Steps towards

Шигетсу окинул комнату уставшим, затуманенным взглядом. Свет был выключен. Сквозь окно гостинной, разукрашенное полупрозрачным узором инея, виднелся город, утопающий в снежной буре. Вьюга на улице завывала, заставляя окна тонко дрожать и скрипеть от резких порывов ветра. В воздухе чувствовался едва уловимый запах сигарет — привычная марка Чуи — и слабый, почти выветрившийся оттенок горьких лекарств. Такой же, как он чувствовал пару мгновений назад, над лестницей в особняке Гримма… или Шигетсу это просто казалось? Оборотень нащупал телефон в кармане дрожащей рукой, поднял к лицу блекло светящийся прямоугольник экрана. “Час…” С губ оборотня слетел тонкий выдох — словно невесомый лепесток отделился от цветка и медленно опал наземь. “Чуя не дома. Наверное, они еще разговаривают там, внизу…” Он вышел из гостинной и подался в сторону кухни. Медленно, цепляясь за мебель, за дверные косяки, как будто каждый предмет в квартире был точкой отсчёта между “не могу” и “нужно”. Ноги двигались медленно, боль вгрызалась в позвоночник хищными клыками — но уже не так рьяно, как в особняке, на руках у Андерсена. На кухне Накахары царила тишина. Оборотень приблизился к окну — тому самому, “которое осталось целым”, как писал Чуя. И оно действительно было целым. Одно-единственное. В нём отражался ночной город, искривлённый заиндевевшем стеклом. Остальные — выбиты. Осколки валялись на полу, вперемешку с ветками и снегом. Сквозняк, подхватывая обрывки штор, срывал с подоконника мелкие вещи, трепал в лицо морозным дыханием. Оборотень миновал небольшую комнату, и склонился у разбитого окна, вглядываясь вниз. Значит, они оба ещё там. Чуя. Рюноске. Вместе. Он замер, вслушиваясь, ловя обрывки звуков. Не гнев, не крик — тихий разговор, вырванный у пронзительно громкого ветра. Не разобрать слов, только интонации. Успокаивающие? Задумчивые? Казалось, будто Чуя говорит что-то мягкое, на грани упрёка и заботы. Так бывало раньше. Когда Ацуши только начал появляться в маленьком офисе Портовой Мафии, с тем самым, искренним желанием — чтобы Акутагава перестал тонуть в своем одиночестве, отворачиваясь от всех вокруг. «Я все равно уже здесь… Просто посмотреть. Только взглянуть.» Тело двигалось с трудом, каждая мышца отзывалась болью, как будто внутри всё было вывернуто наизнанку. Оборотень осторожно подошел к краю балкона Чуи, пальцы нащупали край знакомых перил. Угольно-черные когти некогда Лунного зверя вонзились в кирпич и бетон, пытаясь удержать вес своего владельца. Ледяная корка на стене встретила оборотня мерзкой скользкостью — будто сам дом хотел стряхнуть его вниз. Когти срывались, скользили, но Шигетсу вгрызался глубже, выдыхая воздух сквозь зубы, чтобы не сорваться на стон и рычание. Кисти дрожали, не от холода — от боли, напряжения, страха. Он чувствовал, что если сейчас рухнет с высоты трех этажей — не поднимется больше. Снег стал другим. Когда он уходил от дома в начале этой долгой ночи, когда обнимал Рюноске и шел с ним рядом, снег был красивым, почти волшебным: фантастический узор из крупных снежинок, устилающий мир вокруг изысканным кружевом. Сейчас снегопад изменился. Словно зима сменила лик со сказочной красоты на молчаливый арктический ужас, сметающий со своего пути все живое. Ветер поднялся. Его сильные, жесткие потоки подхватывали горсти свежего снега с сугробов и швыряли в лицо городу, осыпая оборотня острыми, колючими осколками льда. Вихрь шипел в ушах, бил по щекам, вбивался в ресницы. Шигетсу моргал часто, стараясь удержать взгляд на стене, не смотреть вниз, не дать телу вспомнить, насколько оно сейчас хрупкое. Спустя пару долгих минут он, наконец, добрался до балкона на втором этаже, едва не соскользнув вниз уже у самых перил. Шигетсу навалился на поручни, и промерзший металл вцепился в мертвую кожу с первого же мгновения. Оборотень был почти рад, что не чувствует сейчас холода сильнее, чем тот, его извечный спутник, впаянный в кости и кровь с первого января минувшего года. Осторожно, как мог, он опустил мягкие лапы на половицы. Когти тихо скрипнули, погружаясь в снег. Затаив дыхание, Шигетсу подобрался ближе к разбитому вдребезги окну, неосознанно сжимаясь в плечах. Сознание все еще металось между “лишь бы не упасть” и “вдруг заметят”, но заставить себя повернуть обратно он уже не мог. Оборотень ступал осторожно, надеясь не задеть разлетевшиеся во все стороны осколки, давно утонувшие в толще белого, поблескивающего на холоде снега; но с первым же шагом почувствовал, как что-то звонко хрустнуло внизу. Звериная лапа моментально налилась влажной тяжестью, липко пристала к полу. Ресницы дрогнули. Он опустил взгляд вниз. Под его лапой, на тле свежего снега расцветал омытый кровью след. Словно пышный цветок с алыми лепестками, из тех, что он охапками приносил на пирс и до, и после своей смерти. Шигетсу почувствовал, что дыхание срывается, к горлу подступает тошнота — и отдернул лапу обратно. С усилием заставил себя поднять взгляд выше — туда, к соседнему окну, к кухне, где едва слышались негромкие, редкие голоса. Они не спорили, не ругались — и этот маленький осколок тишины отозвался в груди оборотня почти надеждой. Почти радостью. “Разговаривают. Не убивают друг друга.” Он осторожно и медленно прошел дальше, к балконной двери, почти сорванной с петель. Порыв ветра тронул её, и она дрогнула, с коротким скрипом распахиваясь прямо перед ним. В памяти эхом откликнулось: “Проходи” — тем самым тоном, с которым брюнет всегда пропускал оборотня вперед, придерживая для него двери. “Спасибо…” — мысленно ответил Шигетсу. Как будто этот придуманный голос действительно мог дать почувствовать “ты не вторгаешся, ты не незванный гость”. Он шагнул вовнутрь, плавно пересекая границу между штормом снаружи и затхлой тишиной внутри того места, что должно было быть домом. Полутень, холод, смятые простыни, отблеск огней с улицы на тёмной мебели. Ни включенного света, ни зажженной лампы у изголовья кровати, ни уютной детали вроде пледа или пустой чашки на столе. “Значит, в квартире только они двое сейчас. На кухне. Я услышу, если кто-то из них решит выйти.” Он шагнул внутрь чуть смелее, но все еще осторожно, с той призрачной грацией, которая не имела ничего общего с человеческой походкой. Касался пола невесомо, как дикий зверь, пробирающийся к водопою в чужом лесу — туда, где нельзя шуметь, где нельзя быть замеченным. Шигетсу остановился, едва дойдя до середины комнаты. В полутьме спальни, освещённой только рассеянным светом от уличных фонарей, всё казалось зыбким. Ночная подсветка, тонкая полоска тепла, вытекающая сквозь приоткрытую дверь где-то в конце коридора, голоса — глухие, неразборчивые, но живые. Там, за стеной. Шторы шевелились от ветра, метель загоняла в комнату клочья снега — прямо через выбитые стёкла балконной двери. Белые хлопья ложились на пол, на покрывало, на разорванный край занавески… Но стекла на полу не было. Ни одного осколка. Всё — снаружи. Значит, что бы ни разнесло квартиру Рюноске — это случилось изнутри. Шигетсу замер, заставил себя осмотреться еще раз, внимательнее. Тёмная мебель. Глубокие, идеально ровные порезы. Вдоль шкафа, по боковинам комода, на дверце прикроватной тумбы. Даже потолок исполосован, как рассечённая плоть. “Рашомон, — с горечью отметил оборотень, — как тогда, в больнице. Ему снова снилось что-то ужасное? Только на этот раз никто его не успокоил, не помог заснуть.” Тихий шелест в углу комнаты заставил его обернуться. Письменный стол у самой стены. На нем — пару книг, шкатулка из темного дерева и… письмо. Сложенный вдвое лист гладкой, кремово-белой бумаги поверх темного конверта, украшенного карминово-красной лентой. Алый — как жизнь, сердце, любовь. Обсидиановый — как тайна, скорбь и извечный образ его черноволосой катастрофы. Оборотень подошел ближе, едва осознавая, что дыхание стало слабее. Зимний ветер снес письмо на край столешницы, к самой стене, но он не мог не