Запутанное решение

Эти пять дней пролетают незаметно. И только одно событие, произошедшее буквально вчера, заставляет теперь Данилу волноваться больше, чем обычно. И выливается это все в тяжелую ночь, что молодой человек проводит практически без сна: ворочается, пытается успокоиться, но сердце колотится слишком быстро, болезненной тяжестью отдает, глаза часто насильно открываются, чрезмерно налитые свинцом от усталости. Кашин спит в гостиной, Арина — в спальне. И, стыдно признать, это была инициатива Данилы. Причиной явился, казалось бы, простой поцелуй — милое касание девичьих губ, ощущению которых на собственном лице Кашин обычно радовался, расплываясь затем в довольной кошачьей улыбке. Но в этот раз все лицо Арины, в столь интимный момент, казалось, преобразилось: глаза, — Данила точно помнит, — всегда бывшие зелеными, начали отливать холодным кофе; словно черные зрачки лопнули, затопив собою радужду без остатка; в крыле носа, потерявшего привычную припудренность, зазвенело небольшое колечко; а губы, заживленные, обычно искрящиеся от клубничного блеска, подозрительно полопались, пачкая каплями крови щеку, а потом и лоб Кашина. Произнесенное сухо Аринино любимое прозвище котик вдруг показалось столь насмешливым, что Данила осторожно девушку отодвинул от себя, закрывая глаза ладонью. Снова избежал продолжения, испугался. Все эти внешние изменения, Кашин знает, точно померещились, но почему именно теперь? После ухода от Тушенцова подобное происходило частенько с разными девушками, но с Ариной прекратилось, потому Данила ее и выбрал, ведь почти впервые смог с девушкой себя ощутить в безопасности: не приходилось, подобно дикому зверьку, зарываться под одеяло от навевающих, надоевших и даже пугающих воспоминаний. Да, с близостью не сошлось, но и Кашину многого было не надо. До сегодняшего вечера, скрипя сердце, молодого человека все устраивало. Объяснить Арине что к чему (что бывший на ее месте мерещится) оказалось Даниле не под силу, а потому, отговорившись привычным: голова разболелась, прости крошка; — Кашин всю ночь пролежал на гостинном диване, с наушниками в ушах. О том, что в них играло, не хочется даже вспоминать, ибо даже одно название прокручиваемого альбома должно бы у Кашина вызывать отвращение, но увы, стоило пальцу наткнуться на неприглядную иконку с двумя злыми человечками в Яндекс музыке, молодого человека с новой силой потянуло к запретному плоду, который он отшвырнул от себя сам, и Данила не смог устоять перед искушением.

«Ты наркотик, без тебя начинается ломка.

Покажи мне всю свою любовь,

на коленях кровь,

Я хочу пустить тебя по венам.

Покажи мне всю свою любовь,

обжигает плоть,

Вырезаю нас стеклом на небе.

Я ненавижу тебя,

Я ненавижу тебя,

Я ненавижу тебя,

Я ненавижу себя.»

