Steps towards

— Нет, Кацуши. Ты не спишь. Уже более полугода. И это нормально для тех, кого воскресили под Можжевеловым деревом. Это со всеми так, не только с тобой. — Спокойно ответил палач Портовой Мафии, не подходя ни на шаг ближе. Окинул оборотня внимательным взглядом, видимо, уже успев взять себя в руки после неожиданной встречи. Отметил каждую деталь: дрожащие почерневшие пальцы, крепко сжатые на плечах; рассеянный и испуганный взгляд золотых глаз, блуждающий по комнате. — Кацуши, — Гримм снова попытался привлечь внимание. На этот раз его голос прозвучал спокойнее, мягче. Мальчик медленно потянул за кончики мокрых от крови медицинских перчаток. Снял их. Аккуратно положил на полку у стены, вместо того, чтобы бросить на стол привычным, будничным жестом, как он делал в другие дни. — Как ты зашел сюда? Дверь была закрыта с моей стороны. — палач повторил вопрос. Шигетсу будто не услышал. Он все еще стоял в нескольких шагах от Гримма, нервно оборачиваясь вокруг, будто пытаясь увидеть что-то, чего его взгляд не коснулся сразу. — Я не… — оборотень выдохнул рвано, — Виль, мы не запирали… Она была закрыта.​​ Мы слышали… там кто-то шёл. За нами. Прямо за нами, кто-то вышел из бассейна и шел. За н-нами.... Резкий звон разнесся по комнате внезапно, заставив Шигетсу судорожно дернуться. Звериные ушки легли назад к волосам. Оборотень достал телефон из кармана, едва не выронив его из дрожащих рук и полоснув когтями по своему бедру так, что сквозь порванную ткань брюк моментально проступили ярко-алые пятна. Таймер, который Шигетсу проверял совсем недавно, остановился на отметке: 00:00:00. Тридцать минут исчезли из жизни так, будто их и не было вовсе. «Если время утекает бесследно, а я не помню ни минуты… что еще может исчезнуть? Это явь? Странный сон? Или я снова… снова умер… и даже не понял, когда? Что, если… я и не оживал после того, как Акутагава убил меня?» От этой мысли сводило все внутри, выворачивало наизнанку душу и, казалось, и тело следом. «Что если это никогда не было по-настоящему, а было… кошмаром в предсмертной агонии? Что, если… я все еще… лежу там.. в снегу… и…» Шигетсу почувствовал, как его ресницы слипаются от соленой влаги. Как мокрые дорожки прочерчивают путь по бескровным щекам и срываются вниз, на одежду, и едва слышным приглушенным стуком — словно дождь падает на сухую землю. «…и я останусь там… навсегда…» Оборотень с усилием перевел взгляд на Гримма. Лицо мафиози, освещенное красным светом, дрожало в воздухе, как отражение в глубокой воде. Рубиновые глаза теперь выглядели чуть ярче, чем это было бы правильно, но оборотень точно не мог сказать, почему ему так казалось сейчас. — Здесь внизу только мы втроем, Кацуши. Ты, я, и человек, с которым я сейчас работаю. — Тихо произнес Вильгельм. — Больше здесь никого живого нет. Он говорил спокойно, как умеют говорить только те, кто уже видел панические срывы и знают, что резкие движения и взволнованный тон — худшее, что можно сделать. — Наверху Андерсен. В гостинной, у камина. Ты мог видеть. Он безопасен. Андерсен тоже живет здесь… время от времени. И он не стал бы спускаться сюда, особенно пока я работаю. Мальчик шагнул ближе. Медленно. Кровь на его руках уже подсыхала, темнела на коже. Он потянулся к плечу Шигетсу, осторожно, не касаясь сразу, давая время и пространство отстраниться, если тот захочет. Оборотень не отстранился. Наоборот — прильнул к этому прикосновению, как к единственному ощутимо «настоящему». Здесь. Сейчас. — Посмотри на меня, — попросил палач. — Это я. Вильгельм. Ты внизу, в моей рабочей камере. Всё в порядке. Шигетсу хотел ответить, но голос застрял внутри. Он смотрел впереди себя — и не мог понять, что реальнее: этот голос или тот шорох, что всё ещё будто слышался за спиной. Тонкий, тихий, словно кто-то ходил где-то совсем рядом, по ту сторону стены. — Мы… слышали… — прошептал он, — там кто-то был. Вильгельм коротко, едва слышно, вздохнул, опустил взгляд. Опустил рукава рубашки до самых запястий, скрывая карминовые пятна крови настолько, насколько это было возможно. Он коснулся руки оборотня с той же бережностью, как это было при их самой первой встрече, когда теплое прикосновение и детский голос мягко вернули оборотня из небытия обратно в мир живых. — Повернись назад. Сядь. Стул позади тебя, по правую руку. Давай. Эспер говорил уверенно, но голос был негромким ради спокойствия — он был севшим, будто высохшим