье-то присутствие — то ли за спиной, то ли внутри себя — что-то пугающее, чужое. Но в комнате не было никого. Только запах горячего чая и холодной крови. И пустое место напротив. И тело, которое никогда не улыбнётся, не скажет «Рю, все хорошо», не простит. Брюнету потребовалось несколько минут, чтобы восстановить дыхание. Вернуться к ощущению привычного мира, где все осталось по-прежнему. Холодная постель, в которую кого не притащи — не согревает, лишь будто гниешь изнутри чуть быстрее. Чужая жизнь — как мелкая разменная монета. Плата за несколько минут дурманящей иллюзии, от которой потом мутит и выворачивает, как от дешёвого, грязного пойла. Отходняки били хуже самого удара. До горечи во рту, до вязкой тяжести в руках, до того, что пальцы сводило мелкой дрожью. До головокружения среди бела дня, когда стены будто уходили назад, а тьма подступала снизу, из‑под рёбер. До того, что его временами колотит от ужаса, когда наступает очередной вечер — а он остается в пустой квартире, в темноте. Один. На кухне. С серебристой чашкой напротив — не осознавая уже, сидит ли кто-то рядом, пьет чай из из чашки, обнимая ее мертвенно-серыми ладонями — или нет? Или уже нет? Он ловил себя на том, что взгляд упирается в пустое место за столом, а пальцы сами тянутся налить чай — будто для него. Будто стоит только отвести глаза — и там, в мягком, тёплом полусвете, снова будет он. И в эти секунды было уже неважно, понимает ли он, что всё это — ложь.

***

Проснувшись позже обычного, Акутагава скользнул взглядом в сторону. Отрезанная накануне голова очередной подделки под его Ацуши все также лежала рядом, оставляя алый след на белоснежной подушке. Рассвет уже окрасил его комнату, стекая розовато-золотистыми лучами. Блеклое зимнее солнце слабо просвещалось сквозь легкие, прозрачные шторы. Опустевшие, стеклянные глаза смотрели сквозь своего убийцу. Полузакрытые белоснежные ресницы отбрасывали легкую тень на лавандовую радужку, плавно переходящую в глубокую, насыщенную лазурь. Брюнет провел пальцами по бескровной щеке, осторожно откинул светлые пряди с виска. Прикоснулся к чужим губам, окрашенным потемневшей, вязкой кровью. — Ацу… — голос дрогнул, выдох сорвался на полуслове. — Ты ведь… всё ещё… здесь? Брюнет наклонился ближе, уткнулся лбом в лоб. Вдохнул. Почувствовал запах крови, чужих духов, боли. Ничего от Ацуши. И всё равно — это была последняя иллюзия, которую он мог удержать. Это всё, что у него осталось: мёртвая голова в руках и затянувшееся безумие, в котором он сам выбирает стирать границы между разодранной в клочья реальностью и ускользающим внутренним миром. — Почему ты… всегда оставляешь меня? — прошептал он. — Даже когда я пытаюсь… сохранить хоть тень… хоть что-то от тебя… Слёзы не текли. Но руки дрожали, пока он накрывал лицо этой мертвой куклы ладонями, как будто пытаясь подарить тепло. Как будто она могла проснуться. Ответить. Почувствовать, насколько невыносимо одиноко сейчас тому, кто к ней прикасается. Он закрыл глаза. Горло сдавило так, что даже дыхание стало невозможным. Желание и боль смешались, терзали его изнутри. Тело требовало, как требовало всегда — прикосновений, голоса, взгляда. Хоть какого-то отклика. Хоть капли того, что он мог бы чувствовать рядом со своим Ацуши. Бледная ладонь скользнула вниз, под одеяло, где изнывающая от желания плоть наливалась тяжестью, почти умоляя довести до разрядки. Минута — и собственная дрожащая, влажная от смазки рука заменилась прохладными, еще не начавшими коченеть губами. Брюнет глухо застонал, закрывая глаза и погружаясь в мертвое тело под собой. — Ацу… — выдох дрогнул, и он на мгновение задержал руки, будто ждал ответа. — Можно?.. Ответа не было. Только тишина и запах чужой кожи, чужих духов, холодной крови. Рюноске вцепился в остриженные серебристые волосы, подался бёдрами вперёд. Его горячий, налитый член медленно входил в чужое горло, не встречая сопротивления. — Ацу… Боже, Ацу… Ты ведь правда… все еще любишь меня? Он начал двигаться рваными, судорожными толчками — не сдерживаясь, не думая, стараясь раствориться в ощущениях. Хотя бы на пару жалких минут, затуманенных болью и животной похотью. — Пожалуйста… будь ближе… я так сильно хочу тебя… рядом… Как бы это было — с Ацуши? С его мягкой манерой прикасаться к Рюноске так, чтобы тот почувствовал себя — любимым, желанным, нужным. Насколько нежными были бы его губы, то и дело отвлекающиеся на ласковый шепот, осыпающие тело брюнета теплыми, воздушно-легкими поцелуями? Рюноске стиснул зубы, насаживая на себя отрезанную голову девушки, впиваясь пальцами в ее прекрасные серебряные волосы. Движения стали рваными, прерывистыми, почти судорожными — как будто он хотел выгнать из себя всё это наваждение, а вместо этого только глубже проваливался в него. Ацуши — его Ацуши — уже целовал его так. Именно так — с трепетом, с тем живым теплом, которое согревает изнутри. Уже прикасался своим нежным язычком к его губам, и обещал «извиняться как следует» перед своим Рюноске — столько, сколько тот захочет; столько, сколько тот сможет выдержать прежде, чем наполнить его своим теплом в ответ. И в каждом его касании, каждом взгляде было «люблю» а не «возьми». Рюноске кончил, вбиваясь в безжизненное тело с протяжным, неконтролируемым стоном. Он по-привычке приложил тыльную сторону ладони к губам, пытаясь хоть как-то сдерживаться, но ощущения были слишком сильными. Семя хлынуло вглубь изувеченного трупа, смешиваясь с застывшей, вязкой кровью. Мгновение длилось слишком долго. Он должен был отложить голову на подушку — как делал всегда. Но задержал руки. Пальцы скользнули по мягким, обманчиво живым прядям. Он не мог убрать их. Не мог отпустить. Акутагава чувствовал таким же пустым внутри, как и до этого. Только теперь в этой пустоте звучали шепотом слова, которых он боялся больше всего: — Ацу… ты ведь не станешь… ненавидеть меня?.. за то, что я так сильно, так сильно по тебе скучаю?.. — вырвалось у него наконец, еле слышно, дрожащим голосом, словно признание, словно последний вздох души, которая до конца пыталась удержаться в этом мире. Имя, ставшее мантрой. Имя, которое он заберет с собой, даже когда всё остальное исчезнет в посмертной тьме. Ацуши.