Тайны кроваво-белых следов

***

      Как только белые фары бесцеремонно осветили двор, громкий гул резко прекратился. Стены испуганно задрожали, стоило незнакомым фигурам ступить на землю и решительно двинуться на крыльцо. Озлобленные глаза не вызывали никакого доверия – только тревогу и стойкое ощущение, что это вовсе не люди: они были одеты в чёрное обмундирование и держали хладнокровное оружие, которое в любой момент могло забрать невинную жизнь. При каждом агрессивном шаге трава проминалась, прохладный ветер прятался среди деревьев, а небо становилось всё более мрачным. Они надвигались, подобно чёрным призракам, которые жаждали бессердечной мести.       Внезапно входная дверь распахнулась и ударилась о стену, почти слетая с петель. Сейчас чужие тени совсем не боялись быть замеченными: они были полностью уверены в своих силах, предполагая, что уже через несколько секунд жертва будет жестоко наказана. В стеклянных глазах горело желание выполнить задание, страшно кипела жажда крови и получение собственной выгоды, которая мотивировала стать против любого человека. Не теряя времени, они быстро разделились исследовать комнаты, словно знали каждый угол тёмного дома. Громкие шаги сопровождались оглушительным грохотом, падением чего-то мягкого и одновременно стеклянного, что так печально разбивалось о пол.       — Да где же этот ублюдок? Куда он мог подеваться? Как сквозь землю провалился! — прогремел грубый голос из кухни, где не переставало хрустеть стекло.       — Этот журналюга даже переборол сильнодействующее вещество. В него столько препарата влили, а он устроил побег, — послышался второй голос. — Я бы ушатал его с первого удара, но нет, мы и пальцем трогать не можем. Как говорит босс: нужно, чтобы его убил Джон. А где этот Джон? Куда его на поиски понесло? Что-то он слишком подозрительный. Столько раз облажаться – и босс всё ещё не ликвидировал его.       — Хватит разговоров! — резко прервал мужчина в чёрной маске. — Лучше ищите, а не языком работайте! Вас точно повесят, если облажаетесь! Везде смотрите, на чердаке всё очистите и подвал не забудьте!       Внезапно воцарилась тишина, такая едка и безнадёжная. При каждом новом ударе всё ходило ходуном, будто постепенно разваливаясь и навсегда теряя прежний облик. Казалось, душа медленно умирала в мучениях, захлебывалась стеклом и кровью, которая невидимо расплылась по всему полу.       — Да нет тут никого! — уверенно процедил грубый голос. — Искать нужно в другом месте. Надо отправить наряд в деревню, где Марк последнее задание выполнил. И прочёсывать весь лес. Тут бесполезно отшиваться!       — Тебе мало было выговора от босса? — злобно направил оружие мужчина в маске. — Ещё раз: всё проверяем, каждый угол и даже маленькую щель, а потом уже уходим.       В ответ послышался недовольный вздох, после чего полетела очередная посуда. Пытаясь найти журналиста, чёрные тени ничего не щадили, словно пытались запугать того, кто вызвал полный переполох в подземном коридоре. Равнодушие и одновременно кровожадность слышались в каждом движении, которое, подобно огненной буре, сжигало уютное пространство. Никогда прежде дом не был настолько разгромлен, как сейчас, столкнувшись с жестокими лицами. Никто не мог остановить это безумие – только наблюдать за злостью в холодных глазах.       — Смотрите каждый угол, всё сносите к чертям и дом обойдите вокруг! Если он приходил сюда, то что-то оставил после себя! — продолжил командовать мужчина в возрасте.       — Кажется, вы были правы! Тут компьютер включён и... Походу этот журналюга пытался что-то узнать о нас! — послышался одновременно восторженный и разгневанный голос.       На некоторое время вернулась пугающая тишина. Забытый компьютер оказался главной ошибкой, которая стала невозвратным подтверждением, что Егор возвращался домой. Он уже успел сбежать, но не выключил то, что выдало его присутствие.       — Значит, если и ушёл, то бродит где-то неподалёку. Всё идёт как по маслу, — с улыбкой сказал мужчина в маске и пугающе продолжил: — Но учти, Джон. Если ты обманул нас, что поехал искать его, то пощады не жди!       Как только монитор мрачно замигал от разъяренного удара, гневные шаги начали торопливо отдаляться. Больше ничего не интересовало в «перевёрнутом» доме: повсюду лежала переломанная мебель, везде были разбросаны осколки, сломанная техника и виднелись грязные следы от ботинок. Спешно покинув «треснувшие» стены, чёрные гости даже не закрыли входную дверь, позволив прохладному ветру завладеть одинокими комнатами. Они уничтожили всё, что было нажито, словно изувечили душу.