изнутри. Гримм звучал не просто устало. Он был измотан. Руки эспера слегка дрожали от истощения и, очевидно, долгих часов без отдыха. Но, несмотря на все это, Гримм не торопил Шигетсу ни интонацией, ни жестом. Не высказывал нетерпения или раздражения, что его отвлекли от той работы, которую предстоит закончить вне зависимости от обстоятельств. Мальчик подождал, пока блондин сядет, и продолжил, не двигаясь со своего места. — Кацуши. — Негромко, спокойно, чуть более низким голосом, чем Вильгельм говорил обычно. Этот голос сейчас напоминал шепот предгрозового неба в преддверии шторма. — Вдох на четыре. Выдох на четыре. Давай. Я с тобой. Оборотень попытался глубоко вдохнуть, сцепив острые зубки и пытаясь синхронизироваться с глубоким дыханием палача Портовой Мафии. С шестого раза получилось. Грудь перестала хватать воздух поверхностными рывками. Дыхание стало медленнее, глубже. Пока Шигетсу отвлекся на это, пытаясь сосредоточиться и сделать все правильно, Гримм потянулся к панели у входа в камеру и щелкнул выключателем. Освещение в камере изменилось. Алый свет аварийной лампы, тревожный и нервирующий, сменился обволакивающе легким, уютным мерцанием у потолка, напоминающем золотисто-желтые светильники в барах или комнатах отдыха. — Кацуши, — продолжил палач, отходя от двери и становясь снова на прежнее место, — Я сейчас попрошу тебя назвать пять предметов в комнате. Мне это важно. Назовешь их для меня? — Да. Конечно, — ответил оборотень, пытаясь сконцентрировать внимание на том, что находилось ближе всего. — Стол. Чашки. Пол. Твои перчатки. Клеенка. — Теперь назови четыре звука из этой комнаты. Что ты сейчас слышишь? Оборотень обернулся, окинул взглядом пространство вокруг. Навострил звериные ушки, пытаясь найти ближайший и ясно различимый звук, такой, какой скорее всего, слышал бы и Вильгельм. Это было нелепо, абсурдно — но Шигетсу в этот момент боялся, что если Гримм не услышит то же самое, что Шигетсу называет вслух, то палач подумает, что оборотень называет несуществуюший звук. Или обманывает. Или не относится серьезно к попытке помочь, найти опору в этом искаженном мире. И тогда Вильгельм не поверит ему снова. Не поможет. Не придет, не заговорит с оборотнем, когда того снова накроет. И тогда Шигетсу останется с этим. Один. Навсегда. — Твой голос. — Произнес Шигетсу, стараясь дать ответ как можно скорее, — Дыхание пленника. Стук капель крови о пол. Наше… сердце… бьется… — Хорошо. Кацуши. Ты хорошо справляешься, — похвалил Гримм. Его тон был сдержанным. Без ласки, без той теплоты, что свойственна близким людям, но именно поэтому Ацуши сейчас смог услышать. Поверить. В тоне Вильгельма не было ничего личного. А значит, палач говорил без скрытых намерений. Или, по крайней мере, для Ацуши похвала — просто констатация факта — звучала убедительнее, когда была настолько безликой. — Какие в этой комнате есть три вещи, — продолжил эспер, — которые ты можешь потрогать? — Дерево. Гладкое, как свежие каштаны осенью, прямо у нас под рукой, — ответил оборотень чуть увереннее. — Шероховатый камень под ногами. И ты. — И последнее, Кацуши. Вдохни глубоко еще раз. Какие два запаха ты чувствуешь сейчас? — Кровь. Очень сильный запах, почти перебивает все остальное. — Произнес Шигетсу. — и… юзу. Так пахнет вся твоя одежда. — Хорошо. — коротко ответил Гримм. Он медленно подошел к столу, за которым сидел блондин, пододвинул второй стул так, чтобы сидеть не прямо перед оборотнем, а чуть правее. Поставил на середину стола две небольшие фарфоровые чашки с гладкими, закругленными краями и затертыми полосами позолоты у самой кромки. Расположил их так, чтобы Шигетсу мог одинаково легко взять любую, и непринужденно облокотился на стол, подперев щеку ладонью. — Кацуши, я сейчас сделаю перерыв в работе. Я устал. Предлагаю посидеть здесь, попить чай. Поговорить. После этого ты пойдешь наверх. Захочешь — в гостиную, посидишь возле камина с Андерсеном. Захочешь — в мою комнату на втором этаже, и подождешь там. Я вернусь, как только закончу, и мы проведем время вместе. До утра. Что скажешь? Тебе это подходит? — Да, — тихо ответил оборотень. Затем тут же, словно устыдившись этого краткого, недостаточно благодарного ответа, с губ сорвалось привычное: — Спасибо. Прости за… это все. Мы просто… — Пожалуйста, Кацуши. — Спокойно ответил Гримм, и начал разливать по чашкам парящий чай из термоса. Воздух быстро наполнился сладким, насыщенным