С утра Арина, по обоюдному согласию, уехала на свою квартиру, на прощание осторожно и мягко поцеловав Данилу в лоб. Не спрашивала в чем дело, не допытывала, сказала просто: как полегчает, пиши, я приеду. Кашин, когда защелкнул дверной замок, выдохнул, прикладывая к нудящей голове теплую ладонь. Вроде, в одиночестве, стало немного полегче. Незачем хрупкую девушку своими глупыми проблемами нагружать. Надо еще месяцок курс таблеточек пропить, у Ильи развеяться и все пройдет. Только бы Арина не злилась сильно, из-за этих глупых, участившихся приступов. Сегодня, перед важной встречей, еще многое предстоит сделать, да и отвлечься от вчерашнего ночного наваждения лишним не будет, поэтому, почти с самого утра, Данила приводит себя в порядок. Он чуть укорачивает, отросшую за время домашнего заточения по окончании тура, родную рыжую копну, с наслаждением откисает около часа в душе, и, ближе к вечеру, быстренько бежит в магазин одежды, где прихватывает приятную, бежевую футболочку, на которую давно положил глаз. Молодой человек явно нервничает, — данное чувство с лихвой выдается в нервных движениях и общей суматохе, — однако остается непонятным: чего ему стыдиться или боятся? Данила едет отмечать день рождения своего близкого друга, причем в одиночестве: никакого преследования, или даже неприятного внимания. Комфортные условия для обоих! Однако причины для волнения присутствуют и они самые, что ни на есть ненадуманные. Мысли о том, что Руслан, который и так зачастил в последнее время портить своими досадными проявлениями Кашину настроение, все-таки узнает, увидит, услышит — пугают не меньше темноты. Не хочется свое психологическое состояние, и так не столь устойчивое в призрачной ремиссии, подвергать эмоциональному насилию и чувству стыда — всему тому ужасному, что заключает в себе Тушенцов. Потыкавшись в чате телеграмма, намереваясь закинуть Руслана в чс, (чтобы, если и дойдут как-то до молодого человека слухи и тот начнет написывать — хотя бы не докучал во время праздника,) — Кашин понимает: Руслан заходил в сеть и даже что-то печатал, а значит точно знает, что уже извлечен из списка. Однако никакого сообщения, даже удаленного, так и не поступило, только лишь аватарка изменилась: вместо карего глаза Тушенцова и зацепленного камерой кусочка черной кепки, у Кашина высвечивается его полная фотография, омраченная кривой улыбкой: татуированная ладонь при этом, в который казалось бы раз, утыкается в камеру, изображая фак, а рядом, прикрыв ладонью лицо (что было модно году так в двадцатом), стоит очередная русая девушка в синей кепке. И сколько их еще у Руслана в коллекции? Данила хмурится, чувствуя, как снова в груди вспыхивает то непонятное, а скорее неозвученное чувство, после чего тут же закрывает чат и заносит его в черный список. Пусть, если захочется, снова написывает — у Кашина, после лицезрения подобной фотки, нет никакого желания этого человека слушать или видеть даже. Противно. Пытаясь отвлечься от нудных мыслей, Данила принимается за влажную уборку: монотонность работы должна бы хоть немного усыпить и притупить столь яркие, в частности гневные эмоции внутри. Около четырех вечера на опущенный экраном вниз и лежащий на рабочем столе телефон приходит новое сообщение, уведомляя об этом своего владельца слабой вибрацией. Кашин, стерев рукавом домашнего лонгслива испарину с лица, берет устройство в руки и смахивает экран блокировки. Уведомление высвечивается на главном экране: приложение VK контакт Илья: ну что, Данила, все в силе? Кашин, не заходя в приложение, спокойно набирает в строке быстрого ответа:

Данька:

Конечно.