***

      Тихие деревья постепенно начали редеть, превращаясь в бескрайние поля, которые тянулись в неведомую даль. Каждый час вызывал чувство бесконечности, словно чёрная машина так и не двинулась с места, оставшись в полном одиночестве среди высоких сосен. Однако, несмотря на сложность, получилось неслышно покинуть дом: Джон не переставал внимательно следить за дорогой, иногда оглядываясь и облегчённо выдыхая, а после смотря на соседнее сидение, где уже не первый час спал Егор. Каждая неровность, посторонние фары и звуки вызывали тревожность, которая никак не переставала греметь в груди. Он постоянно боялся, что что-то пойдёт не так, но старался держать себя в руках, понимая, что теперь за всё несёт ответственность.       Как только вернулся смешанный лес, чёрный автомобиль осторожно заехал на проселочную дорогу. После недавнего дождя земля успела немного подсохнуть, что играло на руку, ведь машина не застревала в вязкой грязи. Однако любая кочка лишь усиливала волнение, после чего Джон оборачивался на соседнее сидение: он старался не разбудить Егора, стремился не дать ему впасть в испуг, который никак не уходил с изумрудных глаз, пока они обессиленно не погрузились в сон. Со стороны он выглядел отчаянно беззащитным, отчего горько сжималось сердце, словно чувствовало каждый миллиметр чужой, но такой родной боли. Вина никогда не покинет, но Джон старался хотя бы сейчас не ухудшить положение.       — Вот мы и приехали на дачу, — вслух озвучил он, остановившись возле одноэтажного дома.       Медленно отстегнув ремень, он снова посмотрел на спящего друга. На этот раз обеспокоенный взгляд застыл, словно наконец-то пропало стеснение, которое держало на расстоянии друг от друга. Страшная ошибка, душевная боль и невесомая пропасть между ними – всё это звенело повсюду, но Джон старался переступить через себя, понимая, как сильно сейчас Егору нужна поддержка. В голове ползли отчаянные убеждения, что он не имеет права даже касаться его пальцем, но и разбудить тоже не позволяет совесть. Наблюдая, как спокойно вздымается грудь, как непослушные пряди волос сползли на закрытые веки, Джон совсем не хотел прерывать сон.       Тихо выйдя из машины, писатель обошёл её со стороны капота и подошёл к соседней двери. Лёгкая головная боль незаметно подкралась, подобно туману, стоило медленно потянуть на себя дверную ручку. На самом деле он плохо осознавал, что происходит сейчас: усталость давно преследовала его, но животный страх не давал даже на секунду сомкнуть глаза, приказывая бесконечно давить на газ. Теперь опасность почти миновала – только извечное волнение продолжало бушевать, сковывая рёвом урагана. Однако больше всего беспокоило и вызвало давно знакомый тревет понимание, что сейчас нужно отвести Егора домой – и единственным выходом стало взять его на руки. Джон никогда бы себе не простил, если бы специально разбудил его, никогда бы больше не позволил себе посмотреть в сонные глаза.       «... Внезапно Джон перестал дышать. Разучился делать вдох и выдох, когда протянул руку и отстегнул ремень безопасности. Казалось, все проблемы утекли в небытие, когда он осторожно, боясь разбить что-то ценное, приложил правую руку к спине, а левой охватил ноги, прижав Егора к себе. Сердце мгновенно забилось чаще, холодная и одновременно горячая дрожь прокатилась по телу, мысли полностью отключились и что-то снова приятно запело в душе...»       — Что ты делаешь... — сонно прошептал Линч, стоило Джону начать бережно вытаскивать его из кресла.       От неожиданности писатель едва не потерял равновесие. Трепетные чувства разбежались, словно испугались сонного голоса, который дал понять, что все усилия напрасны. Крепко держа на руках, Джон осторожно вернул Егора на кресло, после чего глубоко выдохнул, чувствуя, как внутри всё ходит ходуном. С одной стороны, он совсем не хотел отпускать его, но с другой – не мог себе позволить, чтобы Линч стал свидетелем его заботы: он хотел сделать всё тихо и незаметно, подобно тёплому ветру, который всегда несёт в себе множество воспоминаний. На мгновение он потерял дар речи, словно весь мир снова перевернулся, столкнув с прежними горькими проблемами.       — Да я просто... Мы приехали, — неуверенно пробормотал Джон и начал искать в кармане ключи от дома.       Постепенно приходя в себя, журналист ненадолго открывал и затем снова закрывал глаза. Чернота смешивалась с тусклым светом, заставляя невольно жмуриться: временами он видел за лобовым стеклом редкие звёзды, замечал что-то невероятно гладкое и блестящее, похожее на воду, но не мог полностью сфокусировать взгляд – он постоянно уплывал, подобно реке, сопровождаясь звоном в ушах. В голове совсем не было никаких мыслей – преследовала только тишина, давящая боль и чувство холода, которое продолжало беспощадно скользить по телу. От накатившей слабости не хотелось даже говорить, пока сухой кашель на начал пробиваться наружу.       — Чёрт, Линч! Что с тобой? Ты в порядке? — внезапно спохватился Джон, выражая неистовый страх.       — Ничего... Всё нормально... Просто чувствую себя хреново... — с паузами устало пробормотал Егор, после чего потёр лоб.       Незаметно вернулась терзающая тревога, такая страшная и мерзкая, стоило заметить бледность на его лице. Каждые полчаса писатель взволнованно трогал лоб, отслеживая температуру – каждый раз он замирал от страха, что может стать только хуже, что вся эта поездка не приведёт ни к чему хорошему. Не проронив ни слова, Джон подошёл ближе и снова дотронулся лба, после чего насторожено отпрянул. Температура снова повысилась, так неожиданно и совсем не к добру.       — Твою мать... Твой лоб очень горячий. В таком состоянии ты до дома не пойдёшь, понятно? — резко и довольно решительно пригрозил Джон, после чего попытался снова взять его на руки, минуя собственные убеждения.       — Со мной всё нормально. Я сам дойду, — в подсознании проговорил Линч и показал жестом, чтобы Джон отошёл: — Не нужно. Сам справлюсь.       Продолжая бороться с расплывчатым туманом в голове, Егор неуверенно вышел из машины. На самом деле он не понимал, почему решил отвергнуть помощь, которая сейчас была крайне необходима: он не мог принять её, словно совсем не доверял или просто не хотел показывать слабость, которая читалась в уставших глазах. Внутри давно всё перемешалось, вызывая горькое жжение – и Джон прекрасно знал всё, что чувствует близкий друг. Несмотря на упрямость Егора, дрожащие руки отчаянно тянулись прижать его к себе, жаждали не позволить рухнуть от бессилия, желали больше никогда не оставлять его одного. Всем сердцем писатель беспокоился за состояние Егора, чувствовал, как ему тяжело даются простые действия, но не мог совладать с собой. Как только Линч оступился и покосился в бок, Джон почувствовал, как земля будто ушла из-под ног.       — Прошу тебя, будь осторожнее! — тревожно выругался он, схватив обеими руками за плечи. — Линч, пойми. Сейчас не время показывать свою гордость. Ты едва на ногах стоишь, так что давай без скандалов: я буду придерживать тебя и точка.       — Но я могу сам... Ладно, — начал утомлённо возражать Егор, но всё же отпустил попытки переубедить в обратном.       Внезапно закончились все силы сопротивляться, словно сгорела последняя спичка гордости. Глубокое непонимание и страх рассеялись в ночной тишине, словно легли на дно безмолвного озера, которое продолжало изредка журчать за спиной. Больше не хотелось пытаться что-то найти или безвозвратно изменить, пока сотрясал изнутри холод, громко звенело в ушах и стелилась пелена перед глазами, словно вот-вот и всё снова потеряет смысл. Сейчас было важно только одно: наконец-то погрузиться в беспробудный сон, пока не придёт очередной янтарный вечер. Возможно, он не смог бы даже подумать об этом, если бы рядом не было родного плеча.       