ароматом меда и розовых лепестков. Оборотень, до этого невольно провожавший движения Гримма взглядом, взял горячую чашку в руки. Не почувствовал ничего: ни жара, ни веса посуды в руках. Как будто держал воздух, а не настоящую вещь. Поставил чашку обратно на стол, обнимая пальцами керамику — бережно. Чтобы ненароком не расплескать кипяток. — Пару минут назад, — начал Гримм, помешивая свой чай тонкой серебрянной ложкой, — ты появился здесь, в моей рабочей камере. Ты был напуган. Говорил, что кто-то вышел из бассейна и шел за тобой. Расскажи подробнее. Что ты видел? Где это произошло? — Мы не… мы не видели, Виль. — Тихо ответил Шигетсу, непроизвольно сжимая чашку крепче. — Мы слышали. Позади нас. Мы сидели возле бассейна, в своей камере, и… и там что-то было в воде… — В воде. — Повторил Вильгельм, скорее задумчиво чем вопросительно. Он продолжал помешивать чай, легонько цокая ложечкой о тонкий белый фарфор. — Что-то в воде тебя напугало, но ты не видел, что это. Это было что-то незримое? Или ты не смотрел в ту сторону? — Не знаем, — тихо выдавил Шигетсу. — Мы не смотрели. Вильгельм улыбнулся едва заметно, кончиками резных губ. И в тот момент, когда любой другой человек спросил бы “Почему?”, палач спросил другое. — Что ты чувствовал, — мягко спросил Вильгельм, — в тот момент, когда намеренно не смотрел на воду? — Страх, — ответил оборотень моментально, не задумываясь. — Что еще, — уточнил Вильгельм легким, почти будничным тоном, сделав глоток парящего чая из чашки. Шигетсу проводил этот непринужденный жест взглядом. Потянул с ответом дольше, чем хотел бы. Внимание снова скользнуло прочь: на оцарапанные, изрезанные пальцы палача; ссадины от долгого использования инструментов; чужая кровь, оросившая изящные руки. Он с усилием заставил себя перевести взгляд на лицо Гримма, втаскивая себя обратно в беседу. — Еще… — Шигетсу отвел взгляд в сторону, накрыл ладонями стоящую перед ним чашку. Кончик хвоста плавно двинулся в сторону, затем вернулся на место, будто уравновешивая этим движением хаотично скачущие мысли своего владельца. — Тоску. Горечь. Стыд. Отчаяние. Как будто… хочется плакать. Очень… грустно… нам так грустно… — Медленно произнес оборотень, чувствуя, как горло сжимается от подступающих слез. Он не мог перестать плакать, даже понимая, насколько жалко сейчас выглядит в глазах старшего мафиози. Голос звучал сдавленно, тихо, будто Шигетсу заставлял себя говорить через силу. — Когда еще в твоей жизни был такой момент, — ровным голосом продолжил Виль, — что ты был возле воды, боялся посмотреть на нее, и чувствовал страх, стыд, тоску и желание плакать? Секунда. Вторая. Шигетсу поднял потрясенный взгляд на Вильгельма. — Можешь не отвечать, Ацуши. — Произнес тот. — Я вижу, что ты понял, откуда это чувство. Я рад, что ты узнал это о себе. Несколько секунд он спокойно смотрел в темно-фиалковые глаза оборотня, затем опустил взгляд на почти пустую чашку в своих руках. — Как ты сейчас? — Мы… грустно. — Признался блондин. — Но… лучше. Лучше, чем когда мы сюда… пришли?.. “Пришли, — эхом прозвучало внутри. — Но ведь Виль говорил, что дверь была закрыта с его стороны. У меня нет ключа от этой двери. Как я мог “прийти”?..” — Хорошо. — Кратко ответил Вильгельм. — Кацуши, сейчас мне нужно работать. Час минимум. Что тебе легче: остаться здесь или подняться наверх? Шигетсу замер, вцепившись пальцами в чашку, как будто в кость, брошенную зверю, которого оставили одного в запертой клетке. Одна только мысль о том, что он сейчас снова останется один, что должен будет в одиночку пройти всю дорогу до лестницы на первый этаж, заставляла его сердце сжаться в страхе. За пределами этой комнаты начиналась пустота. Лестница, коридор, одиночество, в котором всё слышится снова: шаги, мокрые всплески, рваное дыхание, которое не должно было звучать. Он не хотел туда возвращаться. Ещё не сейчас. Но попросить задержаться — значило признать, что ты все еще не можешь справится сам. А признаваться в страхе, когда кто-то уже потратил силы и время, чтобы тебя успокоить… … отвратительно. Ведь такие, как он, не должны доставлять проблемы другим людям. Но все равно, кажется, доставляют. Всю жизнь. И даже — после нее. Из глубины комнаты раздался сухой, неприятный звук: шелест клеёнки. А затем другой: лёгкий, металлический. Словно кто-то натянул и тут же отпустил цепь невольным, случайным движением. Блондин вздрогнул, но не от страха на