Моментально приходит ответ. Илья: я рад. треклист такси, лови: 2293442*** <ссылка на индивидуальный код оплаченного маршрута> он приедет через десять минут. Кашин ставит на сообщение смаилик сердечка в формате реакции, а затем делает скриншот номера и индивидуального кода, потому что в дороге скорее всего интернет будет работать с перебоями — не хватало еще у самого дома Ильи мешкаться в попытках загрузить картинку с оплатой. После Данила убирает на место вымытую тряпку, моет с мылом руки в ванной и одевает на глаза, взятые с тумбочки в коридоре с минуту назад, солнцезащитные очки, — хотя, казалось бы, на улице вечер, ни к чему эта манипуляция, — даже находит на полке панаму смешного желтовато-зеленого цвета. Она немного похожа на детскую. В такой точно никто не узнает, не заподозрит. Данила подходит к шкафу, на одной из дверей которого висит большое зеркало, и прищуривается, оценивая не стильный, зато достаточно неброский лук. «А все-таки, панамка выделяется.» — приходит в голову не самая приятная мысль, отчего в моменте принимается решение аксессуар снять и отложить, пока в отделение с рубашками. Плечи дергаются сами собой — толи досадная привычка, перенятая от частого лицезрения тиков Руслана, толи дрожь от предвкушения. Кашин давно не ходил к друзьям, да о чем уж тут: он из рехаба-то вышел всего год назад, поэтому эмоции, от понимания, что вот-вот наступит долгожданная встреча не в серой каморке самого Данилы, зашкаливают. Нужно Илье все-все рассказать: и про волнение, и про видения, и про злость. Быть может беседа вживую наедине сможет успокоить нечто, грызущее душу изнутри. Молодой человек снова скептически оглядывает себя. Рыжие волосы у рядовых прохожих, конечно, редкость, могут и глаза кому не надо помозолить..,ну ничего, если сразу залезть в такси, а потом забежать в чужой подъезд, то ничего плохого и не случится, никто с балкона не сфотографирует, не выложит, даже внимания не обратит. Данила подхватывает со стола купленный не так давно тортик, еще раз поправляет легкую черную ветровку, которая должна скрывать его заметные татуировки на руках, после чего закрывает дверь квартиры на ключ и спускается быстро по лестнице вниз, параллельно с этим свободной рукой строча в чат своей девушке:

Котенок-цветочек.

Ариш, прости за сегодня. Мне нужно развеяться после ужасной ночи, поэтому я уехал к Илье, не волнуйся. Через часа три буду дома и напишу. Люблю, моя крошка.

Через заляпанное грязевыми разводами стекло, вкрапленное в железную подъездную дверь, Кашин, присмотревшись, наконец различает белую машину такси, марки Renault Duster, достаточно быстро передвигающуюся по дороге, подходящей к самому тротуару во дворе, и проходящей по периметру практически всего многоэтажного дома. «Долетим с ветерком, похоже бизнес-класс.» — Данила приятно удивляется своим мыслям, после чего наконец выходит из подъезда, не сильно натягивая ветровку на плечи, а капюшон на голову, пытаясь согреться, вопреки завывающему в затылок прохладному весеннему ветру. Таксист встречает приветливо, однако молчаливо. Не спрашивает адрес назначения, не просит денег — Илья явно позаботился. Такие мысли греют Кашину душу, отчего молодой человек, отряхнув вансы от прилипшей грязи, закидывает внутрь салона длинные ноги, сгибая их немного в коленях, чтобы поместиться, после чего щекой упирается в стекло, пробегая глазами по начинающему отдаляться подъезду. Таксист молчит, только мелодичная музыка нарушает повисшую тишину, однако Данилу не смущает подобное поведение: молодой человек вытаскивает из кармана черных джинс кейс с наушниками, затыкает ими уши, после чего достает телефон и нажимает парочку кнопок, достаточно быстро оказываясь в любимом плейлисте Яндекс-музыки. Кашин прикрывает глаза, убирая выключенный телефон на колени, в то время как в ушах начинает звучать следующий трек, выбранный автопродолжением.

«Доведи до передоза,

Ты реально думала, что между нами все серьезно?

То, как выбираешь, эти шипы или розы,

О моя любовь, да провести тебя до дома? — (до дома.)»

Конечно же песня находится во все том же альбоме CMH: Kill this album. Кашин, кажется, до дыр ночью заслушал его. Молодой человек сначала морщится, слыша привычный, но чрезмерно затюненный голос, но, в виду того, что открыть телефон и поменять песню представляется достаточно длительным занятием — сейчас, в теплой машине, в разнеженной предвкушением обстановке чрезмерно лень делать какие-либо лишние движения, — Данила лишь постукивает по ручке автомобильной двери пальцами.

«Ее брекеты ща в моей сперме,

Помню, как перехавал таблетки.

Эта боль внутри меня уже забыл дни, неделями,

Меня шмонают сто-вторые, а потом делают селфи.»