Не скрывая волнение, Джон внимательно наблюдал за медленными шагами. Несмотря на внутреннюю бурю, которая постоянно обжигала, он не смел отпустить плечи, которые сейчас так сильно нуждались в поддержке. Встревоженная душа бесконечно просила окончательно переступить через себя, но Джон никак не решался довериться своим чувствам: он считал себя недостойным, страшным предателем, которого Линч не помнит в лицо. Только через несколько секунд безмолвных рассуждений писатель осторожно, словно виновато спрашивая разрешение, прижал Егора к своей груди. Было тревожно, что что-то пойдёт не так, было горько признавать, что Линч в таком состоянии только из-за самой глупой ошибки.       Почувствовав тепло, приятно разливающееся по телу, журналист не стал отстраняться. Желая наконец-то согреться, он только сильнее прижался и неосознанно, так мягко и ненавязчиво, положил ладонь на руку Джона. В этот момент все проблемы перестали существовать, стоило почувствовать, как сердце учащённо и непривычно радостно забилось в груди: оно заискрилось, подобно самым дальним звёздам, которые наблюдали за ними прохладной ночью. Больше не было желания что-либо говорить – только чувствовать, как невидимые волны приятно касаются уставшего сознания. Они точно слышали друг друга, чувствовали каждый миллиметр, который стал до бесконечности необходим.

***

      — Сегодня ты спишь на диване. Там хотя бы от окна не дует. Пока ложись, а я сейчас буквально на минуту отойду, — бегло предупредил Джон и шёпотом продолжил: — Я точно привозил таблетки, нужно сбить температуру, а потом как-то уговорить лечь спать...       Медленно пройдя в комнату, он осторожно усадил Егора на диван и взволнованно отпустил плечи. Голубые глаза продолжали наблюдать за его состоянием, иногда вздрагивая от лёгкого кашля и невольного соприкосновения с горячей кожей. На самом деле было сложно перебороть страх оставить его одного даже на секунду, словно может произойти что-то ужасное, после чего уже ничего нельзя будет изменить. Навязчивые мысли бессердечно терзали, так яростно вызывали холодную дрожь, которую приходилось подавлять в себе. Обычно Джон всегда срывался на эмоции, но сейчас понимал, что вынужден держать себя в руках.       Как только зажёгся жёлтый свет, недомогание немного отпустило. Странное волнение начало медленно рассеиваться, стоило поверить, что теперь чёрные тени навсегда исчезнут – только предчувствие подсказывало, что потусторонние твари до сих пор где-то рядом: они всё знают, всё видят и прекрасно чувствуют. Недавно Егор пытался выяснить, чему принадлежат подземные коридоры, но сейчас всё будто стало бесполезным, вызывая безмолвное опустошение, словно он медленно и страшно разрушался на глазах. Больше всего он боялся, что Джон вовсе не реален – это лишь игры больной фантазии, которая жутко издевалась, словно больше не принадлежала ему.       — Д-джон? Чёрт... Куда его унесло? — с непониманием прошептал Линч, после чего начал осматриваться.       Знакомое помещение совсем не внушало доверия, заставляя насторожено смотреть на тёмные углы, бесконечно всматриваться в дверной проём, подозревая, что там скрывается озлобленное нечто. Стоило остаться наедине в ожидании чего-то неизвестного, сердце резко сорвалось и начало громко стучать, вызывая удушающую тревогу, которая будто вернула в холодную комнату: Егор снова оказался в заточении, словно никогда не развязывал тугие верёвки, а мерцающий монитор перед глазами был всего лишь коварным миражом. В одно мгновение взгляд наполнился неописуемым ужасом, после чего Линч нервно закрыл глаза и попытался забыться: он понимал, что всего этого нет, но не мог сбежать от навязчивых видений. Жизнь снова разделилась на «до» и «после», заставляя судорожно задышать.       Как только наконец-то вернулось самообладание, тревога начала медленно отступать. Безумно хотелось верить, что больше никто не попытается навредить, больше никогда не придётся столкнуться с невыносимым холодом и странными чёрными тенями, в которых скрывается знакомое лицо. Неуверенно опустив ладони, журналист глубоко выдохнул и попытался полностью успокоиться, пока громкое сердцебиение продолжало напоминать о жутком видении. Только стоящая на столе фотография в черной рамке помогла отвлечься от навязчивых мыслей и погрузиться в приятные, такие неожиданно тёплые и светлые воспоминания – сначала Егор не заметил её, но именно она стала безмолвным «спасителем» от собственных демонов. Жаркое лето, первый приезд на дачу, вся семья вместе и новый друг, которого Джон всегда с гордостью называл Веник.       — Ты почему ещё не лежишь? — негодующе высказался Джон. — О Господи, Линч. Ну хотя бы сейчас послушай меня. Ты весь горишь. С таким состоянием... Да даже сидеть противопоказано.       Возмущенный голос резко напугал, заставив поверить, что снова вернулись кошмарные видения. Однако на этот раз получилось быстро успокоиться, но заметная дрожь, ползущая мурашками по руке, только сильнее встревожила Джона. Отвернув уставший взгляд, Линч послушно лёг на диван.       — Извини, я просто задумался... Не бери в голову, — бегло прошептал Егор, не желая ничего рассказывать.       — После всего... Тебе нужно полноценно отдохнуть. Сейчас измеришь температуру, выпьешь таблетку и спать, хорошо? — решительно сказал Джон и, заметив несогласие в глазах, твёрдо отрезал: — Без упрямства, пожалуйста.       Не дожидаясь ответа, писатель потянулся к небольшой коробке, где хранились таблетки первой необходимости. На самом деле он безумно боялся, что не найдет её среди прочего хлама, который так и не получилось полноценно разобрать: он лежал повсюду, пронзительно напоминая, что Джон не собирался сюда полноценно переезжать. Однако сейчас всё изменилось, так страшно и мучительно заставляя понять, что в любой момент и это затишье может оборваться кровавой вспышкой. Он не мог избавиться от мысли, что может потерять его, но старался не показывать истинные чувства, которые могли безмолвно навредить.       Осторожно вынув градусник, писатель передал его холодным рукам, после чего торопливо включил обогреватель и вытащил из шкафа тёплое одеяло. Каждое действие сопровождалось дрожью в руках, словно вот-вот и пальцы обессиленно перестанут удерживать предметы. Болезненная тревога, подобно чёрной нечисти, бесконечно трепала сознание, не позволяя сохранять спокойствие, которое было так необходимо: он понимал, что оставил много следов, которые нужно немедленно уничтожить, пока не приехали бездушные лица, но в то же время не мог «бросить» Егора в таком состоянии. Бегло подойдя к дивану, Джон расправил одеяло и бережно, боясь причинить лишнюю боль, укрыл им журналиста, не оставляя ни единого непокрытого места. Было невыносимо видеть, как Линч поджимает плечи, пытаясь согреться; было до невозможности больно понимать, что это не должно было случиться.       — Ну что, — как можно более спокойно обратился Джон, — сколько градусов?       Трепетное сердце замерло в ожидании, которое начало стремительно душить изнутри. Больше всего он боялся, что температура может стать предельно критичной, тем самым вынуждая поехать в больницу. Сейчас нельзя возвращаться в город, опасно покидать единственное место, о котором не знает ни один человек из «тёмной» организации.       — Тридцать восемь и восемь, — утомлённо протянул Егор и тяжело выдохнул: — Голова просто раскалывается. И вода... Ужасно хочется пить.       Каждое слово скользило острым лезвием по душе, заставляя теряться и одновременно пытаться что-то придумать. На мгновение голубые глаза заслезились, словно сбылось страшное, что так долго не давало покоя: он замечал, как Линч, подобно тусклой свече, гаснет на глазах, но пытался убедить себя, что это всего лишь навязчивые мысли. Больше не теряя ни секунды, Джон торопливо потянулся к пластинке жаропонижающих таблеток и быстро взял со стола подготовленный стакан воды. Пальцы по-прежнему предательски тряслись, вызывая стойкое ощущение, что стакан вот-вот разобьётся о деревянный пол. Однако ничего не нарушило тишину, тем самым позволяя облегчённо выдохнуть.       Немного приподнявшись, журналист потянулся к стакану. Стоило безмолвно взять таблетку и приложить стакан к пересохшим губам, Егор почувствовал осторожное прикосновение к спине: оно вызвало лёгкие мурашки, которые немного отвлекли от недомогания. Совершенно позабыв о прошлых мыслях, Джон также коснулся стакана, начав придерживать его: он беспокоился, что Линч не сможет удержать его одной рукой, что вода резко разольётся на диван. Неожиданно взгляд наполнился горьким потрясением, как только Егор начал жадно запивать жаропонижающее: он безумно торопился, чем только сильнее тревожил и без того обеспокоенное сердце. Казалось, прошла целая вечность, которая так страшно измучила Егора.       — Пожалуйста, не торопись, — не сдержавшись, судорожно попросил Джон.       Выпив до последней капли, Егор немного отстранился и глубоко задышал. Никогда прежде он не испытывал столько наслаждения, смешанного с облегчением, чувствуя, как медленно покидает слабость и одновременно сильнее накатывает сонливость. Медленно положив голову на подушку, Линч расслабленно опустил веки, совсем не замечая, но прекрасно чувствуя, как голубые глаза наполняются сожалением. По-прежнему оставались вопросы, но сейчас они звучали так расплывчато, словно больше не имели никакой важности.       — Я бы хотел поговорить, но не сейчас... Только не вини себя. Я... Чувствую, что ты встревожен, — прошептал Егор и немного приоткрыл глаза.       Неожиданное признание заставило Джона резко отвернуться. Смешанные эмоции снова захватили, вызывая глубокую растерянность, которая возникла перед ним предательской тенью. Хотелось, чтобы Егор никогда не узнал, что происходит в его душе, но он всегда знал все эмоции и чувства, кроме чего-то по-настоящему сокровенного.       — Просто это... Сейчас это неважно, Линч, — на его лице вспыхнула неловкая улыбка. — Ты очень устал, да и температура бьёт по тебе. Сейчас нужно отдохнуть. Ложись спать, хорошо?       — А ты? Джон, просто мне кажется, что тебя что-то... — задумчиво начал Егор, пытаясь собрать мысли воедино.       — И я тоже. Сегодня заночую в кресле. Только сначала хочу убедиться, что твоя температура спала. Поэтому... Не бери в голову. Остальное обсудим завтра, — постарался успокоить Джон.       Как только изумрудные глаза устало закрылись, лёгкая улыбка медленно пропала с лица. На самом деле было тяжело удерживать её, пока душа изливалась горькой болью, заставляя находиться между двух огней: он понимал, что не должен показывать своих чувств, особенно сейчас, когда нельзя допустить лишнюю тревогу, но с другой стороны не мог это полностью контролировать. Никогда прежде Джон не скрывал собственное недовольство, не стеснялся выражаться грубо и несдержанно, но одна ошибка всё изменила, словно сковала в незримые оковы и оставила наблюдать с высокого обрыва, как с каждым днём чернее становится небо. Всё казалось страшно обречённым, но только сердце отказывалось верить, что что-то может пойти не так.       Несмотря на попытку подавить навязчивые мысли, Джон только сильнее погружался в вязкую грязь. Становилось всё труднее дышать: горькое осознание сковывало тело, так холодно и отчаянно заставляло вспомнить, что пришлось пережить самому близкому человеку. Не переставали гневно греметь вопросы, как он мог позволить себе пойти на такой шаг, поставив Егора в уязвимое положение; как он посмел ударить по голове и затем позволить мерзким рукам схватить его; как не постыдился сидеть в тепле, пока Линч находился связанный в холодном подвальном помещении без еды и воды почти сутки – всё это заставляло давиться душевными страданиями, в которых яростно горело чувство вины. Он возненавидел себя, желая подвергнуть кошмарным страданиям, болезненно ударить по щеке и жестоко отомстить самому себе.       Однако сейчас Джон скорбно понимал, как до бесконечности нужен журналисту. Растерянные глаза иногда засматривались на него, окутывая вечным сожалением: сейчас он боялся причинить боль даже своим взглядом, надеялся больше никогда не увидеть страданий дорогого человека. Бесцеремонно тревожило непонимание, что делать дальше, бушевали сомнения и душевный ужас, что рано или поздно Линч всё равно узнает правду – тогда рухнет и громко разобьётся то, что даже не успело стать реальностью. Каждый вдох заставлял сжаться от боли, каждый выдох – прислушаться к обречённому сердечному пению, пока пальцы осторожно скользили по мягким волосам.