заметить: бумага на сгибах была истончившейся, истертой почти до прозрачности. Словно её перечитывали не один раз, бережно, сдержанно — но все равно, время безжалостно взяло свое. Рядом стояла маленькая ваза из шероховатого стекла. Глухая, матовая, почти не отражающая свет. В ней — белая хризантема. Лепестки уже начали вянуть: края потемнели, загнулись внутрь, словно цветок медленно складывался сам в себя. Запаха почти не было — только слабая, сухая горечь, от которой в горле першило. Цветок для мёртвых. Для тех, с кем прощаются. Шигетсу почувствовал, как внутри что-то тихо оседает, будто проваливается сквозь пустоту. Он отвёл взгляд. Не потому, что не мог смотреть — потому что знал: если задержится ещё на секунду, если позволит себе подумать, зачем Рюноске сохранил это письмо, зачем поставил рядом цветок, — внутри что-то окончательно сорвется. — Просто посмотреть, — напомнил себе Шигетсу, едва слышно, так, будто пытался убедить самого себя, едва не задыхаясь на последнем слове. — Ты здесь сейчас, чтобы просто... просто посмотреть. И вернуться. “... обратно к Гримму, полиции и дому, который сейчас раздирают на части. Ты подойдешь к нему, когда эта ночь закончится. Когда сможешь заговорить с ним, не скрывая лица. Обнять. Поцеловать — если он позволит. Если он это выдержит”. Шигетсу отвернулся от письменного стола и, неслышно ступая по полу, прошел в коридор. Приглушённый свет и голоса тянулись из кухни, как осколки чужого, недостижимого мира. Он остановился в полушаге от полосы бледного света, не решаясь подойти ближе. — …апельсины. И мята. — раздался знакомо размеренный, низкий голос. — В холодильнике, на средней полке. Он был спокойным. Усталый, глуховатый, но ровный. Как будто все происходящее на кухне было… нормальным. Шигетсу замер, сжался у стены, едва слышно скрипнув по ней когтями и оставив пару белесых борозд. Он сделал ещё один шаг. Крошечный. Ровно настолько, чтобы полоска света легла на край его плеча, а взгляд привыкший к полумраку, смог выцепить то, что было за дверным проёмом. Акутагава сидел спиной к выходу, тяжело облокотившись на стол. Домашний. Уставший. В простом черном хаори, мягко очертившим плечи. Тонкий узор ивовых листьев, будто вышитый светом, мерцал на ткани едва заметным, матовым блеском, перекликаясь с шелком его волос. Руки брюнета были заняты чем-то — бокалом или какой-то вещью, что тонко, кристально-чисто звенела в застывшем воздухе. Чуя стоял рядом. Всего в паре шагов от Акутагавы, лицом к холодильнику. Распущенные волосы, тёмный пиджак, полурасстегнутая рубашка — он выглядел так, будто зашёл «на минуту» сразу после работы и застрял здесь на час. Правая рука уже тянулась к ручке холодильника — видимо, за той самой мятой и фруктами, о которых только что упомянул Рюноске. Чуя распахнул дверцу, не глядя. Шигетсу хватило одного взгляда. Почти пустые полки. Ни следа нормальной еды: ни коробок готовых блюд, ни контейнеров с остатками, ни сладостей, ни даже бутылок с водой. Вся внутренняя белизна холодильника смотрела на мир голым, больничным светом, в котором не было ни тепла, ни жизни. На нижней полке лежало лицо. Девичье. Трупно-серое, покрытое тонким хрупким инеем. Как будто её не столько положили туда, сколько забыли в снегу, а потом вместе с этим снегом аккуратно убрали в холодильник. В ресницах застыли крохотные кристаллики льда, губы были чуть приоткрыты, будто она не успела договорить одно слово. Щека, тронутая трупными пятнами, блестела в свете лампочки. Апельсины, аккуратно сложенные поодаль, казались рядом с ней абсурдно свежими, нормальными: солнечно-яркая кожура, плотный, живой цвет. Между ними прятался пучок мяты, промёрзшей, но всё ещё ароматной. Пьянящая, свежая, цитрусовая нота из глубины холодильника смешалась с теплой, сладковатой горечью разложения. Чуя замер. Плечи чуть напряглись, пальцы на ручке холодильника сжались. Это напряжение Шигетсу узнавал: волна, поднимающаяся изнутри, тяжёлая, глухая. Он видел, как Накахара втянул воздух — не торопливо, не показательно, а так, как вдыхает человек, который уже знает, что сейчас будет плохо, но всё равно готов довести все до конца. Потом Чуя обернулся. Мир на секунду стянуло в одну линию: коридор, дверной проём, лампочка под потолком, белизна холодильника, девичье лицо, апельсины, Акутагава у стола — и эти двое, как два полюса, между которыми в любой момент могла оборваться еще одна жизнь. Шигетсу видел, как в глазах Чуи вспыхнула ярость. Мгновенно. Ещё секунду назад голос Накахары, доносившийся с кухни, звучал хрипло от усталости — а теперь под этой усталостью прорывался гнев. Эспер почти поднял руку — то же властное, естественное движение, что у Акутагавы на крыше бара. И именно в этот момент прозвучало: — Я просто хотел увидеть его. Голос Акутагавы разрезал сгущающуюся тишину неожиданно мягко. Не как оправдание. Не как вызов. — Ацуши, — добавил он после короткой паузы, в которой по кухне успели прокатиться несколько нервных ударов сердца. — Хотя бы… так. Он не повышал голоса, почти не шевелился. Но в этих словах не было ни привычной отстранённости, ни ледяного равнодушия к собственным поступкам. Тихий, по-настоящему бережный тембр, непривычно мягкий для Рюноске, словно он говорил о чем-то хрупком, что нельзя тронуть лишний раз, чтобы не рассыпалось. В этой мягкости слышалась боль. Болезненная грусть, которую Шигетсу никогда раньше от него не слышал. И, если честно, никогда не думал, что тот вообще способен ощущать подобное. Чуя перевел взгляд на Акутагаву — коротко, словно по инерции, — и снова вернулся к Шигетсу. Пронзительная синева столкнулась с горящим золотом. Оборотень не отвел взгляда. “Пожалуйста… — прошептал он одними губами, не в силах вымолвить ни звука, — не убивай…” Губы Накахары дернулись с безмолвной, почти истеричной усмешке. Синие глаза потемнели от эмоций, а воздух вокруг едва заметно содрогнулся от той жаркой, алой энергии, что резонировала с самой сущностью Чуи. “Ты говоришь это мне, котенок? Ты в своем уме? Ты ведь видишь это. Ты видишь все.” — говорил этот взгляд. Шигетсу продолжал смотреть. Он видел. Видел девичье лицо на полке, видел пустой холодильник. Видел, как в Акутагаве сгустился тот самый ледяной, знакомый до боли мрак, в котором теперь примешивалась отчаянная, человеческая жажда увидеть хоть что-то живое в том, что уже давно погибло. Дыхание сбилось, плечи едва заметно дрогнули. Оборотень знал, что не имеет права просить. Чуя был старше, сильнее, опытнее. У него было право принимать решения, от которых менялись чужие жизни. Он был тем, кто останавливает монстров — и тем, кто сам умеет становиться чудовищем, если нужно. Шигетсу это понимал. И всё равно — просил. Как последний шаг вперёд перед тем, как сорваться в бездонную пропасть. Дальше, он уже знал, ничто не будет иметь значения. Ещё пару бесконечных мгновений Чуя смотрел прямо в него. Затем медленно, буквально усилием воли, отвернулся. Хрупкая нить, протянувшаяся между ними, словно тончайшая серебряная паутина, оборвалась. Не с хрустом — скорей, с едва слышным вздохом. Алое напряжение вокруг Накахары дрогнуло, как живое, и стало рассеиваться. Воздух, ещё миг назад будто вибрировавший от невидимого жара, выдохнул, возвращаясь к обычному зимнему холоду. Медноволосый мафиози, не глядя больше ни на Шигетсу, ни на нижнюю полку холодильника, резко потянулся вперёд, сгребая в охапку пару апельсинов с ближайшей полки. Мята шевельнулась под его пальцами, сбрасывая с себя тонкий иней. Пластиковая дверь захлопнулась с низким, глухим, чуть дребезжащим звуком — будто Накахара силой отрезал от себя и от Шигетсу то, что находилось по ту сторону белого пластика. Оборотень выдохнул сквозь острые зубки, сделал один, крошечный шаг, назад, не понимая толком — теряет ли сознание или просто пытается удержаться на ногах. Когти прошлись по стене, мелкие кусочки штукатурки тихо осыпались вниз из-под его ладоней. Мир… снова стал… … … странным.