Кашин прикрывает глаза, начиная, больше неосознанно, слабо покачивать головой в такт музыке, иногда только выходя из полу-транса, чтобы убедиться, что таксист не задает ему вопросов (в наушниках постоянно кажется, что кто-то зовет или окликает), или чтобы разглядеть мелькающую в окне городскую местность. Мимо проносится центр Питера. Заряда на телефоне остается не так много, однако Данила сильно не переживает по этому поводу, потому что у него есть карта с собой, в крайнем случае оплатить такси обратно он сможет, а Илье определенно не составит труда на своем устройстве вызвать его. А может Коряков даже позволит другу у себя переночевать: пару раз, при абсолютно вынужденных обстоятельствах, и в Москве, так уже происходило, отчего сегодняшний праздничный день должен стать исключением? Губы Кашина сами по себе растягиваются в милой улыбочке, он снова блаженно прикрывает глаза.

«Я не хочу, не хочу, не хочу ничего.

Стигматы, бабочки на ребрах — это кровавый спорт.

Кисунь, вкатай меня в асфальт, а после плюнь мне в лицо,

Твои слова в Париже ночью, разъебали музло.»

Будит Данилу звук открывающейся двери — это таксист выходит из машины, собираясь будить своего пассажира. Приехали. Данила вынимает из ушей наушники, потягиваясь, после чего открывает самостоятельно дверь — не дамочка все-таки, чтобы ее ему придерживали, — а затем, выйдя, осматривается. Незнакомая местность, однако. Ну ничего, Илья расскажет, где они. Таксист подтверждает, что рейс оплачен, после чего, ничего не требуя, закрывает двери и уезжает, а молодой человек, шаркая ногами по промокшему асфальту, щелкает по экрану телефона пальцами.

Данька:

Илюх, подскажи номер дома.

