Право опеки над душой.

Воздух Британии образца 1981 года казался Тому Риддлу приторным, пропитанным наивной надеждой и запахом догорающей осени. Оказавшись в этом времени, он ощутил себя демиургом, который вернулся к собственному черновику, чтобы исправить фатальную ошибку. Его магия, принесенная из будущего, клокотала под кожей, словно расплавленный свинец, требуя выхода, но Том усмирял её ледяным усилием воли. В этот раз он не будет действовать как разрушитель. Он станет садовником, который взрастит свою главную ценность в изоляции от сорняков внешнего мира. Встреча с Северусом Снейпом на продуваемом ветрами холме стала первой фигурой на шахматной доске. Снейп, чье лицо было искажено гримасой почти животного отчаяния, рухнул на колени, едва завидев силуэт господина. — Мой Лорд... Лили... Пророчество... — его голос срывался, хриплый от рыданий, которые он пытался подавить. Том смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде не было ни ярости, ни презрения — лишь холодное, отстраненное любопытство. Он вспомнил, как этот человек десятилетиями шпионил против него из-за этой самой привязанности. — Встань, Северус, — произнес Том, и его голос, усиленный древней магией, прозвучал подобно удару колокола в пустоте. — Пророчество — это лепет безумной старухи, не более. Я решил, что Поттеры не стоят моего личного визита. Твоя грязнокровка останется жива, если ты продолжишь служить мне с тем же рвением, но забудь о страхе. Я меняю свои планы. Оставив ошеломленного зельевара на холме, Том исчез в вихре черного дыма. У него были дела поважнее, чем потакание чужим драмам. Ритуал возвращения облика занял три дня. В подвалах заброшенного поместья Гонтов воздух стал настолько плотным от темных эманаций, что его можно было резать ножом. Том стоял в центре круга, начертанного кровью магических существ и пеплом феникса. Он не просто возвращал себе молодость; он выжигал из своего ДНК саму возможность физического разложения. Процесс был мучительным. Кожа горела, кости перестраивались с тошнотворным хрустом, а сознание балансировало на грани безумия. Но когда дым рассеялся, перед треснувшим зеркалом стоял не монстр с ноздрями-щелями, а Томас Риддл в своей самой совершенной ипостаси: высокий, с острыми скулами, глубоким взглядом обсидиановых глаз и густыми темными волосами. Он выглядел как падший бог, чей лик внушал одновременно благоговейный трепет и первобытный ужас. Теперь он был готов войти в общество под маской аристократа, чьи руки чисты от крови простолюдинов. Следующие месяцы Том провел в режиме незримого присутствия. Он стал тенью, затаившейся в садах Годриковой Впадины. Под мощнейшими чарами отвода глаз он часами стоял у окна коттеджа Поттеров, наблюдая за их идиллией с той же дотошностью, с какой вивисектор изучает пульсирующее сердце подопытного. Смысловая нагрузка этой слежки была для него почти религиозной. Он видел Джеймса Поттера — вульгарного в своей жизнерадостности, Сириуса Блэка, чья преданность была громкой и беспорядочной, и Римуса Люпина, несшего свою болезнь как почетный траур. Но центром этой вселенной был Гарри. Том наблюдал, как мальчик делает первые шаги, как он смеется, когда Сириус пускает из палочки разноцветных мыльных пузырей. «Смейся, — думал Том, сжимая в кармане тисовую палочку. — Твои легкие еще пахнут молоком и теплом Лили. Скоро они будут впитывать только мой аромат». Его ревность не была человеческой. Это была ревность творца к своему творению, которое по какому-то недоразумению попало в чужие руки. Каждое объятие матери, каждый поцелуй отца в макушку ребенка Том воспринимал как личное оскорбление, как порчу имущества, которое по праву рождения принадлежало ему одному. Развязка наступила в дождливый ноябрьский вечер. Том узнал об аварии из газетных заголовков маггловского мира и магических сводок аврората. Хваленая защита Дамблдора не спасла Поттеров от слепой случайности — пьяного водителя грузовика и скользкой трассы. Магия крови оказалась бессильна против железа и скорости. Том стоял в морге святого Мунго, невидимый для медперсонала, и смотрел на тела Лили и Джеймса. Они выглядели жалкими. Хрупкими. Недостойными того, чтобы быть родителями его Гарри. — Ваше время истекло, — прошептал