этот раз. Скорее, от облегчения. Он поднял взгляд, вцепился в этот звук, как в спасательный круг. «Повод. Причина. Предлог. Хоть что-то.» Гримм медленно поднялся из-за стола. Плавно, но с ощутимым усилием, будто тело сопротивлялось движению. Провёл рукой по лицу и шее, откинул чёлку со лба, и только потом заговорил. — Оставайся, если тебе так проще. Заодно проследишь, чтобы я не налил себе перекиси вместо чая. Он сказал это спокойно, без попытки пошутить всерьёз — но без тени иронии. Просто, как будто это было естественно: остаться, помочь, побыть рядом. Не потому, что Шигетсу было плохо. А потому, что это нормально — побыть вместе, даже если кто-то из них двоих не в порядке. Даже если они оба не в порядке. Оборотень чуть дёрнулся, как будто не ожидал, что ему позволят так легко. Он ведь знал, как это обычно бывает: тебе стало легче — и от тебя ждут, что ты скажешь «спасибо», встанешь и уйдёшь. Что тебе «больше ничего не нужно». Что «уже намного лучше». А если остаёшься — это уже слишком. Это в тягость тому, кто изначально тебя поддерживал. И за это должно быть стыдно. Шигетсу кивнул, осторожно. — Если мы не мешаем… — произнёс он неуверенно, почти умоляюще. Гримм на секунду задержал на взгляд на оборотне. Не изучал — просто смотрел. Как человек, у которого уже нет сил подбирать правильные слова, но он не позволяет себе пустить разговор на самотек. Пока что. — Кацуши, если бы ты мешал, я бы просто попросил тебя выйти. «…но ты все еще здесь. И ты выбираешь оставаться здесь. До тех пор, пока не решишь иначе.» Гримм двинулся вглубь камеры, туда, где дальний угол был отрезан от остального пространства плотной клеенкой и металлическим каркасом. Шигетсу встал из-за стола и шагнул следом, чувствуя, как с каждым шагом густой запах крови становится все более головокружительным и вязким. Он шел почти наощупь, раздвигая шуршащие ленты прозрачного пластика, белесые и мутные, словно грязная вода на мелководье. Он знал, что ему нужно сделать всего четыре шага. Первый — и он все еще стоит в обычном, старом подвале, где аромат цветов наполняет холодный воздух, а на деревянном столике стынет недопитый сладкий чай. Четвертый — он стоит на залитом кровью клочке пространства, откуда живыми не выходит никто, кроме палача и его временного ассистента. Пленник сидел, привязанный, на стуле, в метре от стены. Шигетсу скользнул по нему взглядом и тут же уставился вниз, в пол, чтобы ненароком не посмотреть тому в глаза. Мужчина с короткими черными волосами, среднего телосложения, в обыденной казуальной одежде: черные брюки, черная рубашка с однотонным серым жилетом поверх — ничего особенного. Ничего, за что мог бы зацепится взгляд человека со стороны, заметь он нынешнего пленника Мафии где-нибудь на улице, в людном месте. Мимо таких людей обычно проходишь, не запомнив ни единой детали. Но только не в таком виде, как сейчас. С лицом, посеревшим от потери крови. С руками, развернутыми так, чтобы они оставались на виду. Запястья перетянуты пластиковыми стяжками до багровых следов на коже, настолько туго, что, даже если их снять прямо сейчас, человек останется калекой на всю оставшуюся жизнь. На правой руке уже не было ни одного пальца. На левой — осталось лишь два. Тело слабо покачивалась, но было неясно: пленник в сознании или это всего лишь рефлексы тела, цепляющегося за жизнь до последнего. Рядом, на низком столике из грубых листов железа, лежало все, что Гримм обычно использовал для работы. Пара потрепанных инструментов, шприцы от обезболивающего с полусогнутыми иглами, измятая пачка Золпидема, в которой не осталось ни одной таблетки. Шигетсу замер. Он не должен был вмешиваться. Не должен был вообще открывать рот в подобной ситуации: когда старшие заняты важным делом, а он и так, считай, напросился остаться. Но всё в нём, от кончиков пальцев до кончика хвоста, кричало: скажи хоть что-то полезное — чтобы оправдать свое присутствие здесь. Чтобы Гримм заметил, что ты умеешь не только брать, но и отдавать взамен. Быть полезным. Нужным. Тем, кого не бросят одного — выживать на улице, спасаться с корабля, умирать в снегу. Хотя бы сейчас. — …Мы знаем его, — глухо произнёс оборотень. Голос дрожал, но в нём сквозила сосредоточенность. Он не сразу повернулся к Гримму, будто всё ещё проверял в памяти детали. Заметив, что на лице палача промелькнуло что-то среднее между усталым вниманием и безмолвным «продолжай», Шигетсу добавил: — Этот человек передавал Дазай-сану информацию, когда мы расследовали дело о каннибале. Год и два месяца назад. Мы лично видели их встречу возле Агентства, когда выходили поговорить с Чуей-саном по телефону. После той встречи Дазай-сан вернулся с новой информацией и сразу передал дело Акутагаве, так и не объяснив ничего ни нам, ни другим людям из Агентства. — О каннибале, — уточнил Гримм, приподняв брови. На юном лице явно мелькнула досада. — Светловолосый парень твоего возраста, убивавший по два человека в каждом городке? Пока не напоролся на Акутагаву-куна в Йокогаме. Шигетсу отвел взгляд, прижав ушки к волосам. Он сник, будто извиняясь за одно только напоминание. — Да. Дазай-сан тогда доверил Акутагаве… «позаботится о проблеме» у озера за чертой города. Мы не знаем, что именно там случилось. Только то, что с того дня подобные убийства прекратились. Гримм выдохнул. Это был не вздох удивления или усталости — скорее, выражение чего-то похожего на “ну да, как я и думал”. Он пожал плечами и опёрся на край столика бедром, скрестив руки на груди. — Там не было ничего особенного, Кацуши, — сказал он спустя мгновение. — Разве что… тот мальчик действительно был очень похож на тебя. А Акутагава-кун потом ходил мрачнее обычного несколько месяцев. Хмм. В его взгляде появилось то странное, нечитаемое выражение. И всё в нём — дыхание, осанка, даже поза — вдруг стало чуть менее уверенным. — Плохо, — Голос прозвучал мягко, почти спокойно, как если бы речь шла о неудачной покупке какой-то мелочи. — То, что этот человек здесь появился. Что Дазай-кун полез на мою личную территорию. И то, что он готов нести ответственность за последствия. Значит, это что-то большее, чем работа. Шигетсу невольно замер на месте, пытаясь уловить настрой старшего мафиози. Оборотень не мог точно сказать, палач дает себе время подумать или просто дает телу краткую паузу, чтобы продержаться еще немного. Понять было невозможно. Вильгельм стоял неподвижно, чуть склоняя голову в сторону. Будто просто прислушивался к тому, как капает кровь на пол, а не мирился с тем, что его втягивают в более крупную игру, чем хотелось бы. — Спасибо за информацию, Кацуши. Жаль только, что сам материал оказался бесполезен. — Гримм сжал пальцы чуть крепче и тут ослабил хватку, будто одергивая сам себя. — Информацию он не сдал. Самое важное ты уже сказал сам, и теперь я хотя бы понимаю, на кого он работает — а значит, рассчитывать на его молчание не стоит. Отпустить как приманку — не вариант. Думаешь, он солжет, если Дазай спросит? Шигетсу опустил голову. Он знал — нет. — Верно, — будто прочитав его мысль, отозвался Гримм. — Поэтому нам будет выгоднее закончить с ним сейчас. Выиграем немного времени. — Мы можем помочь с этим? — Осторожно спросил Шигетсу, сам не до конца понимая, спрашивает ли он про пленника или про Дазая. Он не был готов, он не хотел помогать ни с одним из них. Но это давно уже не было его выбором. Оборотень понимал, на чьей стороне он теперь. До конца. — Ммм? С Дазай-куном? — вопросительно поднял взгляд Гримм. В тоне скользнуло легкое недовольство. — Не стоит. При наихудшем раскладе Дазай-кун заинтересован в этом инциденте как бывший сотрудник и товарищ Ацуши Накаджимы. Второй вариант — из-за Акутагавы-куна. Не знаю. Пока сложно сказать. — Акутагавы?.. Почему? — удивление в голосе оборотня прозвучало неловко, будто вырвалось прежде мысли. — Из-за той серии убийств, которую наш с тобой коллега совершил за последние полгода, — непринужденно отозвался Вильгельм. — Серии? — эхом повторил Шигетсу. — Серия это сколько?.. Гримм смерил его взглядом, долгим, изучающим, будто взвешивая что-то просебя. — Достаточно для того, чтобы перевести уровень розыска с локального на общенациональный. Тридцать две жертвы на сегодняшний день, из того что мне известно. Уверен, по факту их больше. Гримм достал телефон, провел пальцами по матовой поверхности. Движения были медленными. Он листал папки с фотографиями, и продолжал, не отрывая взгляда от экрана. — От тел мы избавляемся, но информация остается. На случай, если Мори-сама решит напомнить Акутагаве-куну, кто здесь отдает приказы. Этот “бедный ребенок” слишком много своевольничает в последнее время. Даже я, не работая с ним напрямую, могу сказать, что он усложняет Портовой Мафии жизнь больше, чем это приемлемо в рамках работы. Вооруженное Детективное Агентство может быть заинтересовано в том, чтобы это