Илья: К *, дом ***. Сек, я выйду. Без уточняющих вопросов: ясно, прямо, лаконично и даже заботливо. Кашин снова ставит любимую реакцию сердечка, после чего убирает телефон в карман ветровки и чуть ежится, скорее всего дождь пойдет снова: тучи сгущаются, наливаются серостью. Молодой человек пробегается глазами по лаконичным табличкам, расположенным на стоящих невпопад, в разброс, фасадах домов, оглядывается и чуть опосля видит, как из строения напротив: это кирпичная, покрашенная в странный светло-желтый цвет, многоэтажка, — выходит молодой человек, в маске, в шапке, но ростом и стилем напяленной одежды похожий на Илью. Коряков идет немного подтаскивая за собой левую ногу: Данила расстроенно и виновато улыбается, за пару шагов оказываясь рядом и придерживая молодого человека за плечо. — Зачем вышел, если тебе плохо? — в голосе Даниила проскальзывают жалобные нотки учтивости. — Молчи. Холодно на улице. Веди к себе. — хмурится Даниил, осматривая красные щеки и слезящиеся зеленоватые глаза друга, чей нос и области под глазами покрыты аллергическими высыпаниями. Илья молча кивает. Дрожащей рукой, сжимающей ключ, Коряков открывает домофон и молодые люди без особого труда попадают в подъезд. — Я просто не хотел, чтобы ты долго искал место, мы же вроде как скрываемся, незачем тебе долго быть на улице, на виду. — выдавливает из себя Илья осипшим голосом, покашливая, его движения немного замедленны и странны, но Кашин только ведет головой, не обращая на это должного внимания. — Сорян за голос, сорвал на студии. Лифт любезно скрипя, намекая на скорую неисправность, довозит их до девятнадцатого этажа, после чего, не желая сразу открывать двери, куда-то дергается, по ощущениям обрывается внутри трос. Данила скорее покидает опасное место, хмурясь, и, найдя глазами нужную квартиру, отодвигается от входной двери, вытирая ноги об лежащий перед ней коврик. В замке проворачивается ключ. Илья дергает на себя ручку сосновой двери и дружелюбно пропускает Кашина вперед. Данила, бросив на Корякова благодарный взгляд, заходит в небольшую квартирку, кажется однокомнатную, судя по проектировке — краем взгляда молодой человек замечает кухню рядом, — вправо по длинному коридору, — а ванная — влево, чуть поодаль от кухни. Кашин разувается, аккуратно приставляя вансы друг к дружке, ставя их на деревянную этажерку; снимает ветровку, складывая ее пополам, примощая с краю скамеечки, обитой синеватой тканью. Из кармана верхней одежды молодой человек выуживает айфон, пропихивая его в узкий передний карман джинс, а вот кейс с наушниками — наоборот, прячет во внутренней подкладке ветровки. Коряков раздевается тихо, не проронив ни слова, словно это и не его квартира — весь от непонятных переживаний потускнел, осунулся. Илья стягивает шапку с волос шатенового оттенка и Данила чуть прищуривается: Коряков никогда не являлся любителем прически вроде лохматого горшка, но видимо, по непонятным причинам, решил внести корректировки в свой привычный стиль. «Хотя», — улыбаясь, качает головой Данила, поудобнее перехватывая упаковку с тортом за пласмассовые веревочки, «ему так даже больше идет». — Проходи в кухню,.. я за тобой. — свистяще выдыхает молодой человек, отворачиваясь от зеркала, приспуская маску, чтобы впшикнуть лекарство в горло. Кашин не спрашивает лишнего, а лишь, получив разрешение, проходит внутрь квартиры. Внимание молодого человека сразу привлекают разглаженные цветочные обои, мягкие, ненавязчивые — в разнобой с цветными листиками на них изображены ромашки. — Миленько у тебя тут. Даже немного жаль, что раньше в существование своей уютной квартирки ты меня не посвящал. — больше сам себе говорит с полуулыбкой Кашин, ставя торт на круглый деревянный стол, накрытый желтоватой скатертью. — Но я понимаю, безопасность, все дела.. В целом во всех старых квартирах атмосфера примерно одинаковая: ностальгическая, приятная глазу, но в этой сейчас Данила чувствует себя как будто по-особенному спокойно и легко. Кашин осматривается, чуть запоздало замечая стоящую почти посередине бутылку алкоголя и снова хмурится. — Илья, слушай, я тут.. коньяк вижу. — Кашин опирается рукой на спинку стула, поднимая бутылку поближе к лампе, стоящей неподалеку от окна, вглядываясь в мелкий шрифт на этикетке. Нужно попробовать разобрать из какого сорта винограда