***

Вязкая чернота вокруг медленно разошлась, как густой дым, который кто-то лениво раздвигал руками. Сквозь неё проступил слабый, холодный свет. Руки дрожали, когда Шигетсу, упираясь бесчувственными пальцами в шершавый пол, попытался приподняться. Голова кружилась, мир вокруг вёл себя неправильно: край пола всплывал вверх, стены уходили в сторону, а по краю зрения сыпались мелкие, рваные чёрные точки — будто кто-то невидимый закрашивал все вокруг угольками. Ощущение было таким, будто его сорвало с поезда на полном ходу, и швырнуло вниз, на рельсы. Резкая, безжалостная смена одного пространства на другое, где тело ещё не успело понять, что с ним сделали. От этого чувства его тошнило сильнее, чем от любой крови. Не от того, где он. От того, как легко мир обращался с ним, как с вещью, которую можно выключить и включить заново там, где удобно. Монстр. Слово не прозвучало вслух, но тело отозвалось — мелкой дрожью, глухой пустотой под сердцем. Он какое-то время лежал, прижимаясь щекой к холодному металлу. Вслушивался. Справа — глухая тишина, слева, где-то в стороне — вода. Не ровная гладь, а бесконечный плеск: то ближе, то дальше. Где-то над этим шумом, выше, проскальзывал тонкий, протяжный свист — ветер пробирался в подвал по щелям, гулял по сырому бетонному горлу тоннеля, ударялся в ржавое железо и уходил дальше, в темноту. Его новый «дом». Его клетка, в которой он выращивал цветы так, будто украшал собственную могилу — на замену той, что наверху, под можжевеловым деревом. Ровно то самое место, где он впервые пришел в себя после воскрешения — на шероховатом от мха полу, окруженный частоколом погнутых металлических прутьев, что давно уже не держали его внутри — а были скорее символом неволи в его новой недо-жизни. Шигетсу медленно втянул воздух. Грудная клетка отозвалась тупой болью, по позвоночнику прошла тяжёлая, болезненная волна. “Меня снова выкинуло в другое место. Что вообще происходит… это я сам, или?..” Или что? Чужая Способность? Нарушение памяти? Последствия его странного “воскрешения”? Оборотень пошевелился и попытался подняться. “Не сейчас, — подумал он резко, будто отпрянув от самой мысли, что пугала до дрожи — Сейчас не время об этом думать… “ Мир сразу съехал набок, и его едва не завалило обратно на спину. Руки дрогнули, пальцы соскользнули по металлу, но Шигетсу снова упёрся, упрямо пытаясь встать. Поднимался медленно, осторожно, будто каждая кость в теле могла переломиться, как тонкая сухая веточка, если сделать лишнее движение. Пальцы потянулись к карману, нащупали знакомый пластиковый прямоугольник. Шигетсу вытащил его резким, нервным движением, чуть не обронив — ладонь дрогнула, корпус жалобно щёлкнул по костяшкам пальцев. Экран вспыхнул слишком ярко, полоснув по глазам белым светом. Он моргнул, щурясь, дождался, пока цифры обрисуются чётче. И увидел. Часы снова скакнули вперёд. Не на пару минут, не на десять. На целый час — как тогда, в подвале. Или как каждый из тех раз, когда он шел по улице, поднимался по лестнице в квартиру Чуи, прогуливался в парке — а затем внезапно приходил в себя в том самом переулке, где оборвалась недолгая жизнь Накаджимы Ацуши. Как будто кто-то взял и аккуратно вырезал из его сознания шестьдесят минут, оставив края так ровно, что сам разрез почти невозможно было разглядеть. Он не помнил ни секунды из этого времени. Ничего. Ни мира вокруг, ни мира внутри — оба исчезали одинаково тихо. Шигетсу смотрел на экран, пока цифры времени не начали расплываться, складываясь в бессмысленные узоры. Где-то на краю сознания медленно, уверенно поднималась мысль: если всё будет продолжаться в таком темпе, однажды он просто… очнётся не там. Не в подвале и не в коридоре. А где-нибудь между. Между стенами. В толще бетона, в собственном гробу, захороненном во внутреннем дворе этого особняка. Или вообще — в каком-то чужом, неподходящем времени, где нет больше ни Чуи, ни Рюноске, а сам Шигетсу навсегда застрял в своём, неправильно собранном теле. Он почти позволил этой мысли развернуться дальше — представить, как холодный камень входит в кожу, как нет воздуха, как нечему дышать, — и тут же резко, почти грубо оборвал её. Внутри, одним движением, как перерезают верёвку. Точно так же, как обрывал до этого любые попытки думать о Бьякко. О том, что стало со Способностью после гибели ее Одаренного. О том, где теперь эта белая тень, чья она, жива ли вообще в каком-то смысле. Каждая такая мысль тянула за собой слишком много других, и он уже научился гасить их на уровне первого «а что если…». Телефон погас в руке, оставив после себя прямоугольник тёмного стекла, в котором тускло отражалось его лицо с горящими глазами призрачного, безымянного ныне зверя. Тихий вздох сорвался с губ, мягко вплетаясь в остальные звуки вокруг. Он поднялся, осторожно выпрямляя спину. Хвост дернулся в сторону, и тут же опал обратно на пол, отозвавшись колючей болью. “Надо идти…” Позади, в глубине камеры, едва слышно плеснула вода — коротко, словно кто-то осторожно двинулся в темноте. Шигетсу обернулся, всматриваясь в полумрак. На этот раз — никого. Ни полуистертого временем образа. Ни мертвенно-бледного лица с пустыми серебряными глазами и слипшимся от крови шелком волос. — Я вернусь. Не волнуйся, — произнес оборотень тихо, сам толком не понимая кому говорит: себе или той тени, что звучала в его сердце, словно бесконечное эхо. Ответа не было. Только где-то под потолком дохнуло холодом, и лампочка чуть заметно качнулась, меняя угол света. Шигетсу поднялся по лестнице, ступенька за ступенькой, придерживаясь за стену. Каждый шаг отдавался в пояснице ноющей болью, та ползла вверх по позвоночнику, расползалась в плечи и вниз, к хвосту. Тот мелко дрожал, цепляясь кончиком за край ступеней при каждом движении — Шигетсу едва удерживал равновесие, особенно там, где ржавчина с едва живых перил сыпалась ему под пальцы. Звуки особняка проступали сквозь эту боль, как сквозь тугую ткань. Чем выше он поднимался, тем отчетливее становился гул наверху: приглушённые голоса, смесь чужих шагов, иногда — резкий, почти злой звон битого стекла. Где-то хлопнула дверь; где-то по полу протащили что-то тяжёлое, и деревянные балки отозвались низким, недовольным гулом. “Всё ещё здесь, — подумал он мрачно. — Полиция всё ещё здесь. Всё ещё переворачивают дом… вверх ногами.” Он невольно, почти вслух, усмехнулся этой формулировке. Горько. Дом, который и раньше был не до конца безопасным, теперь вообще перестал напоминать то место, куда можно вернуться. Кабинеты, комнаты, галерея — всё превратилось в поле боя между тайнами Мафии и чьей-то служебной обязанностью. “А я всё ещё… не могу уйти, — промелькнуло в голове. — Даже если я тут никому не нужен. Даже если бесполезен.” Мысль была не новая, просто сегодня она звучала особенно ясно. Шигетсу дошёл до двери наверху, толкнул её, привычно прикрывая уши от ожидаемого света и шума, и едва не врезался во что-то плотное, тёплое и неожиданно близкое. Тело качнулось назад. Нога соскользнула с края ступеньки, хвост дернулся, пытаясь удержать равновесие… Но он не упал. Не успел. Чьи-то руки перехватили его прежде, чем ступни окончательно потеряли опору. Пальцы сомкнулись на его запястьях быстрым, уверенным движением — не грубо, но так, как хватает человека, которого можно — и нужно — удержать силой. — Стой, — прозвучало почти требовательно, прямо перед ним. Голос он узнал раньше, чем лицо. Матовый, холодноватый тембр с этой странной примесью неторопливого раздражения — не яростного, а усталого, — сегодня уже несколько раз звучал в его адрес. Шигетсу моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Андерсен. Мужчина по-прежнему смотрел на него с лёгким недовольством — как на несвоевременную помеху, выбившуюся из плана. Но хватку не ослаблял. Напротив, ещё чуть сильнее потянул оборотня на себя, отвёл на пару шагов от входа в подвал, чтобы тот перестал висеть над лестницей. — Нашлась твоя киса, — бросил эспер через плечо куда-то в сторону коридора, не отпуская запястий Шигетсу. Оборотень послушно перевёл взгляд туда, куда был направлен этот голос. “Виль…” Гримм стоял чуть поодаль, уткнувшись взглядом в стену. Плечи — чуть выше обычного, спина выпрямлена, руки сцеплены на груди. “Нервничает,” — отметил Шигетсу, и сам, не осознавая, сделал крошечный шаг назад, стараясь занять поменьше места между ними. Гримм всё же обернулся. Движение вышло нехотя — словно его потянули силой, а он до последнего пытался этому сопротивляться. Рубиново-алые глаза поднялись на среброволосого юношу. Взгляд был тяжелым, с влажным блеском по краям, как после долгого, выматывающего плача, который не ограничился ни минутой, ни десятью. Словно кто-то раскрыл внутри старую рану, и слёзы просто больше не заканчивались. Взгляды пересеклись. Пара долгих секунд растянулась до неприличия. Шигетсу был уверен, что не выдержит первым. Что привычка, вбитая в него годами — опустить глаза, уйти в сторону, спрятаться — сработает, как всегда. Что он не сможет смотреть на палача Портовой мафии таким, как тот был сейчас: живым, разбитым, с покрасневшими глазами и выражением человека, которому не дали на время перестать быть собой. И ошибся. Первым отвёл взгляд не он. Гримм, выдержав ровно столько, сколько мог, отвернулся — коротко, почти болезненно, будто свет стал слишком ярким. — Пошли