Враг моего неба

      Небо, казалось, объявляло войну, обрушивая всю свою ненависть на прокисшую наголо землю. Воздух сладковато-горклый, проникая в грудную клетку, на выдохе страшно сильно обжигал горло, словно тысячи мелких осколков стекла резали и впивались в стенки гортани; создавалось ощущение, что раны сочились кровью, заставляя человека задыхаться, захлебнуться и в конечном гаркать алыми кляксами в кулак. И не туманы скользили по пропитой поверхности, а тяжёлые осадки, что застилали собой всю территорию района. Пусть они и представляли собой что-то на подобии пара, но стоит сунуть руку, он разом к тебе прилипнет и станет щипать кожу, оставляя на ней красные пятна, а то бывает и язвы. Легкие начинали работать с ленцой, от чего каждый вдох давался всё так же через силу. Запах стоял отвратный, смрад множества трупов птиц, которым не повезло не успеть скрыться с остальными до начала явления. Падальщики в этот сезон обычно перелетают в другое место, пока он не кончится, а возвращаясь обратно устраивают себе невероятный пир, наслаждаясь «угощениями» от почивших товарищей. Яды, которые зачастую поражали организмы птиц, выветриваются легко, они проникают только в легкие и не распространяются по всему телу, поэтому остальные знают, что можно есть, а что нельзя. Людей начальные стадии «Кислотных дождей» не касались, никаких последствий они не вызывали, но стоит погоде разыграться, то на пятый день совсем не стоит соваться на улицу, даже противогаз ничем не поможет.       Сегодня, расхаживая ленивой поступью по обломкам металла, торчащим из-под земли, ловко уворачиваясь от острых штырей и еще чего похуже, Энжин насвистывал ненавязчивую мелодию, которая менялась каждые пятьдесят метров. Юноша выглядел на лет семнадцать от силы, его щупловатость на первый взгляд была обманчивой, под импровизированным, самодельным серым пончо скрывалось подтянутое тело с выраженными очертаниями. Рот и нос скрывал очень простой и, вероятно, одноразовый респиратор. Он шёл, щуря глаза, для того чтобы лишний раз химикаты не обожгли оболочку и не вызывали раздражение. Сам же от редких капель, безбожно падающих на землю, закрылся широким зонтом. Энжин не желал слишком долго находиться в этом месте, потому из раза в раз нырял под железные настилы, внахлест и наспех сколоченные кем-то достаточно давно, чтобы уже не помнить, кем таким добрым они сделаны. В руке парень нёс средних размеров стеклянную бутылку с продолговатым горлышком, в которой уже на каждый шаг безостановочно бултыхалась мутновато-серая вода. Ее можно будет пить, если позже трижды прогнать через фильтр, что парень и собирался сделать, освободившись от нынешнего дела.       Маршрут был выстроен до сантиметра, ноги ступали по уже привычной траектории, поэтому шанса оступиться и стыдливо усесться в отравленную и переливающуюся разными цветами лужу ему не представится. От ржавой разболтавшейся балки, держащейся на одном штыре, удачно воткнутом в землю, маленький прыжок до шиферного навеса, который предательски пропускал через щели шипучие и не очень приятные капли, до бетонных плит, чьё нагромождение издалека больше напоминало очертание какой-то пещеры. Здесь, под этим каменным брюхом, воздух был в разы чище, потому что вся мерзкая ядовитая пелена покрывала собой наружную верхнюю часть, очень удачно огибая углубление в ней. Тут юноша смело стянул с себя респиратор, или точнее было бы сказать «то, что называется респиратором», ибо под определение устройство походит слабо, всего-навсего что-то на подобии маски из куска тряпки, пропитанного маслами, и абы как починенные кем-то полупустые фильтры от настоящих устройств, пара ремешков. Он сел на корточки и достал из-под пончо еще одну колбочку, но только очень маленькую, открыл ее и, пальцем набрав ее прозрачное содержимое, аккурат нанёс его под глазами, в районе носа, на подбородок и около губ. Эту мазь он выменивает у какого-то старика. Сама по себе «маска» спасает всё же слабо, а натирает сильно, да и от воздействия масел кожа начинает нехило краснеть, а потом осыпать чем-то вроде примитивной ветряки, чешется ужасно, поэтому раз в вылазку знающему человеку надо мазаться этой замысловатой диковиной. Пахнет она на удивление приятно, а вот на вкус полный отврат, если случится как-то зацепить языком, то сразу создаётся ощущение, что облизнул ржавый железный прут.       Юноша снова надел маску, движение было доведено до автоматизма: щелчок застёжки, проверка обтюрации резким выдохом через нос. Из-под пончо он достал ещё одну колбу, пустую и с притертой пробкой, стал крутить в руке, а между тем убрал баночку с мазью обратно в карман. Взглядом быстрым скользнул по свинцовому мареву за пределами укрытия, уткнув кончик уже закрытого зонта в носок своих ботинок. Различать стадии сезона Кислотных дождей он умел мастерски, вот и сейчас, осматривая открытую для обзора территорию, Энжин нахмурил брови. Только-только угомонившиеся осадки снова стали наращивать темп, это парня не радовало, а вызывало одно лишь раздражение. «Вторая...» — кратко на выдохе озвучил он свой вердикт.       