произведен напиток, но увы, без очков Даниле не удается разглядеть все буквы, плывущие мимо уставших глаз. Так еще и этикетка местами порвана, будто ее пытались отклеить, но где-то на середине бросили провальную затею. В этот момент в кухню заходит Илья, опирается на дверной косяк широкой спиной: если бы Данила обернулся, в глаза ему точно бросились бы резкие изменения: чрезмерно опущенные плечи, чуть съехавшая с одного глаза к ресницам линза зеленого цвета, лицевая мышца на щеке, краешком выглядывающая из под медицинской маски, пульсирующая из-за тика.. Но Кашин стоит лицом к окну, наклоняя стеклянную бутылку под искуственными лучами остаточного желтоватого света. — Слушай, можно попробовать? Не подумай, — Кашин тут же стушевывается, даже щеки немного краснеют, — я не алкаш с невозможной ломкой, что бросаюсь без разбору заливать всякий спирт в горло, просто не все алко мне пить можно. Ну ты знаешь, у меня непереносимость гистамина после пропитых двух курсов нейролептиков и антидепрессантов — я должен был говорить, когда мы первый раз увиделись. Согласись не очень будет если в процессе праздника, выпив стопочку, я развалюсь посреди кухни и начну блевать. Так я хоть сейчас чуть-чуть выпью, по чрезмерно сахарному привкусу пойму, что сорт, из которого выдержан коньяк, гистаминовый, и сбегаю в магаз, чтобы купить дольчетто, который сможет усвоить моя печень. Деньги есть. Коряков, кашлянув, подходит ближе, но отшатывается, не решившись положить Кашину руку на плечо, после чего отвечает почти сразу, все так же глухо: — Не волнуйся. Попробуй. — Данила ставит бутылку на стол, чуть повозившись, с негромким хрустом откручивает крышку, затем наливает в свою рюмку совсем немного и осторожно выпивает, языком пытаясь распробовать состав. Привкус горьковатый, сахарозы не ощущается, глотку не разъедает. — Хороший. — улыбается Данила, чувствуя, что никакого жжения во рту или резкого наката тошноты, что бывает у молодого человека при употреблении аллергенной продукции, не появляется, а значит праздник испорчен не будет. — Я рад, что тебе понравилось. — прохрипывает голос за спиной, после чего Кашин слышит, как закрывается на замок входная дверь, но лишь пожимает плечами — он и сам слишком мнительный в плане безопасности в такое-то опасное время. Через мгновение голос звучит уже из ванной: — Данил, извини, у меня горло запершило, наверное подавился чем-то, — Коряков прокашливается, набирая в рот чего-то, а затем выплевывает жидкость, видимо в раковину. — Я сейчас, рот прополощу и приду. Кашин садится на стул, снова подтягивая к себе бутылку с алгоколем, наливает в рюмку медленно, медитативно, делает глоток. Вкусно, ничего не скажешь. Явно дорогой напиток. Даже немного стыдно, от осознания, что Коряков так постарался, потратился — всего лишь на его приезд. Чьи-то сильные руки опускаются сзади на плечи, вцепляясь в ткань футболки, пальцы чуть сжимаются, начиная разминать затекшие мышцы спины и плечевого пояса: Кашин почти мурлычет от удовольствия. — Рад, что тебе нравится. Я старался, выбирал. — Данила поднимает голову, пока его уголки его губ расплываются в улыбке: в груди молодого человека теплеет от мысли, что вот он, прямо сейчас, наконец, впервые за долгое время в безопасной обстановке, не боясь чужих косых взглядов и слушков фанаток, потреплет дружески Корякова по макушке, притянет к себе поближе и крепко обнимет, чтобы показать, насколько же он соскучился по нему за все время вынужденного затворничества, и тут вдруг видит: карие, большие, пустые глаза с черными огромными зрачками, смотрящие на него из-под пушистых ресниц, при этом правое веко распахнуто шире левого.. Данила ощущает, как грудные органы, мышцы тела, конечности — все сворачивается в тугой узел и резко ухает вниз, утаскивая за собой и сознание, и восприятие реальности. Голову ведет кругом, сердце сбивается с привычного ритма, Данила резко вдыхает, ощущая, как в груди холодеет, дыхание затормаживается, словно кто-то изо всех сил мешает кислороду проникать в легкие. Голова тяжелеет, темнеет в глазах: Данила опускает голову, отчего ощущает, что силы покидают его тело, словно подбирается к конечностям и голове — обморок, а щеки заливаются розоватым жаром. — Расскажи-ка теперь мне, как ты меня любишь, ибо, судя по сообщениям в нашем чате, ты просто упивался мечтой вскрыть данный нарыв. — по лицу сверху пробегает кривая ухмылка, руки сильнее сжимаются на напряженной, затвердевшей спине. — Выплеснуть всю гадость мне в лицо. Теперь я перед тобой, хоть и не совсем честным путем, но я знал, что иначе — ты испугаешься, поэтому немного тебе помог. Глаза Кашина, упертые в стену, выпячиваются до, казалось бы, неимоверного состояния; сердце вспыхивает, ударясь кажется об размягшие ребра, в попытках совсем их разломать. — Давай поговорим? — Это че за нах..