уже, — глухо бросил Вильгельм и тут же двинулся вперёд, первым, не оглядываясь. Ханс отпустил запястья Шигетсу только тогда, когда тот сделал первый шаг, в несколько широких шагов обогнал Вильгельма и пошел впереди. Сначала узкий коридор, потом лестница, ведущая выше. Когда дошли до входа, Шигетсу остановился. Почти тут же почувствовал глухой удар в спину — Гримм ненароком толкнул его плечам, не успев притормозить в унисон с мягким шагом оборотня. Дазай-сан. Рампо. Оба детектива стояли у входа, среди уставших и раздраженных полицейских. — Давно не виделись, Ацуши-кун, — выдохнул Осаму, едва подняв взгляд на оборотня. Слова прозвучали ровно, без привычной игривой насмешки и легкого, беззаботного тона. Дазай выглядел по-настоящему измотанным. Под глазами легли тени, губы сжались в линию, будто он удерживал что-то несказанное. В этом усталом внимании была такая явная, плотная, почти физическая злость, что оборотню стало не по себе. В тот же миг он ощутил, как чья-то ладонь легла ему на плечо. Гримм. — Можешь не отвечать, Кацуши, — тихо бросил палач. Он помолчал секунду — короткую, достаточную, чтобы их шаги успели вывести их ещё на пару метров вперёд, — и всё же добавил: — Он не за тобой здесь сегодня. Шигетсу всё-таки обернулся ещё раз — мельком. В голове россыпью прошли несказанные фразы: «Вы здесь насчёт Акутагавы?» — слишком прямой вопрос; «Чего вы хотите?» — слишком честный; «Взаимно, Дазай-сан» — слишком мелочно для этой выжженной сцены. Ни одно слово не сорвалось с его губ. Он просто на долю секунды задержал взгляд — и сам же отозвал его, отведя в сторону, туда, где впереди шёл Андерсен, почти незаметно перекрывая собой пространство между мафиози и детективами. Встреча, которая еще недавно заставляла оборотня дрожать и царапаться от ужаса, от страха перед которой его почти выворачивало наизнанку, обернулась ничем. Выжженным добела “давно не виделись” и неловкой тишиной в ответ. — Пойдём, — выдохнул Гримм. Без злости, без нажима. Просто тихо, устало. — Поговорим в моей комнате. Эти тут до утра не закончат. Шигетсу кивнул, сдерживая голос, и снова потянулся вслед за Андерсеном тихой, безликой тенью. Детективы отвернулись от троицы, так же молча, словно и вовсе не были знакомы, и вернулись к разговору с полицейскими. Мафиози свернули с основного холла и миновали привычную лестницу на второй этаж, уходя дальше, вглубь дома. Там, наверху, света не было вовсе. Только из-за закрытой двери конце коридора виднелась бледная, оранжевая полоса неровного, танцующего сияния. У самой двери Андерсен отступил в сторону, пропуская палача вперед. В полумраке блеснул небольшой, изящный ключ с витиеватым узором. Негромко щелкнул замок, перекликаясь с потрескиванием угля или бревен у камина, где-то внутри комнаты. Комната встретила их, как маленькое убежище посреди штормового океана. После коридорной темноты внутри показалось почти светло. Не ярко — уютно. В углу, в невысоком камине, медленно потрескивали поленья, разбрасывая по комнате мягкие, колышущиеся отблески. Воздух пах сухим деревом, старой бумагой и чем-то пряным, едва уловимым. Глаза не знали, за что зацепиться. Повсюду — на полках, в нишах, на маленьком столике у стены, на подоконнике — лежали и стояли десятки вещей: фарфоровые и бронзовые статуэтки, старинные шкатулки с витиеватыми замками, перья и ручки с витым перламутром, крошечные флаконы, украшения в бархатных коробочках, кристаллы, застывшие в полумраке мерцанием внутреннего света. Книги — в потертой коже и с позолоченными корешками. “Так похоже на сувенирную лавку, где я выбирал подарки в день своей смерти…” — непроизвольно отметил оборотень, с восхищением оглядываясь вокруг. Странное ощущение. Будто он шагнул не просто в комнату, а в маленькую сокровищницу, в которую сносили не золото — а те вещи, к которым кто-то когда-то прикасался с нежностью. Едва за ними закрылась дверь, отрезав приглушённые голоса и шорохи особняка, Гримм выдохнул — коротко, сорвано. Дошёл до кровати, стоявшей чуть в стороне от камина, сбросил обувь на пол одним движением, и просто рухнул на матрас. Повернулся на бок, лицом к стене, поджав руку под голову. — Располагайтесь, где хотите, — бросил он, не глядя ни на одного из них. Андерсен не стал занимать кресло или край кровати. Он опустился прямо на ковер у камина — тяжело, но без суеты, — спиной прислонился к боковой части кресла, так, чтобы видеть все пространствоь. Одной рукой потянул к себе подушку, лежавшую на кресле, положил её рядом, на пол. Потом лениво хлопнул по ней ладонью, чуть приподнимая бровь: — Кс-кс. Ложись, пушистый, — сказал он ровным, спокойным тоном, явно обращаясь к Ши-тяну. — Тебе сейчас нужно поберечь спину. Шигетсу послушно подошёл. Ковер был мягким, тёмным, чуть шершавым под босыми ступнями, все еще кошачьими, так и не превратившимися обратно. Он аккуратно устроился на предложенной подушке, улёгся на бок, вытягивая хвост вдоль ковра, чтобы не мешать ни себе, ни другим. Перед собой он сложил скрещенные кисти — когтистые, с чернеющими фалангами, не до конца похожие на человеческие руки, но всё же достаточно послушные, чтобы не цепляться за ткань. — Спасибо, — тихо обронил он, вежливо, так, как будто обращался к старшему по рангу в Мафии, а не к человеку, который только что назвал его "кисой". Ушки немного приподнялись, невольно развернувшись в сторону Ханса. Он не смотрел прямо — скорее косился, аккуратно, как животное, всё ещё не до конца уверенное, что его не выгонят обратно в коридор. Андерсен на секунду замер. Взгляд русоволосого эспера изменился — спокойное оценивающее выражение уступило место чему-то более живому: интересу, лёгкому удивлению. — Ты… — Ханс чуть наклонил голову, прищурился. — Киса, ты разговариваешь? Как человек? Вопрос прозвучал искренне, без издёвки. И только в этот момент Шигетсу вдруг ясно понял, как это всё выглядело со стороны. С момента их знакомства он действительно сказал совсем немного. Пару формальных фраз, коротких, обрубленных. Всё остальное время — либо молчал, либо издавал звуки, далёкие от осмысленной речи: рычание, сиплый мяв, тихие, инстинктивные звуки, которым никто никогда не учил. Он двигался, как зверь, слушал, как зверь, реагировал, как зверь — и почти не говорил. “Он всё это время… считал, что я просто дрессированное животное? Питомец Гримма или Чуи?” Мысль всплыла неожиданно и больно. Смущающая, горькая, слишком знакомая. Он уже был чем-то похожим для других — оружием, подопытным, Способностью в человеческом обличье. И всё равно каждый раз это ранило по-новому. — Я… не «как», — тихо ответил оборотень после короткой паузы. Голос звучал осторожно, будто он примерял к себе каждое слово. — Я человек. — Просто… Способность меняет то, как я выгляжу, — продолжил он, чуть опуская взгляд. — Я не могу убрать ни когти, ни хвост, ни уши. Раньше мог… Фраза повисла в воздухе. Он сам её оборвал, словно перерезал нить. "Раньше" тянуло за собой слишком много: ещё живой Ацуши, который мог ходить по улицам Йокогамы с открытым лицом, без страха, что кто-то за это сломает ему кости; возможность смеяться вслух; привычку подниматься по лестнице к дверям на третьем этаже, не боясь до одури, что внезапно откроется дверь на втором. "Раньше" — это когда он мог не бояться наказания от Чуи. Не потому, что рыжеволосый мафиози был добрым — потому что он был другом. Или казался им. Шигетсу упрямо закрывал глаза на то, что их отношения всегда были неравными. Чуя видел в нём не того, кем оборотень был, — а того, кем его можно было сделать, чтобы больше не было так горько и пусто внутри. Шигетсу почувствовал, как грудь слегка сдавило изнутри, и вовремя остановился, не давая этой мысли превратиться во что-то большее. Несколько минут в комнате стояла усталая, вымотанная тишина. Шигетсу лежал, уткнувшись щекой в подушку, и слушал, как сердце медленно успокаивается. Боль в спине не уходила, но становилась терпимой, превращалась из раздирающей в тугую, привычную тяжесть. Хвост растянулся по ковру, ушки подрагивали то от шипения огня в камине, то от случайного скрипа где-то в коридоре. Андерсен первым нарушил эту тишину. Он чуть сменил положение, откинул голову на край кресла, глянул краем глаза на оборотня и, будто продолжая какую-то внутреннюю линию мысли, тихо сказал: — Когда я нес тебя наверх, заметил, что ты холодный. Он говорил спокойно, тем же бытовым тоном, что недавно звал его «кисой». Но под этой ровностью чувствовалось искреннее любопытство. — Прямо как Вильгельм тогда, — добавил он после короткой паузы. — Только… Он не договорил. — Не обсуждай меня так, будто меня здесь нет, — спокойно, но холодно оборвал его Гримм. Палач всё так же лежал лицом к стене, без малейшего движения. Даже голос прозвучал так, будто он не собирался открывать глаза ради этих слов. Андерсен фыркнул. Тихо, почти беззвучно, с едва заметным смешком, в котором слышалось и раздражение, и привычка спорить до последнего. — Как будто ты когда-то был против, чтобы о тебе говорили, — пробормотал он себе под нос, но голос уже звучал мягче, тупые острые края в нём сгладились. Он откинулся затылком к креслу, закрыл на секунду глаза, будто считал до трёх, а потом всё-таки выдохнул и повернул голову к оборотню: — Ладно. Не о тебе. О кисе. Он пару секунд, кажется, подбирал слова, а потом без особого перехода спросил: — Кацуши… это настоящее имя? Оборотень на мгновение смутился, ушки чуть дрогнули, лёгкими дугами отводясь назад. — Нет, — признал он. — Это… игра слов. Он чуть подвигал когтистыми пальцами, будто пытался поймать подходящую формулировку прямо в воздухе. — Ацуши и… кот, — тихо пояснил он. — Catsushi. Кацуши. Уголки губ едва заметно дрогнули — не в улыбке, а в чем-то близком к усталому признанию. Внутри, по инерции, всплыла ещё одна мысль: “Он не первый, кто даёт мне кличку.” Рюноске тоже переделывал его имя под себя, как будто это было естественной частью привязанности. Джинко. Чужое, ласково-ядовитое, но всё равно родное слово, ставшее оборотню таким привычным, что он откликался на него, не задумываясь. — Значит, — протянул Ханс, — на самом деле тебя зовут… как? Мужчина чуть наклонил голову к плечу, прищурился внимательнее: — И почему я уже несколько раз слышал, как к тебе обращаются по-разному? — добавил Андерсен. — Гримм — одно. Дазай — другое. Накахара — третье. Для обычной «кисы» слишком много вариантов. Шигетсу почти ответил автоматически: — Ши… Шигетсу. “Мертвая луна”. Это имя уже поднималось из глубины памяти — будто написанное поверх старого, выведенное красивым, аккуратным почерком в чужой тетради. Имя, которым Накахара однажды назвал его в порыве злости за все те страдания, которые пережил от Ацуши и при жизни, и после. Оборотень подумал о том, как честно пытался в это «Шигетсу» влезть. Подстраиваться. Забывать. Терпеть и молчать. Подгонять себя этот “второй шанс”: новая роль, новый смысл — будь удобным, будь благодарным, будь живым заново. Оправдать этот шанс. Отработать потраченное на него время и внимание; убедить себя, что то тепло, которое ему все еще дают, нельзя разочаровать. А потом… всего час назад, стоя в подвале и представляя в деталях мёртвое, украшенное ореолом белых хризантем лицо своей черноволосой катастрофы, он очень отчётливо понял: выбор давно сделан. Между «Шигетсу» для Чуи и «Ацу» для Рюноске он уже выбрал. И никогда этого не скрывал. Единственный, кому он пытался соврать, — был он сам. Оборотень вдохнул и выдохнул, чувствуя, как эта мысль встала на место, тяжело, но правильно. Ушки чуть дрогнули, хвост едва заметно шевельнулся на ковре. — Ацуши, — тихо сказал оборотень. — Накаджима Ацуши. Он даже добавил, по привычке вежливо, как будто это было официальное знакомство, а не поздний вечер в комнате палача: — Приятно познакомиться. На секунду воцарилась тишина. — Взаимно, — отозвался русоволосый эспер. На губах у него появилась слабая, почти неуверенная улыбка — редкая, как гость в этом доме. Не насмешливая, не вежливая — человеческая. — Ханс Кристиан Андерсен, — представился он. — В моём случае, к сожалению, без игры слов. В этот момент в дверь негромко, но настойчиво постучали. Гримм дёрнулся почти на автомате: плечи напряглись, ладонь уткнулась в матрас — он уже собирался подняться, будто любое происшествие сегодня по определению было его ответственностью. Андерсен оказался быстрее. Он поднялся с ковра одним коротким движением — без лишней спешки. Встал между кроватью и дверью, заслоняя собой и слабый свет коридора, и линию прямого взгляда на Гримма. Дверь приоткрылась. На пороге стоял Дазай. Один, без Рампо и без полицейских, как будто всё остальное сопровождение он намеренно оставил по ту сторону лестницы. Лицо было чуть напряжённым, утомлённым — прежняя, непривычно яркая злость, вспыхнувшая на лестнице, почти сошла на нет, оставив после себя только ту тяжесть, которая в нём жила всегда, если сбросить лёгкую шутливую маску. — Гримм-сан, — без вступлений произнёс он, скользнув взглядом мимо Ханса в глубину комнаты. — Нам нужно поговорить. Выйдете на минуту? Сказано было не грубо, но и не особенно вежливо — как у человека, который привык, что его «нужно» мало кто оспаривает. Гримм снова шевельнулся, собираясь подняться. — Прошу прощения, Дазай-сан, — вежливо перебил его Андерсен. Он стоял прямо в проёме, не двигаясь в сторону. — Сейчас вы можете поговорить либо со мной, — продолжил он всё тем же учтивым тоном, — либо вернуться к своим делам. Он не повышал голос. Не бросал вызов. Просто не отступал. Между ним и Гриммом оставалось расстояние в несколько шагов — и ещё что-то, невидимое, чуть более тонкое, которое он встал защищать, как границу. Дазай на мгновение задержал взгляд на нём. Затем — чуть ниже, на его руке, осторожно лежащей на дверной ручке; чуть выше — на тусклом отблеске камина у изголовья кровати, где в тени угадывалась фигура Гримма. Несколько секунд они просто смотрели друг другу в глаза. Тишина потянулась плотной, но не громкой паузой. Шигетсу, лёжа на подушке, чувствовал, как в этой паузе сгущается напряжение — не боевое, не то, что бывает перед сражением, а другое: тонкое, личное, когда столкнулись не Мафия и Детективное агентство, а два человека с разным пониманием слова «необходимо». Потом Дазай выдохнул — чуть громче, чем требовалось. — Как строго всё у вас, Андерсен-сан, — протянул он с легчайшей тенью привычной иронии. — Ладно. Он чуть опустил плечи, изображая нарочитую, почти театральную усталость. — Считайте, что я согласен на первый вариант, — добавил Осаму, уже без шутки, снова встречаясь с ним взглядом. Это не было настоящей уступкой — скорее признанием того, что сегодня есть границы, через которые он не в настроении переступать. Ханс коротко кивнул. Перед тем как выйти, он всё-таки обернулся через плечо, бросив взгляд вглубь комнаты. Рубиновые глаза Гримма сверкнули в полумраке — настороженно, зло, по-своему уязвимо. Пальцы всё ещё сжимали край покрывала так, будто он готовился подняться в любую секунду. — Присмотри за кисой, — негромко сказал Андерсен, глядя на него. Не приказом, не шуткой — просьбой, запакованной в привычный оборот. В ней слышалось: «Я выйду. Но он — под твоей защитой.» И ещё: «Я скоро вернусь.» Он закрыл дверь мягко, без хлопка. Гул особняка ушёл куда-то вглубь стен. Внутри комнаты осталось только едва слышное потрескивание камина и слабое дыхание обоих эсперов. Гримм потянулся к ближайшей полке. Пальцы скользнули по корешкам, задели пару фигурок, остановились на тонкой книге в чёрном, скромном переплёте. Он вытащил её наугад, раскрыл где придётся и принялся лениво перелистывать страницы, почти не глядя на текст. Это было движение не человека, которому интересно, а того, кому нужно чем-то занять руки, чтобы не оставаться с ними пустыми. Ацуши очень ясно понял, что Гримм не заговорит первым. Не из упрямства. Не из холодности. Просто потому, что так устроен: если его не трогать, он растворится в тишине, в чужих голосах из-за двери, в огне, в текстах, которые не читает. И тогда у самого Ацуши останется выбор — оставить всё как есть или… Или попробовать сделать первый шаг навстречу. Не спасти. Не «помочь» в том высоком смысле, от которого у Виля, вероятно, зазвенела бы ирония в голосе. Просто — быть рядом не как вещь, а как человек. Оборотень молчал пару секунд. Потом осторожно, негромко спросил: — Вильгельм… Можно… я побуду возле тебя? Слова прозвучали так, будто он просил не разрешения, а пространства — крошечного, рядом с краем кровати. Гримм не ответил сразу. Книга в его руках перестала шуршать страницами. Он чуть заметно напрягся, словно внутри него два разных возможных ответа столкнулись и зацепились друг за друга, пытаясь вырваться вперед. Несколько секунд он боролся с этим, потом коротко, хмуро процедил: — Можно. Этого оказалось достаточно. Шигетсу поднялся с подушки, осторожно, чтобы не задеть лишний раз ни статуэтки, ни ножки мебели. Мягкий, ворсистый ковёр под лапами пружинил, глушил шаги. Он подошёл к постели эспера и опустился прямо на пол, у самого края. Лёг на бок, так, чтобы хвост свободно вытянулся вдоль ковра, а плечи чуть касались края матраса. Когтистые кисти он положил на покрывало — так, чтобы не хватать, не цепляться, а просто обозначить присутствие. Задержал дыхание на мгновение, собираясь с тем, что хотел сказать. — Виль, — тихо начал он, — что это было внизу, в гостиной? Вопрос прозвучал мягко, но в нём слышалась упрямство. Он не собирался отступать. — Я… разозлился, — признался Ацуши после короткой паузы. — Когда Андерсен поднял на тебя руку. Это было… грубо. До этого Гримм лежал почти недвижимо, лениво перелистывая страницы. Теперь он повернул голову в его сторону, оторвав взгляд от абзаца, который всё равно не читал, и нехотя встретился с ним глазами. Рубиновый взгляд был напряжённым, усталым. Но не пустым. — Не обращай внимания, Кацуши, — произнёс он всё так же ровно, но с заметным усилием. — Я… заслужил подобное отношение с его стороны. В каком-то смысле. — В каком таком смысле? — спросил оборотень прежде, чем успел прикусить язык. В голосе прозвучал лёгкий протест — не против Ханса, а против самой идеи, что это «заслужено». Гримм вздохнул. Не театрально, не демонстративно, а по-настоящему тяжело, будто что-то внутри упиралось, не желая поднимать эту тему. Книга в его руках закрылась, пальцы чуть сжали переплёт. — В том, — медленно произнёс старший эспер, подбирая слова, как будто каждое могло поранить, — что я когда-то пытался его убить. По-настоящему. Он говорил спокойно, без пафоса. Просто факт — но из тех, что меняют всё. — Однако, — продолжил Вильгельм, — в ту ссору вмешался человек, которым Андерсен дорожил. Видимо, взаимно. Его губы