Юноша поправил лямку пончо. Мазь под маской уже начала действовать: неприятное жжение сменилось легким холодком, но чуждое ощущение, словно кожа на лице стягивается и съёживается, никуда не делось. Энжин знал, что через два часа маска станет казаться пудовой гирей, а края обтюратора будут впиваться в скулы, напоминая о себе каждой вспышкой пульсирующей боли. Всё это будет следствием усталости, изнывающие мышцы и рассудок, который волей-неволей да страдает от такой погоды, станут действовать на человеческий организм как снотворное, будет морить, да ты и не заметишь, как на ходу свалишься без сил в спокойную сладкую дремоту. Вылазки парня еще никогда до такого не доходили, но ему уже приходилось видеть, как это всё работает из самых первых рядов. В лучшем случае, если человек упал относительно недавно, до него добудиться еще можно, вот только подобные приступы станут преследовать его на протяжении всей оставшейся жизни, даже без внешнего воздействия. А в худшем — он впадёт в бессознательное состояние, а потом умрёт, даже не проснувшись, своего рода кома без шанса на успех.       Никаких даже призрачных плюсов в явлениях этого сточного района Энжин и в помине не видел. Всё было для него мерзким, а дождь, который на протяжении недели долбит по железкам в начале и шипит, бурлит и скрежечет под конец и в середине, действовал на его психику как автоматический раздражитель. Люди здесь все знающие, нет больше трупов, валяющихся на каждой из троп. Об этой области никто не говорит, она просто существует как что-то побочное, как место, где скрываются разного рода преступники, просто потому что здесь искать не станут. Из коренных жителей когда-то бывалого здесь оружейного рынка остались только старики и их повзрослевшие дети, которые рады бы уйти, да только некуда. У парня же родственников не было, себе на жизнь в этом месте он зарабатывает подобными походами, в том числе и походами в другие близлежащие области за сырьём для честной половины жителей; прочие, к коим относится преступный сброд, устраивали набеги на конвои, вооруженные нападения — это единственное, на что они были способны.       Энжин качнул головой, когда недалеко от себя услышал знакомое шипение — мелкий, но оттого не менее мерзкий слизень подползал, оставляя за собой характерный след. Без лишних движений парень, приложив достаточно силы, вытащил из груды камней кусок арматуры и с глухим лязганьем вонзил его в самую середину существа. Тот взвизгнул от обжигающей боли, а когда юноша достал острие из склизкой субстанции, отход стал надуваться и лопнул. Его разных цветов ошметки стекали вниз по стенкам «пещеры» и концу железного прута, который парень сразу встряхнул, чтобы избавиться от этой отвратительной жижи. На его одежду ничего не попало, благо он успел отпрыгнуть. Рука, которой он схватился за импровизированное оружие, сразу заныла, и тогда он, осознав, что забыл надеть перчатку, взвыл, выронив из крепкой хватки железку.       — Сука! – Выразительно и через ненависть прошипел, встряхивая кисть руки. — Вот же, блять.       Уцепившись левой за запястье, развернул ее ладонью вверх и стал рассматривать. Кожа покраснела, а по пальцам отчетливыми слабыми струйками из выжженных ран сочилась ярко-красная кровь. Колющая боль расползалась до самого локтя, там на пару секунд обманчиво прекращалась, а затем снова возникала в любой части предплечья. Энжин был в шаге от того, чтобы начать орать благим матом на всю округу, но вовремя сжал свою волю в кулак и успокоился, достав из кармана, повязанного на поясе ремнём, бинт из жесткой и плотной ткани. Стал механическими движениями обматывать только поврежденные участки, больше абы как, потому что бинтовать никогда нормально не умел, сколько его ни обучай. Когда тряпка кончилась, разорвал ее конец на две части и затянул зубами, оттягивая один из концов. Ладонь вперёд вытянул, начал сжимать и разжимать пальцы, проверяя их работоспособность, а убедившись в том, что никаких серьёзных повреждений, кроме внешних, не было, обрадованно усмехнулся. Единственное, чего он опасался ранее, это возможное онемение руки полностью, но, благо, такого не произошло, а значит, можно двигаться дальше. Осмотревшись вокруг себя, убедился, что больше никакой подобной и противной нечисти на него не надвигается. Слизней он не боялся, в большинстве своём мелкие были безобидными — только перепачкаешься весь, а если совсем не повезёт, то максимум временный ожог получишь. А вот все остальные, что в пару раз их превосходят, не самые желанные гости, надо глядеть в оба, иначе руку-то точно оттяпают. Такие твари рождаются только в сезон ливней и живут всего ничего — около семи дней, стоит только последнему этапу закончиться — они начинают иссыхать из-за недостатка токсинов, которые на удивление быстро выветриваются до безобидных. До следующего такого явления местное население живёт обычной жизнью без опасений за свою шкуру. Возможно, есть те, кому повезло меньше, и они оплакивают былое здоровье.       Выбравшись из своего укрытия, парень во всю ощутил разницу, и давление атмосферы заставило его невольно сгорбиться. Весёлый свист, вновь нарастающий, стал глухо разноситься по пустырю, и в определённом ритме Энжин начал своё движение: основной целью было как можно скорее скрыться под специальным навесом, а там уже добраться до своей безопасной точки и переждать бушующий ливень. Раскрыл зонт над головой и с такой же ловкостью прыгал с камня на камень. По поверхности защищенного специальным покрытием зонта щелкали и барабанили едкие тяжёлые капли. На вид обыкновенная вода чередовалась цветными осадками; то была вода, отторгающая всю свою суть. Ядовито-синий, кроваво-рыжий и салатовый смешивались между собой, образуя чуждые этому месту цвета; их контакт, пусть и из небольшой концентрации, но все же вызывал некоторые реакции, соприкоснувшись с поверхностями из разных материалов.       