прекратилось, даже не будь у них личных счетов с нашим цепным Псом. Вильгельм повернул экран телефона к Шигетсу. — Что ты здесь видишь, Ши-тян? Шигетсу смотрел. На фото. На то, что было людьми, и перестало ими быть — так же, как сегодня в баре. Разорванные, изрезанные, задушенные — и все на одно лицо. Светлые волосы. Худощавые, тонкие тела. Одинаковые стрижки и заколки с белой акацией. Слова не шли, словно застряв в горле. Преступление. Убийство. Насилие? Безумие? Все эти слова были подходящими, чтобы описать увиденное. Но этих слов не хватало, чтобы описать то, что оставалось за любой из этих фотографий. — Одиночество, — наконец произнес он. — Мы видим одиночество. Вильгельм не сразу забрал у него телефон. Несколько секунд он просто смотрел на угольно-черные пальцы, все еще сжимающие пластиковый корпус, на то, как мелко дрожит хвост у самого пола. — Значит, ты смотришь слишком внимательно, Ши-тян. — Он на миг задержал взгляд не на экране, а на лице оборотня. — И до сих пор не отводишь взгляд. От него самого, а не того, что он делает. Оборотень не ответил. Отвел взгляд, понимая, что у него нет ни желания, ни сил извиняться, оправдываться, уверять, что это касается только самого Акутагавы и того Ацуши из Агентства, что был убит прошлым декабрем. С губ Гримма сорвался тихий, сдержанный вздох. — Дай мне свой номер. Я прошу тебя позвонить мне раз в пару дней, на минуту-две. Не бойся “тратить мое время”. Я скажу тебе, если буду занят важным, и мы просто перенесем разговор на чуть позже. Как тебе это звучит, Кацуши? — Если… ты правда не против… — голос оборотня прозвучал почти с надеждой. — Я предлагаю это, потому что мне важно, как ты. Мне несложно. Не в тягость. И если мне нужна будет пауза — я сам тебе об этом скажу, вовремя и прозрачно. Гримм устало склонил голову, нехотя скользнул взглядом в сторону пленника. Казалось, он сейчас хотел оказаться подальше от всего этого — подвала, пыток, затянувшегося допроса — не меньше, чем этот истерзанный и продрогший до костей человек. Их с Шигетсу разговор звучал интимно, почти уютно. Как тихий вечерний диалог перед сном, в котором Гримм показывал не фотографии трупов, в снимки с прогулки по красивому саду. Отвлекал оборотня от “будних дней” в Мафии. Отвлекался сам. А рядом умирал человек, которого когда-то, в прошлой жизни, Шигетсу попытался бы спасти даже ценой своей собственной. И знал, что в этой — не станет. Что сейчас не имеет права сказать “не надо”. Что для Гримма это всё равно, что попросить не дышать. И всё же… Оборотень чувствовал: ему жаль. Жаль, что этот человек не сбежал. Что попался. Что оказался в чужом доме, в чужом подвале, где стал очередной безликой жертвой Гримма в попытке узнать больше о безликих жертвах Акутагавы. На секунду… на одну жалкую секунду в голове мелькнуло отчаянное “может быть, можно иначе”. Но мысль угасла. Как и всё, что уже нельзя было спасти. Шигетсу знал, что Вильгельм не получал удовольствия от своей работы. И именно поэтому делал её безупречно. Без эмоций. Без суеты. Без исключений. Без пощады. Но и без ненужной боли. — Ну что… Пора заканчивать. Взгляд алых глаз вернулся к прикованному человеку. Палач с усилием отстранился от стола, потянулся к закрытому чехлу, лежащему поодаль от остальных инструментов. Блондин потянулся вслед за эспером, едва осознавая, что на полшага сокращает дистанцию между ними. Так же как тогда, в больнице. — Нужна помощь с телом?.. — Кратко уточнил он. — Не стоит. — Покачал головой Вильгельм, ловя, как оборотень снова невольно косится в сторону пленника. — Ты уже сделал достаточно. Шигетсу всё ещё стоял, не двигаясь, с опущенными ушками и сжавшимися плечами. — Кацуши. Я понимаю. Ты хотел видеть, как всё устроено на самом деле. Хотел показать, что можешь так же, если нужно. Палач сделал паузу. — Ты можешь. Я тебе верю. Но я решаю, что пока что тебе не нужно. Это моя работа на сегодня, и я ее закончу так же, как всегда. Мы друг друга услышали, Кацуши? Блондин не ответил. Только хвост нервно дёрнулся, будто признавая: да, понял. — Иди. Я скоро догоню. — Мы… тогда поднимемся, — тихо сказал Шигетсу. — Наверх. Вильгельм кивнул почти сразу. — Дверь всё еще закрыта, — напомнил он, уже отворачиваясь к прикованному пленнику. — Ключ в замке. Повернёшь два раза вправо — выйдешь в коридор. Шигетсу согласно кивнул и вышел, сначала из отгороженной зоны, затем за порог. Он успел услышать резкий, металлический