чуть дёрнулись, не то в усмешке, не то в отголоске старой боли. — И в итоге, — завершил он, — вместо Андерсена я убил его. Оборотень притих. Ушки опустились чуть ниже, хвост перестал шевелиться. Он не отстранился, не убрал руки с покрывала — только прижал их чуть плотнее, осторожнее. Следующий вопрос он задал так, будто прикасался когтем к тонкому стеклу: — Ты не боишься… жить с Андерсеном в одном доме после такого? — тихо. — Даже если он бывает здесь лишь изредка? Гримм приподнял брови, на секунду заинтересованно посмотрев на него. — Интересный вопрос, Кацуши, — заметил он. — Любой другой человек спросил бы об этом Ханса. Не меня. Он снова немного помолчал, словно решая, останавливаться ли на этом. Но всё же продолжил, глядя теперь в потолок: — Боюсь, — сказал Виль после паузы. — Но что это меняет? Того человека уже не вернуть. Фраза прозвучала не как цинизм, а как приговор, давно вынесенный самому себе. Ацуши чуть сжал пальцы на ткани. — Ханс… знает о том, что ты чувствуешь? — осторожно спросил он. Гримм ответил не сразу. Плечи его едва заметно напряглись. — Мы об этом не говорили, — несколько скованно произнёс он. — Всё, что ему необходимо знать, — это то, что я никогда более не посягну на его жизнь. Он сделал лёгкую паузу, а затем, всё-таки повернув к нему голову, добавил: — Но почему ты вообще задаёшь мне подобные вопросы, Кацуши? — в голосе прозвучало не раздражение, а внимательность. Ацуши устало выдохнул, плечи чуть опали. — Потому что мой… близкий человек убил меня, — тихо произнёс он. — И я иногда… хотел бы знать, как он себя… чувствует. Слова прозвучали не как жалоба — как признание, вокруг которого он ходил слишком долго. — Хмм, — Гримм издал короткий звук, который мог быть и вздохом, и оценивающим хмыканьем. — Ты видел фотографии, Кацуши. Он слегка повёл плечом, переводя взгляд обратно на потолок. — Ты знаешь, как он себя чувствует. — Голос его стал тяжелее. — И как пытается перестать чувствовать. Огонь в камине тихо треснул. Ацуши на мгновение зажмурился. — Виль… — выдохнул он, понимая, что дальше разговор только упрётся в одну и ту же стену. Мальчик бросил на него ещё один внимательный, короткий взгляд, затем с тихим шорохом закрыл книгу и отложил её на тумбочку. Свободной рукой лениво, почти бездумно поманил: — Иди сюда, Кацуши. В голосе не было ни приказа, ни особой ласки — просто привычное движение, как если бы он подзывал к себе тень, с которой свыкся. Ацуши послушно поднялся с ковра и сел рядом, у края кровати, поджав ноги, осторожно — будто боялся занять лишний сантиметр чужого пространства. Несколько секунд он просто сидел так, выжидательно глядя на Вильгельма, стараясь поймать малейший намёк, разрешено ли ему быть настолько близко. Ответом стал жест, привычный, словно отрепетированный десятилетиями. Гримм легко, без усилия, потянул его за руку, поваливая рядом с собой на кровать. Матрас пружинисто отозвался. Едва уловимый аромат розового масла, впитавшегося когда-то в подушки, накрыл сразу. Рука палача нащупала серебряные пряди и медленно, почти лениво, запустилась в них, переплетаясь с густыми волосами, словно проверяя, всё ли ещё на месте. — Я могу… спросить насчёт того человека, или?.. — осторожно начал оборотень, не поднимая взгляда. Вильгельм чуть напряг пальцы в его волосах — непослушный локон застрял между фалангами, — потом расслабил хватку. — Можешь, — коротко разрешил он. — Это был мой брат. Якоб. Он сказал это ровно, почти буднично, но имя прозвучало так, словно издалека. — Ты видел его могилу, — добавил Гримм. — Рядом с твоей. Под можжевеловым деревом. Ацуши на мгновение замер. Он вспомнил надгробную плиту под можжевельником — ту самую, под которой, как он думал, должен был лежать только он. Вспомнил, как ветви тянут вниз хвойную тень, как пряный запах опавших спелых ягод смешивается с сыростью земли. И второе каменное надгробие рядом, более старое. Имя на могиле, которое он тогда не успел прочитать толком, слишком занятой мыслью о собственной. — Каким он был? — тихо спросил Ацуши. — Вы… с ним похожи? Вильгельм не ответил сразу. Вместо этого медленно поднял руку к лицу. На среднем пальце блеснул тяжёлый золотой перстень с кроваво-алым рубином в центре. Гримм аккуратно снял кольцо, как предмет, к которому привык относиться с уважением, и протянул Шигетсу. — Держи. Ацуши осторожно взял кольцо. Он перевёл немного растерянный взгляд на палача Портовой Мафии. — Открывай, — негромко подсказал Виль. — Нажми на камень. Слегка. И сдвинь его вправо от себя, несильно. Оборотень послушался. Подушечка когтистого пальца мягко надавила на грань рубина, затем осторожно толкнула камень в сторону. Тот едва слышно щёлкнул, послушно сдвигаясь. За рубином открылось крошечное овальное углубление с миниатюрной картиной внутри. Портрет. На него смотрело лицо, почти один в один повторявшее черты Вильгельма: та же линия подбородка, те же скулы, знакомый изгиб губ, светлая кожа. Но Ацуши почти сразу уловил за этим сходством тонкое различие, которое нельзя было списать на манеру художника. Улыбка на миниатюре была мягче. Взгляд — легче, не такой тяжёлый, как у Гримма, в котором всегда чувствовалась отдалённость, словно он смотрел через людей куда-то дальше. И главное — цвет глаз. Не глубокий, тёмный рубин Гримма, а более светлый, почти малиновый оттенок. Кармин, в котором будто отражался свет, а не поглощалась тьма. Даже в крохотной живописи они казались прозрачными, как кристал, в который попал солнечный луч. Эти глаза были… живее. Добрей. Дело было не в технике, не в красках. Даже если бы художник был посредственным, Ацуши всё равно почувствовал бы: этот человек смотрел мягче. Так, как смотрят те, в ком надежда не сломалась до основания. Он задержал взгляд на крохотном лице ещё несколько секунд, стараясь запомнить каждую черту — оттенок глаз, лёгкую асимметрию губ. Затем с осторожным щелчком вернул рубин на место, спрятав портрет обратно, и протянул закрытое украшение Вильгельму, двумя руками, как нечто очень личное. — Виль… — выдохнул он почти шёпотом. — М? — вопросительно хмыкнул мальчик, принимая кольцо и привычным движением возвращая его на палец. — Можжевеловое дерево… — Ацуши нащупывал слова, будто шёл по льду. — Это… твоя Способность, или?.. — Якоба, — спокойно, почти сразу ответил Гримм. — Моя Способность — «Шиповничек». Он чуть кивнул в сторону окна. — Ты видел ее сегодня в гостинной. Видел и раньше, по всей территории особняка, — продолжил Вильгельм. — Даже тот пышный куст за твоей могилой — тоже она. Всё ещё. Ацуши мельком вспомнил этот куст: тяжёлые ветви, усыпанные дикими розами, шипы, похожие на маленькие кривые ножи, и странное ощущение — будто под этим кустом земля дышит иначе. — Если я уколю палец об один из шипов, — осторожно спросил он, — я… засну? Как в той вашей сказке? Тишина затянулась. Гримм явно думал, отвечать или нет. Пальцы вновь нашли его волосы, неторопливо перебирая пряди; взгляд уставился куда-то в сторону камина, на игру огня на кристаллах. Наконец его губы тронула лёгкая, чуть грустная улыбка. — Это работает чуть сложнее, Кацуши, — произнёс он. — Но… в целом да. Он повернул к нему голову, рубиновые глаза блеснули в полумраке: — Оцарапаешься до крови — и заснёшь. Надолго. Возможно, навсегда. — Как… Якоб?.. — осторожно спросил Шигетсу. — Верно, — ровно ответил Гримм. Слова легли короткой, тяжёлой линией. — А как можно… разбудить такого человека? — неуверенно продолжил Ацуши. На этот раз пауза была дольше. Вильгельм молчал так, словно часть ответа стояла у него в горле, не желая оформляться в звук. Огонь тихо крошил полено, часы где-то в коридоре сухо щёлкнули, отсчитав очередную минуту. — Прости, — спохватился оборотень, приподнимаясь. — Я… спросил из любопытства. Если это что-то важное, не отвечай. — Да нет, — после тяжёлого выдоха всё же сказал Вильгельм. — Ничего такого. Он снова уставился в потолок. — Как ты и говорил, всё как в сказке, — добавил он чуть тише. — Один поцелуй от человека, который тебя любит, — и Способность перестаёт на тебя действовать. Ацуши моргнул. — Оу, — искренне вырвалось у него. — Это… романтично. — Едва ли, — фыркнул Гримм. Уголок его губ дёрнулся в насмешке — не над ним, над самой идеей. — Это билет в один конец, — сухо пояснил он. — Если на протяжении жизни ты так ни с кем и не выстроил таких отношений. Одна царапина — и будешь спать вечно, пока кости не истлеют. Ничего романтичного, Кацуши. Ацуши нахмурился. — Но это если смотреть с позиции одинокого человека, который уверен, что никто его не любит, — упрямо возразил он. — А если это не так? Гримм чуть скосил на него взгляд, красные глаза на мгновение вспыхнули отголоском Способности. Он опустил руку, позволив серебряным прядям мягко протянуться меж пальцев. — Даже если не так, — отрезал он, — я не думаю, что будить такого человека имеет смысл. Сказано было неожиданно жёстко. Не по отношению к кому-то конкретному — вообще. Ацуши замолчал на пару вдохов, подбирая слова. Он уже знал, как легко Гримм уходит в ледяную защиту, если задеть что-то, что болит. И всё равно рискнул. — Почему ты так… чувствуешь? — спросил он тихо. Не «говоришь». Не «считаешь». Именно «чувствуешь» — признавая, что за этим холодным выводом стоит не логика, а живая, запутавшаяся боль. Гримм метнул на него взгляд — резкий, настороженный, как у