Среди всего этого неприятного шелеста и стука, остановившись под новым нагромождением, Энжин расслышал посторонние шаги. Поскольку ни один местный в здравом уме сам без веской причины не сунется на улицу, а тем более в эту зону, парень сразу заподозрил что-то неладное. Он дождался, пока шаги отойдут относительно дальше, а затем ловко юркнул за дряхлый контрольный пункт, который давным-давно уже пустовал без дела и посетителей. Зонт закрыл, спрятал за спину и через небольшую щель стал наблюдать за нежеланным гостем. Разглядеть его полностью было практически невозможно, но определённые черты он заприметил: чёрный примитивный плащ, капюшон которого не прикрывал и половины его светловолосой головы, рост средний, на вид ровесник Энжину, на шее болтается респиратор, а сам он неспешными, даже расхлябистыми уступами шёл вдоль заброшенного склада, из раза в раз встряхивая в руке баллончик с зелёной краской.       — Придурок, — сразу сорвалось с губ парня шёпотом, когда понял, что этот человек не представляет никакой угрозы. С облегчением на выдохе добавил: — Самоубийца.       Из чистого интереса он решил чуть-чуть понаблюдать за лазутчиком из своего укрытия. Тот, не дойдя и до края развалины, резко развернулся и направился к первой запремеченной возвышенности, в несколько прыжков достиг ее вершины и, расправив руки, одним резким рывком издал грудной, абсолютно чистый и непривычно для этого места громкий крик, больше похожий на восторженный. Тогда и его лицо открылось: довольные зелёные глаза, чуть прищурившись, метались от неба к земле и обратно, пытаясь зацепиться за каждую каплю, что валилась из багровеющих, растянувшихся по всему ранее голубому своду, кучевых облаков. Широкая улыбка, выразительные и запоминающиеся ямочки на щеках – всё в нём говорило о светлом и наивном. Парень определённо не знал, насколько может быть опасно это место, но тем не менее не обращал внимание на развалины, а любовался явлением. Любой житель этого района, глядя на него, искренне не понимал бы такой радости обыкновенно раздражающим осадкам, которые вызывают откровенное отвращение, ведь в них нет ничего хорошего.       Однако, в тишине, которую до этого тревожил только стук капель дождя и крики бездумного незнакомого человека, возник постепенно нарастающий гул, перетекающий в хлюпанье и лязганье. Энжин насторожился и безошибочно заприметил, что кислота стала тарабанить по любой из поверхностей с большей скоростью, чем парой секунд ранее. Он заранее натянул на больную, обмотанную бинтом ладонь перчатку и уже смело высунувшись из-за угла своего «укрытия», сощурив глаза, стал высматривать источник звука. С ужасом он обнаружил склизкую субстанцию, которая мерзкой грязной кляксой расползалась по территории пригорка. Ее ядовитый раскрас переливался под тусклым освещением, и все капли, что сыпали с неба, врезались в нарастающую жижу, бездумно поглощаемые ей же. Парень, стоявший на вершине, вероятно, не слышал ничего из-за капюшона, по которому тарабанил дождь, поэтому не реагировал на то, что за спиной к нему ползла какая-то тварь, намеревающаяся живьём сожрать.       Время для Энжина скрутилось в тугую струну, дальше он действовал инстинктивно. Нельзя сказать, что в его голове была хоть одна мысль о желании спасать незванного гостя, — ему казалось, что он вообще не думал в этот момент, каждое из действий сопровождалось лишь очень быстрым биением сердца. Его рука, изначально вцепившаяся в косяк здания, быстро разжалась, и тело рвануло вперёд прежде, чем он успел что-либо решить. Бежал первые пару метров, а остальные с четким знанием местности уворачивался от острых предметов под ногами. Надвигался из слепой зоны, с которой слизню на него среагировать будет крайне трудно. Его пончо взметнулось, как крылья испуганной птицы. За несколько метров до цели его правая нога с силой оттолкнулась от скользкой балки, он взмыл в воздух, а затем быстро сориентировался. Он левым ботинком со всего размаху врезался в бок незнакомца, отшвыривая в сторону под навес из шифера. В тот же миг жирное щупальце, с которого кусками отваливались сгустки, ударило по тому месту, на котором пару секунд назад стоял юноша, оставив на металле глубокую дымящуюся борозду.       Энжин приземлился в неустойчивую и неудобную позу, его шатало из стороны в сторону, а от резкости ранее проделанных движений мышцы начинали скулить. Руки сильно тряслись, не давая сосредоточиться, а дыхание предательски сбивалось, такая примитивная маска была не в состоянии очистить весь объём требуемого ему сейчас воздуха, поэтому он рисковал в любой момент свалиться от недостатка кислорода. Долго не раздумывая над дальнейшими действиями, парень всё так же доверился своей основной тактике — а точнее, ее отсутствию — и продолжил двигаться согласно возникшей ситуации. С повязанного на поясе ремня выдернул тесак, который обычно использовал для разделывания пищи, но, увы, теперь, видимо, придётся подыскивать себе другой. Схватившись за его рукоять обеими руками, Энжин, не давая чудовищу опомниться, со всего маху рубанул по ближайшему его отростку. Кислотная жижа брызнула во все стороны, шипя на когда-то идеально чистых перчатках. Слизень взревел, и этот оглушающий звук пронизывал до самых костей, всё содержащееся внутри него забурлило, а сам он затрясся. И именно в этот момент заступник очнулся, не медля ни секунды, он вскочил на ноги, отпрыгнул и скинул с ладоней испорченные перчатки.       — Беги, придурок! – Хриплым голосом сорвался Энжин, обернувшись и увидев, как сбитый им с ног незнакомец поднимается, испуганный, шокированный, но живой.       