звон, когда патроны цокнули друг о друга. Глубокий, тяжелый вздох Гримма. Затем другой знакомый звук: барабан провернулся с глухим щелчком. Большего ему слышать было не нужно. Оборотень тихо прикрыл за собой двери и направился в сторону выхода. Коридор тянулся вперёд, узкий, сырой, с тусклой полосой света у лестницы. Шигетсу прошёл мимо двери в свою камеру, не глядя — как будто её не существовало. Он дошёл до конца подвала и остановился. Воздух рядом с лестничным пролётом казался другим: светлее, суше, безопаснее. Туда вели ступени, идущие к камину и свету. Плечи чуть поднялись, будто Шигетсу приготовился сделать шаг наверх. И не смог. Позади — только холод и смерть. Горький дым от сожженного пороха, что остается после последнего выстрела. Темная вода за закрытой дверью. И то, от чего он сбежал, закрывая глаза. Снова. Как обычно. Как всегда, когда становилось страшно. Оборотень стоял, глядя на серые ступени перед собой, и вдруг произнес: — Знаешь… — тихо, словно нехотя, — когда-то ты сказал, что мы ничего не можем сделать сами. Что мы прячемся за спиной у Чуи… или Дазай-сана… потому что боимся столкнуться с тем, что нас по-настоящему пугает. Это очень задело нас тогда. Потому что ты сказал правду. Шигетсу замолчал, будто прислушиваясь к собственным словам. — И ты… не один так говорил. Мы слышали это от Мори-сама, во время нашей первой с ним встречи. И от Наставника во время битвы с Аменодозен. Все повторяли одно и тоже. “Сражайся, Ацуши”. “Иди вперед”. Сильные люди всегда идут вперед сами, да?.. Сильным людям никто не нужен, чтобы сделать шаг вперед… Шигетсу обернулся. Коридор позади выглядел всё тем же: сырые стены, редкие лампы, мерцающие в темноте. Дверь в его камеру была слишком далеко, чтобы увидеть ее отсюда, но оборотень знал: она там. Обычная, тяжёлая. Та самая, за которой плескалась тёмная вода. Шигетсу несколько секунд просто смотрел в ту сторону. Потом устало усмехнулся, сорвавшись на ломкий, истеричный смешок: — К черту. В нас сроду не было той силы, о которой они говорят. Единственные шаги вперед, которые мы делали, всегда были ради кого-то. Ради другого человека. Ты понимал это, правда? Поэтому ты никогда… не оставлял нас одних в самый важный момент… до той проклятой ночи… Он опустил взгляд на свои руки. Почерневшие пальцы дрогнули у перил, но так и не легли на них. — Ни один шаг вперед не имеет смысла, если тот, ради кого я вообще мог это сделать, остается позади. В одиночестве. — прошептал оборотень. Блондин развернулся и пошёл обратно по коридору. Остановившись напротив своей камеры, толкнул дверь ладонью. Несильно. Он уже знал, что дверь была незаперта. С самого начала. С того момента, как он спустился в подвал час назад. Проход открылся с высоким, протяжным скрипом. Тяжелое, изрезанное со внутренней стороны дерево, впитавшее в себя холод и влагу, слегка качнулось под открытой ладонью — того и гляди, не выдержит. Рухнет на пол, сорвавшись со старых петель. Шигетсу задержал касание на несколько секунд, затем все же переступил порог. Подошел к бассейну и встал у самой кромки, опустив взгляд вниз — на темную воду, на раскинувшийся листья нимфей и дрожащее в воде отражение маленькой лампы под потолком. — Знаешь. Мы так испугались, когда тебя услышали. — начал он нехотя, устремив взор в глубину. — Первый раз это было… тоже здесь. Как только мы открыли глаза после воскрешения. Мы тогда сразу подумали, что звуки похожи, но затем отвлеклись на другое и совершенно забыли об этом чувстве… Негромкий, мокрый шлепок раздался позади. Не в бассейне, куда он смотрел, не отрываясь. Позади. — Сначала это было просто… ощущение. Как шестое чувство. Едва слышные звуки. Через месяц это уже было громче, яснее… но мы так и не вспомнили, на что это похоже. Глупо, правда?.. — прошептал оборотень, не оборачиваясь. Плеск за спиной раздался еще раз. Громче. Ближе. Внизу, будто у самых ног. — Мы… Я. Помню, как слушал эти звуки, последние месяцы перед смертью. Часами. Этот мерный плач волн, разбивающихся о гладкие, отполированные морем камни в метре от меня. Я слушал, пока не замерзал. Или пока ночь не подкрадывалась слишком близко, прогоняя меня с привычного места. С губ блондина сорвался короткий, сорванный вздох. Он закрыл глаза. Заставил себя продолжить. — Я так скучал по тебе. Все это время. То место, где плескались и пели волны у темной воды, было самым первым, куда я пошел, едва выбравшись из