зверя, которого неожиданно окликнули по имени. На миг в рубиновых глазах мелькнула растерянность, почти детская, быстро сменившись чем-то другим — узнавание, понимание, и поверх всего этого тонкое, почти снисходительное принятие. Не высокомерное — усталое, как у человека, который слишком часто слышал подобные вопросы и уже заранее знает, куда они ведут. — Даже самые любимые, милые и прекрасные вещи умирают, Кацуши, — тихо сказал он, наконец. Голос звучал ровно, но в этой ровности что-то дрогнуло. — Начинают гнить. Это случается со всеми в конце концов. Он чуть наклонился, и тени от камина легли на его лицо резче, подчеркнув линию скул. — И с тобой это тоже случилось, — продолжил Вильгельм. — Каким бы хорошеньким котиком ты ни был. Его рука, до этого просто лежавшая на подушке, наконец потянулась — медленно, будто через вязкую воду. Пальцы осторожно легли на пушистые звериные ушки, перебирая мягкую шерсть у основания. Жест получился непривычно нежным для человека, который так легко и привычно говорил о смерти. — Просто… если ты это понимаешь… очень ясно понимаешь… — голос Вильгельма чуточку дрогнул, — иногда хочется уничтожить это своими руками. Пальцы сжались чуть сильнее, едва не запутавшись в серебряных прядях. — Чтобы не было так больно, — он выдохнул, — видеть, как это прекрасное медленно гибнет у тебя на глазах… Ацуши некоторое время смотрел на него из-под опущенных ресниц. Взгляд был мягким, внимательным — так смотрят на человека, который только что проговорился о самом больном. Потом он осторожно повернул голову и наклонился к руке Гримма. Той самой, что держала его за ухо. Его губы едва коснулись ладони — лёгким, почти невесомым поцелуем, в котором было больше благодарности, чем утешения. — Это не так страшно, если вы умерли вместе, Виль, — тихо произнёс оборотень, не убирая руки с покрывала. — Ведь в чужих глазах ты тоже мог быть чем-то прекрасным. Даже если сам этого не видел. Рука, поглаживающая его ушки, на миг замерла. В рубиново-алых глазах мелькнуло что-то странно знакомое — осознание, смешанное с недоверием, смятением и… слабой, почти прозрачной надеждой. Именно так когда-то давно смотрели на него глаза цвета серебра — в ту секунду, когда человек, давно решивший, что ничья любовь ему не предназначена, внезапно столкнулся с фактом, что его всё-таки выбрали. — И давно ты понял?.. — выдохнул, наконец, Гримм. Голос его был заметно тише обычного. Ацуши отрицательно качнул головой — медленно, с осторожностью, чтобы не вынудить его отнять ладонь от звериных ушек и мягких светлых волос. — Я думал об этом раньше, — признался он. — Но окончательно… убедился, когда мы пили чай. Там, внизу. Воспоминание всплыло ярко: стол, чайник, две чашки, огражденный клеенками уголок в подвале и пятна крови на бледной коже. — Ты держал чашку слишком спокойно, — продолжил он. — И не дул на кипяток, перед тем как отпить. Точно так же, как я. Он на секунду отвёл взгляд, всматриваясь в собственные когтистые пальцы. — И ты не обращал внимания на холод, — добавил Ацуши. — В то время как твоего пленника колотило от озноба. Мелочи… Гримм хмыкнул. Непонятно — от досады или от того, что его попытки сохранять дистанцию снова обернулись тем, что кто-то увидел слишком много. Он откинул голову на подушку, разрешая шее расслабиться. Угольно-чёрные волосы рассыпались веером по алому бархату. — Виль, — тихо сказал Ацуши. Тот не ответил, но уголок губ чуть дернулся — знак, что он слушает. — Если ты случайно уколешься о свои шипы… — оборотень подбирал слова, как будто каждое проверял на прочность, — я… просто хочу, чтобы ты знал. Я попробую тебя вернуть. Мне кажется, у меня бы получилось. — Думаешь? — Гримм скривил губы в кривой усмешке. — После того, как я… сделал тебе больно? Намеренно. Ты же знаешь. Ацуши моргнул и честно кивнул. — Ну… — он с трудом подобрал форму, — я боюсь тебя после этого. Сказав это, он не отвёл взгляд. Ушки чуть прижались, хвост едва заметно дрогнул, выдавая напряжение. — Это правда, — признал он. — Но… ты всё равно мне дорог. В голосе оборотня не было ни оправдания, ни попытки сгладить сказанное. Просто две одинаково верные вещи, существующие рядом. — И если тебе будет совсем плохо, — продолжил он, — я не оставлю тебя одного… “Так, как оставляли меня,” — честно договорил он уже про себя. Гримм какое-то время молча смотрел на него. Затем улыбнулся — на этот раз чуть более открыто, без той ледяной отстранённости, что обычно скрывала всё лишнее. Палач скользнул взглядом по своему подопечному, внимательно, словно запоминая его на будущее. Костяшками пальцев осторожно провёл по острым скулам, очерчивая их линию — как художник, проверяющий, правильно ли лёг штрих. — Надеюсь, нам не придётся проверять эту твою теорию, Джинко, — тихо ответил он. В этих словах было что-то вроде утешения — ровно настолько, насколько он мог себе позволить, не разбивая окончательно собственное, давным-давно истлевшее сердце.

***

Следующие полчаса пролетели быстро. Ацуши осторожно привстал, стараясь не потревожить притихшего рядом Гримма. Достал телефон, первым делом пригасив яркость до минимума. Экран вспыхнул бледным светом, все еще слишком ярким для этой темной комнаты, ослепив на секунду. Пальцы дрогнули, нашли нужный контакт. Чуя. Он приложил телефон к уху. Гудки пошли сразу — ровные, равнодушные, один за другим. Никто не брал трубку. Где-то на пятом гудке в груди стало особенно пусто. Он дождался, пока линия сама оборвётся, и ещё пару секунд просто сидел на кровати, глядя на тёмный экран, слушая, как в ушах звенит тишина. Через минуту набрал снова. Трубку сняли с опозданием, только на десятом сигнале. На том конце повисло молчание. Никакого «да», никакого «слушаю» — только пустое, тягучее дыхание в трубке, как будто Чуя держал телефон у губ, но намеренно не выдавал ни одного звука. Ацуши был слишком взволнован, чтобы ждать. — Господин? — позвал он почти сразу, не выдержав паузы. — Как всё прошло с… Голос дрогнул и стал тише. Слово, которое просилось следом, отдавало горечью. — …с Акутагавой? — договорил он. Это прозвучало тише, чем среброволосый юноша рассчитывал. Как будто сам боялся этого вопроса. — Я вернусь от Гримм-сана только утром, — продолжил оборотень, торопливо, словно боялся, что его прервут. — Буду ждать вас дома. Сообщение в Телеграмме видел. Ответа не последовало. Ни раздражённого фырканья, ни «ты чё, котёнок, спишь на ходу», ни даже сухого «понял». Только глухое молчание, тяжёлое, как плотно закрытая дверь. — Мой господин?.. — он сменил обращение почти физически ощутимой осторожностью. — Чуя… Он смягчил голос — интонация стала осторожнее, ласковее. — Вы просили сразу сообщить, если кто-то узнает, кем я был… до той дуэли, — тихо сказал Ацуши. — В особняке Гримм-сана проходит обыск. Дазай-сан и Рампо здесь, они оба поняли, что вы и Вильгельм вернули меня с того света. Он мельком взглянул на Гримма — тот чуть приподнял бровь, но промолчал, слушая. — Андерсен сейчас говорит с Дазай-саном, и… — Уже закончили, Ацуши-кун, — раздалось позади. Голос Осаму прорезал воздух мягко, но отчётливо. Дверь тихо скрипнула, когда Ханс вошёл в спальню, пропуская внутрь полоску света. Снаружи, в коридоре, на мгновение обозначился силуэт Дазая — тонкий, расслабленный, как всегда, — и тут же исчез, не переступив порог. Ацуши коротко, горько выдохнул и снова прижал телефон к уху, пытаясь вернуть нить разговора. — Чуя, вы… — начал он. На том конце линия оборвалась. Глухой звук отбоя прозвучал неожиданно резко. Ацуши невольно отдёрнул телефон от уха, глядя на экран с тем недоумением, с каким смотрят на человека, который только что захлопнул дверь перед носом, не сказав ни слова. “Скинул? Почему?..” Он быстро разблокировал телефон, вошёл в Телеграм. Статус у нужного контакта горел зелёным — онлайн. На связи. Пальцы сами набрали: “Чуя-сан, всё в порядке? Почему Вы скинули?” Сообщение улетело. Почти сразу под ним вспыхнули две галочки. Прочитано. Спустя ещё миг зелёная точка исчезла. Статус сменился на серый, безличный. Аккаунт словно выключили изнутри — так же резко, как только что оборвали звонок. Ацуши попробовал позвонить уже напрямую, по номеру. Гудков не было. Мягкий, отстранённый голос оператора сообщил, что «абонент временно недоступен» — та самая формулировка, за которой обычно стоял всего лишь разряженный аккумулятор или выключенный на эмоциях телефон. Чуя так делал уже не раз. “Странно… — подумал оборотень, пытаясь ухватиться за привычное объяснение. — Разрядился? Или опять проблемы с телефоном из-за того, что он им швыряется, когда злится…” Эта версия была проще любой другой. Проще, чем признать, что тишина могла быть выбором. Блондин выдохнул — коротко, чуть горько. Экран потускнел. Ацуши аккуратно убрал бесполезный сейчас девайс обратно в карман, задержав пальцы на ткани, как будто через неё всё ещё можно было дотянуться до другой стороны. Потом вернулся на своё место у кровати, опустился на пол и облокотился плечом о матрас, уронив голову на скрещённые руки. Где-то в коридоре удалялись шаги Дазая. В камине догорали поленья. Эта безумная, растянутая до ощущения вечности ночь всё равно должна была закончиться. Через пару часов небо посереет, обыск свернут, кто-то уйдёт в офис, кто-то — в пустую квартиру, кто-то — к могиле под можжевельником. Главное — дотянуть ещё немного.