Пока гость, находясь в абсолютном непонимании и неведении, открыв рот и изумленно разглядывая склизкое существо за спиной ровно такого же для него незнакомца, Энжин, по инерции спрыгнув с пригорка, чуть затормозив у подножья от боли в ведущей ноге, подскочил к парню. Он не стал ждать, пока тот сообразит, и сразу, вцепившись мертвой хваткой в его запястье, стал тянуть за собой. Свободной рукой поймал болтающийся на чужой шее респиратор и с силой прижал к его лицу. Юноша, благо, понял, что конкретно от него требовалось, и выполнил негласный приказ. Энжин практически волочил за собой еле-еле поспевающего его скорости спутника, дёргал из стороны в сторону в попытке уберечь от другого рода опасностей; скакал по мелким укрытиям, и чем ближе они подбирались к определённому месту, тем больше отдалялись и глушились ревущие звуки израненного чудовища.       Как только на горизонте показался смотровой пункт и еще один, относительно оснащенный выход из района, Энж стал ослаблять свою хватку на чужой руке, а в нескольких метрах от входа в помещение опорного здания окончательно отцепился, направляюще толкнув в сторону двери. По вискам стекали редкие капли пота, дыхание окончательно начало подводить, совсем не хватало воздуха, и силы оставались только на маленькие и резкие порции. Тогда, чтобы не мучить свои и так изнывающие мышцы и раненные конечности, уселся на близстоящий абсолютно пустой жестяной ящик средних размеров. Устало опрокинув голову на стену, он вытянул вперёд ноги, а руки раскинул в разные стороны. Все эти пару секунд незнакомец, скрючившись в три погибели, стоял в полусогнутом состоянии напротив, опираясь ладонями в колени, и старался успокоиться. Сначала пытался спокойно отдышаться, но потом из-за резкой боли в глотке начал задыхаться и неугомонно кашлять. Парень отчаянно схватился за грудь, но тут же, как ошпаренный, одернул руку, прошипел от новой возникшей боли и тут же стянул с себя маску. А сделал он это вовремя, потому что в следующую секунду вместе со звуками стал выхаркивать яркие кляксы крови, глаза заслезились. Приступ прекратился так же внезапно, как и начался.       — Эй! – Хрипло и с отдышкой выпалил гость, указывая пальцем на спасителя.       Энжин сидел, закрыв глаза, в попытке унять стук сердца и дрожь в руках. На оклик лишь повернул голову в его сторону, чуть прищурившись. Перебинтованная ладонь ответно ткнула в парня, а затем слегка махнула вверх, обессиленно прячась под пончо и укладываясь на живот.       — Маску надень, придурок. – Фраза прозвучала равнодушно, но достаточно убедительным тоном, чтобы снова, хоть и с сомнением, прислушаться к тому, что велено. – Как зовут?       — Гоб, – уверенно ответил он, вытирая тыльной и сухой стороной ладони окровавленные губы, следом поместил на лице ранее снятый респиратор. Тут оголенные участки его тела, которые до этого не подавали каких-то поводов для беспокойства, начали чесаться, и первым делом он положил ладонь на другую, раскрасневшуюся, и ногтями, медленно царапая кожу, смотрел на спокойного Энжина, ожидая его следующих слов.       — Ты хоть знаешь, где оказался? – Отрываясь от стенки, спаситель начал подниматься, стабилизируя собственное тело, сел и сразу сгорбился, исподлобья глядя на напротив стоящего.       Гоб ответил не сразу, чуть помедлил, думая над тем, что стоит сказать. Ужасный изнемогающий зуд поднимался от руки всё выше, достигая шеи и непосредственно самого лица. Мысли складывались скверно, гость всё еще пытался осмыслить полную картину происходящего, и пока он, отходя от недавних событий, формулировал связное предложение, потянулся ладонью к лицу, чтобы почесать щеку. Его действие сразу было пресечено быстрым, грубым, но не сильно болючим шлепком, оставившим красный след на коже.       — Ты че творишь?! – Гоб айкнул, в возмущении насупился. – Сначала ты мне руку сжимаешь, теперь бьёшь по ней. Как-то не складывается у нас знакомство.       Энжин вздохнул и твердо встал на ноги, несмотря на ноющее и тянущее ощущение в области коленки. Сунув забинтованную руку в карман, повязанный на ремне, достал оттуда знакомую нам стеклянную баночку с прозрачной чудодейственной мазью. Выставив ее на ладони перед собой, он уже нормальным, отдохнувшим голосом сказал:       — Патлами лицо не трогай, сначала намажь их.       Гоб вскинул плечами, развёл руки в стороны и, перекатываясь с носка на пятку, фальшиво посмеялся. Головой в разные стороны повертел, а затем аккуратно указательным пальцем уперся в запястье Энжина, чтобы отвести вправо протянутую ладонь с сомнительным средством.       — С чего это я должен слушать тебя? – Он наклонил голову, из-за чего капюшон, что до этого и так слабо державшийся, окончательно оголил его местами мокрую светлую макушку. – Я даже имени твоего не знаю. Вдруг ты мародёр?       — Энжин, – ответил резко, даже прошипел, стиснув зубы, потому что ошибочное сравнение счел за хоть и бездумно упомянутое, но вполне себе неприятное оскорбление.       — Это точно твоё имя?       Юноша замер, смотря прямо в зелёные и недоверчивые глаза напротив. В опущенной ладони сжимая банку мази, он сделал несколько резких шагов навстречу Гобу и в конечном итоге оказался всего в паре сантиметров от его лица.       — Слушай! – Он непроизвольно повысил голос, упорно вглядываясь в недоумевающие моргалы. — Ты куда-то шёл? Так давай, вперёд и с песней!       