он, и от его дыхания на стеклах холодильных камер выступил иней. — Теперь его воспитает тот, кто действительно знает цену жизни. Том Риддл, принявший личину Томаса Певерелла — мецената и наследника древнейшей фамилии, чье состояние могло купить половину Министерства, — начал свое наступление. Он действовал как хирург. Огромные взятки, осевшие в карманах чиновников отдела опеки, обеспечили исчезновение любых альтернативных кандидатов. Сириус Блэк был в мгновение ока подставлен: анониманая наводка и сфабрикованные улики о его «нестабильной психике» и «тайных симпатиях к Темным Искусствам» заставили комиссию отстранить его от участия в судьбе крестника. Люпин, будучи оборотнем, даже не рассматривался — закон, который Том сам когда-то лоббировал через своих сторонников, теперь служил ему. Когда через неделю Том вошел в стерильную палату, где находился совсем маленький Гарри, он держал в руках гербовую бумагу с печатью Министерства. Он был законным владельцем этого ребенка до его совершеннолетия и навсегда — за его пределами. Гарри сидел в кроватке, его лоб был перебинтован, а в глазах застыл немой, недетский вопрос. Том подошел ближе, и его тень накрыла мальчика, словно саван. — Твоя жизнь в моих руках, Гарри Поттер, — произнес Том, и в его голосе прозвучало торжество, от которого воздух в палате стал ледяным. — Я стану твоим богом, твоим отцом и твоим палачом. И клянусь, ты полюбишь каждую свою цепь. Первые дни в Риддл-мэноре превратились в методичное разрушение реальности. Поместье встретило своего маленького узника безмолвием каменных коридоров и запахом вековой пыли, смешанной с ароматом свежих лилий — цветов, которые Том приказал расставить повсюду, чтобы перебить запах жизни. Гарри плакал. Он звал «маму» и «папу», и каждый этот звук был для Тома как удар хлыста по обнаженным нервам. Он не собирался терпеть призраков в своем доме. Вечером третьего дня, когда луна залила детскую мертвенно-бледным светом, Риддл вошел в комнату. Он не взял ребенка на руки, чтобы утешить. Он сел в кресло напротив кроватки, и его палочка скользнула в ладонь. — Ты плачешь по пустоте, Гарри, — мягко произнес Том. Его голос обволакивал, проникал под кожу, как вязкий яд. — Те, кого ты зовешь, предали тебя. Они ушли, оставив тебя в темноте. Но я — здесь. Он направил палочку на лоб мальчика. Гарри затих, завороженный сиянием, исходившим от кончика древесины. Том начал плести заклятие легилименции, смешанной с темнейшими чарами забвения. Это была ювелирная, хирургическая работа: он проникал в еще неоформленное сознание ребенка, находя там яркие вспышки — смех мужчины в очках, тепло женских рук, запах свежескошенной травы и солнечного света. Том безжалостно хватал эти воспоминания своими ментальными когтями. Одно за другим он стирал их, превращая в серый пепел. На их место он вживлял свои собственные образы. Вместо лица Джеймса в памяти Гарри возникал строгий, величественный силуэт Тома. Вместо ласки Лили — нежное покровительство Риддла. Том переписывал историю, создавая в сознании мальчика вакуум, который мог заполнить только он один. Гарри вздрогнул, его зрачки расширились, нижняя губа задрожала, по пухлым щекам скатились слезы, раздался всхлип. Процесс был болезненным — мозг сопротивлялся потере самого дорогого, но магия Тома была неодолима. Он чувствовал, как связи ребенка с прошлым рвутся с тихим, ментальным звоном. — Теперь ты чист, — прошептал Том, когда работа была завершена. — У тебя никогда не было родителей, Гарри. У тебя был только я. С самого начала времен. Он наклонился и коснулся губами лба мальчика. Это был поцелуй Иуды, закрепляющий сделку с самой Судьбой. Гарри посмотрел на него своими большими и зелеными глазами— его взгляд был таким умным, что казалось он понимал, что сейчас с ним произошло. Мальчик маленькими пальчиками потянулся к Тому, вцепившись в его рукав, как утопающий в обломок корабля. Том улыбнулся. Фундамент был заложен. Теперь он мог строить здание своей идеальной одержимости на руинах чужой жизни. Насилие, начавшееся с памяти, скоро станет физическим, а затем — духовным. — Спи, мой маленький, — Том поднялся, гася свечи движением пальцев. — Завтра мы начнем учиться тому, как правильно подчиняться.