***

Бледный, золотисто-розовый рассвет тронул небо минут десять назад. Свет ещё не успел войти в дом по-настоящему — только обозначил себя слабым теплом в глубоком оттенке тьмы за окнами. Андерсен, вздохнув о том, что «приходится вылезать на холод, как будто я мало сегодня отработал», ушёл на кухню. — Гримм, тебе как обычно или с медом? Вильгельм едва заметно поджал губы, но все же выдавил: — С медом. И можно… не как обычно, а мятный? Андерсен хмыкнул в ответ, коротко, обозначая согласие, и перевел взгляд на оборотня. ​— А тебе, киса? “Киса”. Оборотень едва не вздохнул глубже, чем это было бы прилично. Кажется, Андерсен оказался так же падок на прозвища, как Гримм и Акутагава. — Кофе. С молоком и медом. Андерсен улыбнулся чуть шире, услышав “с молоком”, как будто нашел для себя еще одно подтверждение кошачьей натуры Ацуши. — Угу. Скоро буду. Дверь за ним мягко закрылась, отсекла незнакомые запахи и далёкую перекличку чужих голосов. Ацуши и Гримм остались в комнате, как в затишье внутри шторма. Полиция всё ещё не унималась: где-то наверху время от времени звенело стекло, что-то глухо падало, кто-то ругался, кто-то смыкал дверцы шкафов с ненужной силой. Особняк перелопачивали слой за слоем, переворачивали комнаты вверх дном, выверяли прошлое по каталогам и протоколам. — Как он вообще может быть всем этим одновременно, — тихо протянул оборотень, бездумно глядя в окно, — рыцарем, драконом и, как бы дико это ни звучало, принцессой в башне из слоновой кости? За стеклом мороз нарисовал тонкий, кружевной узор — веточки, шипы, диковинные цветы. Сквозь эти белёсые паутинки, в просветах, виднелось можжевеловое дерево во внутреннем дворе. От порывов ветра оно чуть покачивалось, осыпая вниз редкую, темную хвою. — Тем, кто защищает и спасает, — продолжил Ацуши, — тем, кто убивает. И тем, кого нужно вытаскивать из собственной башни. Гримм мягко хмыкнул, уголок рта едва обозначил улыбку. — Для тебя — может, — спокойно ответил он. — Просто… ты воспринимаешь его так. Многогранно. Держишь в голове его противоречия и не пытаешься упростить. Он на мгновение задержал взгляд на профиле блондина. — Это нормально, когда хочешь увидеть человека по-настоящему, — добавил он. Ацуши чуть кивнул, будто подтверждая что-то самому себе. — Знаешь, — тихо сказал он, — я тогда думал, что это и есть любовь — отпустить. Не хвататься, не настаивать на своем видении, не спорить с его мнением, каким бы идиотским оно ни казалось. Дать ему право на выбор, даже если этот выбор — смерть. Гримм долго молчал, вслушиваясь в эти слова. Когда заговорил, голос прозвучал мягко — почти буднично. Не как попытка утешить, а как простая констатация. — Ты всё ещё здесь, — напомнил он. — Да, — кивнул Шигетсу. В этом «да» было всё: и боль, и признание, и жажда прощения, которое он никак не мог вымолить — ни у себя, ни у Рюноске. — Но прошел год. И что же я вижу? — продолжил он, — он не сделал ни шагу за пределы своей башни. Он не хочет. Он слишком долго ждал, что кто-то придёт и спасёт. Даст ему тот смысл, достойный и понятный, ради которого стоит жить. Ацуши чуть плотнее прижался плечом к боку Гримма, скользнул ладонью по ткани его рубашки — осторожно, будто проверяя, не отстранится ли тот, с кем он делится мыслями. — И я… — он выдохнул, — мне казалось, что в какой-то момент был тем, кто хотя бы может помочь ему найти свой собственный путь. Он замолчал. В комнате на мгновение остался только звук его дыхания и отдалённое потрескивание догорающих угольков в камине. — Я думал, он справится, — сказал наконец Ацуши, глядя уже не в окно, а в потолок, будто ответы могли быть написаны где-то между трещинами в штукатурке. — Я правда верил, что он сможет пройти через это. Один. Он чуть сжал пальцами край подушки. — Он был сильнее, чем кто-либо, кого я знал, — тихо продолжил блондин. — Он жил самой идеей о силе, дышал ей, страдал от неё, но держался за неё, как за единственно стоящее. Я думал… если я уйду, если отпущу, — он продолжит свой путь. Найдет своё собственное «зачем». Ацуши повернул голову, искоса посмотрел на Вильгельма. — Помнишь, о чем ты говорил в прошлый раз? — спросил он. — Кто знает, зачем жить, может выдержать любое «как». Гримм тихо выдохнул. — Ницше, Кацуши, — поправил он без привычной иронии. — Это говорил Ницше. Не я. Его ладонь легла на затылок блондина — легко, бережно. Пальцы легко запутались в серебряных прядях, задержались, словно закрепляя его здесь, рядом, в этой комнате, в этом утре. Он не стал говорить «это не твоя вина». Он знал: Ацуши и так это понимает. И всё равно будет носить её в себе — как старый шрам, который не болит, пока случайно не задеть. Будет вспоминать, как отпустил. Как сдался. Не потому что устал, а потому что в самый страшный момент выбрал верить в Рюноске больше, чем в себя. Вильгельм чуть приподнял голову, посмотрел на него сбоку. Голос, спокойный и глубокий, прозвучал почти ласково: — Иногда вера в другого больнее предательства, — сказал он. — Потому что после неё некого винить, кроме себя самого. Ацуши не ответил сразу. Взгляд потянулся обратно к окну — туда, где между домами текла ещё не до конца растаявшая ночь. Когда он заговорил, голос был почти неслышным: — В такие моменты мне кажется, будто я стою в поле. Среди мёртвых тел, — произнёс он. — И пытаюсь рассказать им, что жить дальше ещё можно. Что не всё потеряно, даже если сейчас кажется, будто всё. Он слегка повёл плечами, словно от этого образа стало холоднее. — Но никто не поднимается вслед за мной, — продолжил Ацуши. — И я не понимаю… они не слышат меня? Или просто не хотят мне верить? Гримм долго смотрел на него, взвешивая ответ. — А ты бы себе поверил, — негромко спросил он, — услышь ты это… например, в свою последнюю ночь перед дуэлью с Акутагавой? Он чуть сместил руку у него на затылке, не отпуская, и наклонился ниже. — Поверил бы, будь то твои последние минуты? — уточнил Виль, почти касаясь губами пушистого звериного ушка. Тишина повисла надолго. Снаружи ветер тронул ветки можжевельника, и его силуэт за стеклом чуть сместился. — Да, — наконец тихо произнёс Ацуши. — Я слишком часто об этом думал. И слишком сильно хотел быть спасённым от вечного одиночества, иначе не хотел бы так сильно спасти других. Он чуть усмехнулся — без радости. — Спасти… его, — договорил он. — Рюноске. Показать ему, что надежда есть. Для всех, кто позволит себе её почувствовать. Гримм улыбнулся — той редкой, тихой улыбкой, в которой было больше старых воспоминаний, чем сиюминутных эмоций. — Ты так… просто говоришь об этом, — прошептал он. Вздохнул глубоко, устало, но с каким-то странным уважением. — Ты понимаешь, что тебе не нужно никому рассказывать? — спросил Вильгельм. — Никого не нужно убеждать, спасать. Он чуть сильнее сжал пальцы в его волосах. — Ты уже стоишь среди мёртвых, Кацуши, — продолжил он. — Ты сам — олицетворение надежды. И этого уже достаточно, чтобы каждый, кто это видит, сделал свой выбор, когда будет готов. "Такая надежда… не для всех, Кацуши. Для тех, кто уже знает, каково это — потерять её. Или убить своими руками," — эту мысль он оставил при себе. Слишком много боли для одной ночи, слишком много всего сошлось в одной точке за считанные часы. Он медленно откинулся назад, опуская голову на подушку. — Кацуши, — сменив тон, негромко сказал Гримм, — когда обыск закончат… сходишь со мной в кофейню в соседнем квартале? Губы чуть тронула усталая усмешка. — Дома сейчас всё вверх дном, — пояснил он. — Не уверен, что на кухне осталось хоть что-то, из чего можно приготовить приличный завтрак. — Для Андерсена? — С пониманием улыбнулся Ацуши. — Он, кажется, держится пока, но такая ночь… Знаешь. Он в этом очень на Чую похож. Самому хреново, но пойдет на кухню и сделает по чашке чая тем, кого считает “своими”. Кстати… — вяло спохватился он, приподняв ушки. — Я так и не смог до него дозвониться. До Чуи. — Я наберу, — лаконично ответил Гримм. — пока будем идти. — Хорошо,— просто ответил Ацуши. Потом его губы тронула едва заметная, благодарная улыбка. — Спасибо, Виль, — добавил он. После этого в комнате на втором этаже снова стало очень, очень тихо.