Энжин развернулся и, взяв с ящика свой сложенный зонт, аккуратно его встряхнул. Не теряя лишних секунд и не раздумывая, пошёл в противоположную от Гоба сторону, даже не оборачиваясь. Лицо источало крайнее недовольство. А раздражение, только что так резко скакнувшее до критической отметки, медленно улетучивалось и одновременно показывалось в его рваных действиях. Шагал он, намеренно притопывая здоровой ногой; руки, сжимающие рукоять зонта, болтались с большей интенсивностью, чем обычно. Так он и ушёл бы, раздосадованный разговором с крайне неблагодарным человеком, если бы позади не послышался всё тот же голос.       — Стой! – Прокричал Гоб и, с характерным звуком сапог, ударяющихся о железный лязгающий пол, нагнал Энжина. – Прости. Прости, окей? Я должен сказать тебе спасибо, что ты меня спас.       — От глупости не спасают, я просто не хочу выковыривать твои обугленные глаза из лужи. – Огрызнулся на него Энжин через плечо. Шагал уверенно, но уже менее нервозно, обдумывая сказанное и остывая, темп его передвижения замедлился, и через пару метров он и вовсе остановился. – Ты откуда вообще такой взялся?       Гоб обрадовался, что собеседник развернулся к нему лицом и сразу не начал смотреть сурово и осуждающе.       — Из Канвас-Тауна.       — А тут что забыл?       — Порисовать, на явление посмотреть пришёл. – Как ни в чём не бывало отвечал он, пока спаситель, ранее стоявший с расслабленным и более серьёзным видом, не начал смеяться в полную глотку, ему даже пришлось опереться рукой о стенку, чтобы ненароком на пол не рухнуть. – Эй, чего смешного?       Такой выпад его очень сильно развеселил, он нагнулся, держась за живот, а по окончании внезапного приступа смеха, медленно разгибаясь обратно, взглядом окинул всего Гоба с ног до головы, пытаясь сопоставить только что полученную информацию с действительностью. Волосы чуть влажные, своеобразно уложенные; на коже красуются раскрасневшиеся пятна, которые он еще и начесать успел; белки глаз покраснели, раздраженные химическими испарениями; с его плаща до сих пор стекали разноцветные остаточные капли кислотной жижи, а под ним из небольшой сумки торчала пара баллончиков с краской. Тогда Энжин подумал, что Гобу повезло прийти сюда не во время третьей стадии, иначе бы он вместе со своими баллончиками, к чертям взлетел на воздух. А впрочем, вряд ли он вообще дошёл бы до первой постройки, потому что с такой экипировкой и безответственностью он рисковал свалиться от одних только испарений, и это его первого начнут заклевывать вернувшиеся после птицы.       — Ты чем вообще думал, когда сюда решил прийти? – Всё не унимался и продолжал насмехаться Энжин.       — Гость мэра мне рассказал про район и сезон дождей. – Промолвил с сомнением Гоб, совсем не понимая, что же именно показалось ему смешным в его предыдущем ответе.       — «Рассказал»? – Переспросил собеседник, растерявшись, а в следующую секунду фыркнул, выпрямляясь. – Я думал, про это место все давно забыли. А тут вон оно как!       Художник понял, к чему ведёт дело, поэтому решил промолчать. Очевидно, что так называемые «Стоки» не нужны никому из вышестоящих, проще молчать и делать вид, словно их не существует, ведь если кто-то узнает о преступниках, сбежавших из лап хвалёного правопорядка, то претензии будут выдвинуты сразу. Однако, как показали долгие годы жизни здесь, эти самые «вышестоящие» даже пальцем не пошевелят, чтобы вернуть беглецов обратно в места не столь отдалённые, потому что сами в район соваться боятся. Не поднимается вопрос жизни здесь по смежным причинам — никто не знает о том, действительно ли такая территория вообще существует и не являются ли малые и смутные слухи наглой ложью. Опасный район по праву считается запретным, но людям, по сей день живущим здесь, никогда не было места за его пределами.       — И ты один раз, послушав незнакомого тебе человека, решил пойти без сопровождения, без надлежащей осторожности в абсолютно неизвестное тебе место? – Сейчас прослушав выдвинутые Энжином факты, Гоб понял, насколько его действия звучат абсурдно. Но все равно уверенно кивнул, окончательно утвердив свою непрошибаемую упёртость. – Самоубийца.       То, с какой интонацией произнес свое заключение его спаситель, повеселило жертву собственной глупости, и он пустил неосторожный смешок, разлившийся в широкую улыбку, скрытую за респиратором. Энжин мог видеть только его глаза, которые были в разы красноречивей. Их уголки собирались в лучистые веерки мелких морщинок, а скупой остаточный свет, отражающийся от осколков разбитого зеркала, весело заиграл на радужке множеством дрожащих искорок. Лицо было живым, и по одним лишь очам можно прочитать его полностью от начала и до самого конца без единой утайки.       Гоб, поймав на себе чужой взгляд, слегка замялся, прокашлявшись. Стоял так, разглядывая разбросанные по полу стёклышки, избитые и измазанные чем-то стены, пока Энжин не подал первые признаки жизни. Он аккуратно сухой рукой поправил растрепавшиеся от смеха волосы и, сделав несколько быстрых шагов в сторону художника, достал из кармана запасные перчатки, натянул их себе на ладони и в одно движение открыл банку с мазью.       — Давай сюда руку, — без лишней грубости, больше устало попросил юноша.       Гоб неуверенно замотал головой в разные стороны и попытался забрать у Энжина средство, как бы говоря, что он может сделать всё сам. Но второй, тоже по-своему упёртый, ловко увернулся от действий, направленных в его адрес. Затем, подняв бровь, строго одним только взглядом сказал о бесполезности всех его отрицаний. Поняв, что брыкаться и отпираться смысла нет, Гоб всё же протянул ему правую ладонь. Энжин взялся за запястье, еле касаясь, и начал вертеть в разные стороны, разглядывая раны и оценивая ситуацию.       