этого дома. Это первое, что пришло мне на ум. Первое место, о котором я подумал. Потому что мне хотелось… Хотя бы так, в памяти, сохранить хоть что-то от тебя. Шаги позади остановились. — Я люблю тебя. Даже сейчас. Странно, да?.. Шигетсу обернулся. Спокойно. Медленно. И шагнул к стоящему перед ним эфемерному образу. Хрупкие, тронутые предсмертной судорогой черты застыли в воздухе, будто кто-то вырезал их из памяти острым ножом и подставил сюда — в новое место. Новое время. — Мне кажется, я знаю, почему вижу тебя именно так, — тихо признался оборотень, глядя на призрачную фигуру, истекающую кровью и соленой морской водой. — Та битва с Фукучи на корабле… помнишь? Я не… не хотел верить, что ты умер. Думал что — так глупо, правда, — что ты, возможно, все же смог выбраться оттуда после меня. Что ты не умер по-настоящему. Что если я подожду на пирсе достаточно долго, то увижу, как ты… вернешся… Голос блондина дрогнул, едва не сорвавшись на жалкий, горький всхлип. — Я не хочу умирать. Не хочу прощаться. Я не хочу… оставлять тебя одного, Рю, — шепнул Шигетсу, протягивая руку к мертвенно-белому лицу напротив. Почерневшие от тлена пальцы запутались в жестких, слипшихся от крови прядях с некогда белоснежными кончиками. — Ты можешь… подождать меня? Еще немного? Он провел ладонью по щеке брюнета, едва касаясь. Поднял, наконец, взгляд. Лицо стоящего напротив было изможденным. Осунувшимся, как после месяцев бессонных ночей. Темные тени залегли под уставшими серыми глазами, что казались почти прозрачными в обрамлении длинных, угольно-черных ресниц. — Прости, — шепнул Шигетсу. — Прости… Я тогда ошибся. Как и ты. Прости… Фраза затихла, оборвавшись на слабом, измученном выдохе. Негромкое эхо подхватило его последние слова, бережно разнося в холодном, влажном воздухе подземелья. Шигетсу потянулся к иллюзорной фигуре напротив, и позволил себе намеренно закрыть глаза — впервые за всё это время. Ресницы, лёгкие, как снежинки, коснулись щёк. Губы коснулись губ — осторожно. С нежностью. С болью. Оборотень не почувствовал поцелуя. Ни трепетного тепла, ни дыхания, ни живого отклика. Когда он открыл глаза, напротив уже не было ничего. Только ледяной воздух, тихий плеск воды и пустое место, где мгновение назад стоял Рюноске. Мёртвый. Любимый. И он не ушёл. Не исчез по-настоящему. Остался — здесь, в этом пространстве, пропитанном воспоминаниями и страхом. Остался в темной воде. В голосе, что шептал сквозь плеск. В мраке под потолком. В собственных руках Шигетсу, дрожащих, как после объятия. Оборотень замер в опустевшей, холодной комнате. Он закрыл глаза, и в темноте все повторилось. Всё вернулось на свои места. Снег. Кровь. Молчание. Хрупкий, знакомый силуэт, уходящий прочь из переулка/отброшенный лентами Способности с палубы, и ещё один — стоящий на коленях на корабле/в снегу, с перерезанным горлом, только для того, чтобы его любимый человек жил дальше. Оборотень медленно опустился на корточки у кромки воды. Потянулся к поверхности — не касаясь, только всматриваясь в собственное отражение: серую кожу, чёрные когти, фиалковые глаза, в которых вместо света — усталость. И где-то в глубине отражения — другой силуэт. Сломанный. Тонущий. Упрямо не отпускающий. Шигетсу машинально коснулся губ пальцами. — Я… не помню, — сказал он неожиданно для самого себя. Голос прозвучал глухо. — Нашего настоящего поцелуя. Того самого. Единственного. Того, после которого Рюноске отстранился — и выбрал убить. Шигетсу попытался вытянуть из памяти хоть что-то: как сильно тогда билось сердце; как лежала ладонь Акутагавы на его шее; как смотрели на него те глаза — с надеждой? с отчаянием? с ужасом? В ответ — только рваные, неясные фрагменты — словно выцветшие картинки на рваной кинопленке. Зима. Холод. Вкус крови во рту. И — невозможная, невыносимая пауза между поцелуем и болью. У Шигетсу было море вопросов, которые он не осмелился тогда задать, решив, что понял все правильно — так же, как на стеклянном мосту. «Был ли он счастлив в ту секунду? Почувствовал ли хоть на мгновение “меня тоже любят”? О чем он думал, когда оставил меня умирать, по-настоящему?..» С тихим, вымученным вздохом, блондин отвернулся от темной воды и медленно побрел к выходу. «Говорят, после смерти получаешь ответы на все вопросы…» Чушь. Получить ответ можно только от того, кто остался жив. И кого Шигетсу хотел сохранить живым. «Даже после всего. Даже сейчас. Особенно сейчас…»