***

      — Просыпайся. Слышишь? Хватит спать. Они идут за тобой. Нужно выбираться, пока не поздно. Без лишних вопросов, Егор. Просто иди за мной. Не оборачивайся, не смей останавливаться, не давай ему схватить тебя. Он предатель, понимаешь? И он снова предаст тебя.       Неожиданный настойчивый голос резко выдернул из глубокого сна, заставив тревожно открыть глаза. Плывущая пелена постепенно пропала, стоило потереть руками лицо, пока холодный пот продолжал скользить по телу – стало до невыносимости жарко, вызывая желание скинуть на пол тёплое одеяло. Больше не блуждало ощущение, как холод противно бьёт по костям, больше не было слабости, которая преследовала несколько часов назад. В темноте невозможно было найти часы – только предположить, что за окном близится четыре часа утра.       Как только судорожное дыхание стихло, журналист неуверенно приподнялся и попытался осмотреть помещение. Ночная тишина продолжала окрашивать комнату в тёмно-серый оттенок, позволяя увидеть лишь очертания знакомой мебели и заострить внимание на кресле, которое было немного сдвинуто к дивану. Стало беспокойно от осознания, что Джон не подготовил спальное место: он уснул, сидя на кресле, словно совсем не собирался погружаться в сон. Было заметно, как голова неудобно завалилась на бок, а очки давно сползли на переносицу, приближая момент тревожного падения. Это немного отвлекло от странного, но такого знакомого голоса, который шёл будто из другой комнаты.       — Егор, поторопись. Слишком мало времени. Иди за мной. Иди на мой голос, — продолжил настойчиво твердить мужчина.       — Да к-кто это? Если Джон здесь, то там... Нужно проверить. Больше я не должен ничего упускать, — неожиданно, словно потеряв рассудок, прошептал Егор.       Поднявшись с дивана, он снова настороженно посмотрел на близкого друга. В глубине души бушевало сомнение, стоит ли выходить в коридор, но также что-то подсказывало, что это неизбежно правильный шаг: нужно послушать неизвестного гостя, нельзя оставаться в полутёмной комнате, где совсем небезопасно. Казалось, Егор не имел право противостоять чужому зову, который звучал так убедительно и одновременно бессердечно – он точно что-то хочет сказать важное и до бесконечности неприятное. В эти секунды Линч снова перестал принадлежать самому себе, позволяя потрясению завладеть сознанием. Он не понимал, что делает, неуверенно идя в сторону коридора.       Узкое помещение заставило сильнее насторожиться, подгоняя тревожное предчувствие. Внезапно воцарилась тишина, словно незримый гость наконец-то получил желаемое и больше не старался привлечь внимание: он молча наблюдал за неуверенными шагами, но не спешил показывать своё истинное лицо. Казалось, он наслаждался растущим волнением в глазах, слыша, как сердце всё громче начинает биться, чувствуя, как Егор всё сильнее погружается в неописуемый кошмар. С каждой секундой фантазия всё коварнее поглощала мысли, затмевая холодную рассудительность: он по-прежнему не понимал, зачем идёт вперёд, но не мог противостоять своему убеждению. Воспоминание о настойчивом голосе становилось только громче, затмевая собственный крик в голове.       — З-зачем я это делаю? Это же... Вдруг на самом деле никто не звал? Что я тогда скажу Джону? — шёпотом начал рассуждать Линч.       Внезапно пол будто начал уходить из-под ног, стоило заметить, как высокая тень быстро метнулась за входную дверь. В этот момент сердцебиение резко замерло и также быстро сорвалось на громкие удары, перехватывая дыхание и заставляя поверить, что это вовсе не человек: всё произошло так мгновенно, оборвав возможность рассмотреть незваного гостя, словно это была потусторонняя сущность или очередные галлюцинации. Потрясённо застыв на месте, Егор заметил тусклую полоску света, которая легла на пол и зацепилась за стену – всё это сводило к единственному выводу: незнакомец сбежал, не закрыв полностью дверь. Нужно было вернуться в комнату, разбудить Джона и только тогда пытаться выяснить происходящее, но Линч совсем не хотел тревожить его.

«Минуя плохое предчувствие и немыслимый страх, Егор дотронулся дверной ручки, но не успел потянуть её на себя: кто-то резко схватил его за плечо, не позволив увидеть ночной свет»