Он зачерпнул двумя пальцами прозрачную, желеобразную массу. Мазь пахла чем-то сладким и одновременно резким — этот чужеродно-чистый аромат сразу возник только в памяти юноши. Начал втирать средство в кожу Гоба сначала грубыми и неосторожными действиями, но когда страдалец зашипел и задёргал обратно руку, понял, что таким способом он его только угробит, поэтому аккуратно, насколько это для него было возможно, начал втирать мазь медленно; даже язык прикусил от сосредоточенности. Сначала легкими круговыми движениями по тыльной стороне ладони, затем более уверенными, вдоль пальцев, тщательно промазывая каждый сустав и боковины. Его прищуренные глаза внимательно следили за реакцией кожи.       Гоб нахмурился, и Энжин понял, что живительные свойства начали работать, а именно потому, что все царапины и ссадины начало ужасно сильно жечь. Тогда, предупредив все возмущения, он вполголоса сказал: «Терпи». Но дал Гобу привыкнуть к болючим ощущениям, на пару секунд остановив лечение.       Он закончил обрабатывать одну руку, а потом, не отпуская запястья, жестом потребовал другую. Художник без лишних вопросов протянул ему вторую. Процесс повторялся. Пока он смирно стоял, возложив всё своё доверие, на которое он был способен, и в моменте расслабившись, стал пристально разглядывать каждую деталь в теле Энжина. Единственное, что его насторожило, — это кусок разматывающейся тряпки, торчащей из-под перчатки. Гоб до этого мельком славливал её взглядом ещё на открытой взору ладони. И в нём проснулся неподдельный интерес, который требовало выразить нетерпеливое сознание.       — Ты ранен. — Констатировал и так очевидный факт Гоб, кивая головой в сторону забинтованной ладони. — Это тоже слизень?       — Нет. От маргаритки, – не меняя в голосе спокойствия, начал язвить Энжин. – Она меня укусила за палец, пока я её нюхал.       — «Маргаритки»? – Удивлённо переспросил первый, ожидая какого-нибудь разъяснения.       — Ты что, книжки не читал? — Юноша поднял голову и вопросительно вскинул бровь.       Закатив глаза, следом с характерным выдохом Гоб цокнул языком, а затем каблуком ботинка с силой надавил Энжину на носок. Тот сразу зашипел, вскинув плечами, и отскочил на метр.       — Сука! — Мгновенно сорвалось с его губ, пока он дрыгал больной ногой в попытке унять ноющее покалывание. — Ты издеваешься надо мной!?       Художник был более чем доволен реакцией собеседника и искренне рассмеялся. Звуки его смеха эхом разразились по помещению, ударяясь о каждую стенку дальше по коридору, рикошетили от железных пустых дыр и исчезали в пробитых бетонных щелях. Энжин в это время продолжал под нос бурчать проклятия и все маты, которые были ему доступны, видать, в последней надежде, что такая мантра поможет вылечить и так настрадавшуюся за день ногу. От былого острого и резкого ощущения оставалась лишь небольшая, волнами накатывающаяся пульсирующая боль. Вполне себе натурально прихрамывая, спаситель, нахмурившись, приблизился к Гобу, хотел сцапать того за грудки, да претерпел. Просто от злости занёс руку для удара, что нормально функционировала, но так её и не спустил, как бы припугивая, даже не пискнувшего художника. А тот просто поставил ладони на один уровень с лицом, изображая безоговорочную капитуляцию в этом вопросе.       Энжин закрыл крышкой банку мази и спрятал обратно под пончо, оставшееся на перчатках средство обтёр о карман и, вновь повернувшись, оглядел парня напротив с ног до головы, проверяя на наличие каких-либо ещё повреждений. Убедился, что ничего смертельного ему не грозит, и, заправив выбившийся бинт обратно под перчатку, махнул Гобу рукой, зовя за собой. Полный уверенности в умеренном темпе зашагал в том направлении, куда изначально хотел ретироваться. Услышав позади скрежет бетонных крошек под подошвой крепких ботинок, улыбнулся, понимая, что художник спокойно последовал за ним. Указания по типу тех, что трогать нельзя, а что можно, решил не озвучивать, понадеявшись на хотя бы каплю здравого смысла в его ветренной голове.       Нельзя сказать, что Энжин был его противоположностью и самым серьёзным человеком. А в этой ситуации, как бы осознание для него прискорбно ни звучало, он вполне понимает его ребяческую наруту. Юноша не чувствовал себя верным чему-либо, в то время как Гоб, весь из себя струившийся неподдельной задорностью, всегда был верен свободе и никогда не предавал ее законов.       — А куда мы идём? – только спустя пять-шесть пройденных комнат, задался вопросом художник.       — Тебя отмывать, — с весёлыми нотками в голосе прикрикнул Энжин в ответ.       Это звучало чрезмерно странно, от удивления глаза его округлились, поэтому Гоб, до этого плетущийся позади, в момент парой прыжков нагнал впереди идущего, поравнявшись с ним.       — Не думал, что в таком месте моются. – Начал ехидничать в ответ, толкая правым локтем собеседника.       — Нет, ну я могу оставить тебя так, чтобы токсины, которыми ты успешно ополоснулся, начали убивать твои здоровые клетки. – В той же манере подмечал юноша, активно жестикулируя.       — Откуда такие познания?       — Книжки, блять, читаю, — снова огрызнулся Энжин, не удержавшись от смешка в конце фразы.       Конечно, его озлобленность сейчас была фальшивой, и Гоб ее успешно считывал, уже перестав принимать поведение спутника как что-то серьёзное или оскорбительное.

* * *

      Через некоторое время они пересекли определенную часть района. По дороге под одним единственным зонтом метались от укрытия к укрытию, между переходами и даже разок заскочили к какому-то смутному деду, который был больше похож на скелет, чем на что-то обладающее хоть граммом мышц. Старикан всё время ворчал и на каждом шагу хрипел, Энжин забрал у него какую-то стеклянную банку на пару размеров больше банки с мазью, а в обмен отдал значительную колбу с водой, перед этим дав пару советов по ее перегонке. Задаваться вопросом, что к чему, Гоб не стал и просто тихо подхихикивал всякий раз, когда его спутнику отвешивали подзатыльник; всего оплеух было шесть, от двух из них подряд он ловко увернулся, следом получив добавочку, которую никак не ожидал словить.       Их дальнейший путь лежал через относительно безопасную заселенную территорию, где Гобу было приказано держаться как можно ближе и как можно тише. Ворьё так и кишило в этом месте, но в основном все сидели по домам, да носу из помещений не казали. Только пара человек им встретились на пути, которые косо поглядывали на парня, сопровождаемого Энжином. Все здесь друг друга знали, а чужаков видели или в мёртвом виде (не обязательно они погибли в сезон дождей, их могли просто убить и ограбить), или в лице очередного беглеца; новинкой для них был молодой Гоб. Вероятнее всего, сплетня о нём разлетелась на весь район. И приметив это, Энжин осознал, что выпроваживать художника ему придётся тоже лично и до самой границы.       Старая смотровая башня предстала перед ними спустя полчаса безостановочных «пряток» от неприятных осадков. Атмосфера не давила на плечи, концентрация всего угрожающего жизни значительно меньше, чем в других пройденных ими местах, к тому же дождь на этой территории проходит реже. Не всё успело замертво лечь, и даже пара воронов, сокрывшись под рифлёным «крылом» от недавно приволоченной Энжином машины, нагнетающе каркали, а окружающая их пустошь разносила каждый звук по разные стороны с огромной скоростью, к счастью, заглушаемый сильными порывами ветров. Каркас здания состоял из железного скелета и бетонных наслоек снаружи как прочной основы. Намертво ржавые арматурины торчали, выстраивая из себя лестницу, определенно ведущую наверх, к неприметному люку.       Отшельническая наружность ощущалась сразу и отражалась во всём внутреннем интерьере. Пара покоцаных кресел, две керосиновые лампы, освещающие лишь определённые участки заколоченной железными лоскутами вышки. Помещение было круглым, диаметром метров десять. Стены из грубого бетона были голыми, если не считать ржавых крюков, торчавших балок и нескольких полустертых уже невозможных к расшифровке надписей. Одноместная кровать с скомканным одеялом, из тех же железных пластов импровизированные стол и стулья, примус, несколько крепких канистр с водой. На полках, прибитых к стене громадными строительными скобами, аккуратно стояли банки с консервами, инструменты, свёртки, бутылки с мутной еще неотфильтрованной водой. Не было ни сора, ни следов той мерзости, что царила снаружи. В самодельном шкафу напротив входа стояли преимущественно необходимые для своеобразной работы инструменты и лекарственные средства. Всё было скудно, и своим видом передавало настроение его хозяина, живущего, по-видимому, в одиночестве. Однако второе кресло и прочие парные предметы мебели вызывали чувство несостыковки с реальностью. Посчитав догадку недостаточно достоверной для вопросов, Гоб отмёл все мысли об этом.       Художник помылся быстро, пока Энжин занимался его пропитанной осадками одеждой и пытался из своего ассортимента найти для него что-нибудь подходящее. Поскольку рост у них был одинаковый, времени много это не заняло, ведь телосложение особой роли не играло.       С выделенным ему полотенцем на шее сидел на стуле напротив керосиновой лампы, Гоб пялился на дрожащий огонь и отбрасываемые по разные стороны тени. Сложил руки на спинке стула и головой поверх улёгся, надавливая; правой ногой стучал и внимательно слушал шорохи позади, которые издавал копошащийся на полках Энжин. За работой он обычно любил бурчать себе под нос, но сегодня удивился тому, насколько часто начал противоречить самому себе. В голове было пусто, и сказать правду — давно забыл, с какой целью он уже около пяти минут переставляет туда-сюда закрытые консервы и лекарственные банки. Руки машинально выполняли движения, стараясь занять мозг хоть чем-то, пока давящая тишина, в которую затесался шорох неугомонного ветра, истязала его и высасывала последние силы.       — Почему ты тут остаёшься? – Прерывая закономерную идиллию, тихо спросил Гоб, не оборачиваясь.       Энжин остановился, он неуверенно, с очень озадаченным выражением лица уставился художнику в спину. Он не знал, какого ответа от него ждёт парень; не знал, как ответить на это самому себе. Поэтому единственные четыре слова, возникшие в его голове, смогли соединиться в предложение, и на выдохе он сказал:       — Свобода слишком большая роскошь.       Уголки губ Гоба неиронично поползли вверх, растекаясь в улыбке; он услышал самую наглую ложь или совершенно невозможную небылицу.       — Это слова испуганного ребёнка. – Не мешкая, заявил он, всё так же пялясь на лампу. – Мы ходим по одной земле, но видим совершенно разные вещи.       Энжин поставил на полку ранее взятую банку и, обтерев руки о висящую на крюке тряпку, зашагал к юноше. Остановился в паре метров справа, скрестив руки на груди, глядел на его освещённую сторону. Жёлтые огоньки играли на совершенно спокойном и расслабленном лице, плясали в глазах и с ленивой лёгкостью скользили по еле уловимой эмоции на губах.       — Ты свободно выбрал быть убитым сегодня? – Отпарировал в ответ парень.       — Нет, – художник смешал слово с тихим смешком. – Я свободно выбрал прийти сюда. Свобода – это не отсутствие последствий, Энжин.       Брови хозяина «дома» съехались к переносице, а полное недоумение во взгляде отражало всё, о чём он сейчас думал. Гоб, после слишком длительной тишины, повернул голову в его сторону и, считая, что тот находится в откровенном замешательстве, решил пояснить свои слова:       — Это право встретить последствия по собственному выбору. Ты сегодня спас меня. Почему?       Слова художника висели в воздухе, пока Энжин придумывал свой ответ. Его уверенность медленно испарялась. С каждой выдвинутой Гобом фразой он всё больше начинал сомневаться в своих чувствах. Нахождение в уязвимой позиции вызывало нарастающее раздражение.       — Это был не выбор. Просто рефлекс. – Его речь замедлилась, появилась неконтролируемая пауза. – Это как отпрыгнуть от огня.       — А кто решает, от какого огня отпрыгивать, а в какой бросаться? – С плутовским выражением лица контратаковал Гоб.       За этими словами Энжин растерял всю свою уверенность. Внутри поднимался холод, не обращающийся ни в ярость, ни в обыкновенную злость, а именно в тошнотворную ясность, от которой сводило челюсть. Оправдания или отговорки, которые он хотел выдвинуть, размякали у него на языке, растворялись, не в силах родиться. Его руки, скрещенные на груди, расплелись и робко опустились вниз.       — Это была чистой воды глупость. В этом месте она убивает быстрее всего, — он говорил тихо, мотая головой в разные стороны, в попытке растрясти сдавшуюся упёртость.       — Или это единственное, что делает нас людьми, – поджав губы, Гоб легонько стукнул ногтем по стеклянной лампе, та покорно звякнула, а огонёк внутри начал извиваться. – Ты свободен ровно настолько, насколько можешь позволить себе это внутри.       Вновь повисла тишина. Энжин не знал, что сказать в ответ, потому что прекрасно понимал его правоту. Препирательствами сейчас хозяин только выставит себя самым последним идиотом, каким кликал ранее Гоба. Скрипя зубами, он отпихивал назад все свои возникшие жалкие аргументы, пряча в темный чулан. В голове крутилась одна единственная мысль: «Возможно, в нём даже больше здравого смысла».       — Свобода тебя изменит, и это уже победа. – продолжал свой уже монолог юноша. – Победа над безысходностью, которую ты так лелеешь.       Художник встал со стула и начал смотреть на Энжина. Его взгляд в считанные секунды стал нестерпимо прямым, давил на плечи, а мышцы, и без того измотанные, потихоньку становились бессильными, не в состоянии сдерживать тело на месте. Поэтому, чтобы не рухнуть на колени, хозяин отвёл глаза и начал сверлить им проход, закрытый тяжелой тряпкой, не являющийся выходом из помещения.       — Может, твоя свобода — это позволить себе хоть иногда смотреть не только под ноги, — Гоб специально выдержал паузу, достраивая мысль, — а и на небо тоже?       Последние сказанные слова в купе с редкими пробивающимися из-за «шторы» лучами заставили Энжина сорваться с места, снова схватить художника за запястье, только в этот раз за другое и аккуратней. Он резко потянул его за собой в сторону странного прохода. Одним махом свободной руки он подкинул верхний край тряпки и открыл обзор на ранее сокрытую лестницу. С каждой ступенькой по нарастающей всё ближе казался свет. Стоило им вырваться на небольшую площадку, глаза поразила яркость наступающей ночи. Острый свет первые секунды слепил, приходилось щуриться и прикрываться свободной ладонью. Но стоило очам привыкнуть, Гобу предстала поистине невероятная красота. Обзор, простирающийся на сотни метров, а выше, над землёй, багровел огромный огненный диск, тонущий в червленом зареве. Его косые прощальные лучи поглощали кромки облаков, создавая собой неповторимый узор на небе. Привычная сырость сейчас разливалась различными цветами, отражаемая рдяным от каждой осевшей росинки густого тумана, коим застлана земля. Жемчужные зверьки-искорки прыгали вдалеке от одной раскрашенной лужи к другой, завораживая своим танцем. Ощущаемый и необузданный ветер ввыси с победным свистом придавал облакам неведанную скорость, изменяя рисунок, словно в калейдоскопе.       — Это невероятно... – Поражённый зрелищем Гоб стоял под навесом, и его взгляд метался по открытым просторам, цепляясь за каждую деталь.       Энжин стоял в полушаге впереди, прислонившись к чистой железной балке. Отвлекаясь от закатного зрелища, повернул голову в сторону художника, хватка на его руке ослабла. Он смотрел на его профиль, что оглаживали всё те же уходящие лучи. На влажные пряди волос, недавно вымытой головы, которые озорные, стылые и сильные порывы воздуха трепали. На линию скул, на губы, приоткрытые в беззвучном и более невыразимом изумлении от увиденного; они вздрагивали в попытке что-нибудь сказать, но слова так и путались в голове. Энжин смотрел на ресницы, которые отбрасывали тень на щёки; казалось, что он и вовсе перестал моргать. Видел, как меняется темп, с которым вздымается и опадает его грудь под грубой тканью чужой одежды; ритм сердца сбился, и теперь оно просто беспорядочно ударялось о рёбра. В его восхищении не было наигранности, наглой фальши, а исключительно чистая искренность, в самом ярком её проявлении. Все мысли, вся усталость, копившиеся годами, растворились в одном единственном чувстве, доселе чуждом его сердцу.