уй.. — только и выдавливает из себя Кашин, и, поднявшись со стула рывком, разворачивается, отпихнув Руслана от себя, отходит назад, спиной упирается в стол, сжимая деревянное покрытие до покраснения фаланг. Мысли в голове на мгновение останавливаются, повисает губительная тишина, настолько глубокая, что тихое биение сердца уже отдает широкой амплитудой в капилляры головного мозга. — Я вроде не сильно за четыре года изменился. — заговорщически смеется Тушенцов, взъерошивая остаток шатеновых волос на макушке. — Ах, прости, ты такого гостя не ожидал, наверное. Жаль, что так вышло. Ну ты же не захотел по-хорошему поговорить, в комфортной для обоих обстановке. Пусть даже и в телеграмме. — Ты..ты.. да ты ебнутый блять! – Кашин вспыхивает моментально, дергает на себя руки, чудом не задевая и скатерть — бутылка с коньяком пошатывается, рюмки начинают дребезжать, но не опрокидываются. Вены на шее и лбу молодого человека вздуваются, синие, едва ли не черные глаза скрываются за ядовитым прищуром. – Где. Блять. Илья? — выплевывает из себя Кашин слово за словом, шумно и часто втягивая воздух, добрая часть души умоляет тело не распускать руки, хотя бы пока, хотя все внутри кричит и пылает от тупости ситуации, которая разворачивается на глазах. — Так Ильи тут и не было. — беспечно поправляя немного загнувшийся воротник футболки, выдает, скрестив ноги, Тушенцов, опираясь спиной на дверной косяк. — Ты ему звонил? Спрашивал? Уточнял? Кто тебя пригласил-то? Данила снова отшатывается назад, в мозгу бурлят мысли, в пальцах — кровь, кажется вот-вот и тело на куски разорвется от нахлынувшей ярости. «И как я не догадался проверить? Всегда все просматриваю, перепроверяю, а здесь, вот так по-дурацки оступился. А кто же тогда меня встретил...» — неприятная мысль еще болезненнее втискивается под черепную коробку, начиная по-своему подвывать вспыхнувшей, взрощенной тревоге. Как Кашин не подумал, что так тоже может произойти? Что Руслан захочет и станет преследовать его не на улице, где у Данилы есть шанс убежать, а в самом безопасном месте, где и не подумаешь на возможную опасность в здравом уме. — Что значит блять, кто меня пригласил? Сука, ты ебнутый долбоеб, где Илья блять? Где? Я к нему пришел, он меня встретил, до сюда довел, ты его куда дел? — под конец Кашин откровенно хрипит, нашаривая на столе бутылку, открывает ее и делает несколько крупных глотков, убеждая себя в том, что это необходимо, чтобы не было так страшно драться, — в самом деле по всему телу медленно, вместе с горячительной жидкостью, растекается приятное тепло, опосля ощущается даже немного пряный привкус на языке, отчего Кашин, ощетинившись, все-таки с ноткой удовольствия, хоть и скрытно смакует нотки на языке. — Да не было его тут, говорю тебе. Это все был я. Просто маска, шапка, линзы, чуть вес сбросил, и ты не узнал. — Тушенцов странно улыбается, когда видит, как Кашин вытирает рот тыльной стороной ладони, немного оттягивая другой — воротник новой футболки: наверняка от переживаний температура тела начинает неприятно повышаться, спровоцированные алкоголем учащенный пульс и розовые щеки давят на самоосознание мыслями вроде: «Как же стыдно, он подумает что это на него у меня такая реакция.»; и иных похожих. — Можешь не скрытничать, это же твой любимый дольчетто. Я знаю, как ты по нему тащишься. Данила выплевывает что-то колкое, но нечленораздельное, после чего рывками вытаскивает побитый айфон из кармана джинс. — Говори адрес, блять. Где я, нахуй? — в груди скручивается ужасное чувство: предчувствие чего-то опасного, неправильного, чего не избежать. В самом деле, а как? Этаж девятнадцатый, дверь закрыта, адреса нет, не вызвать ни такси, ни полицию. — Ты должен был его узнать заранее. — холодный голос Руслана сталью прожигает в ушах Данилы дыры, все новые и новые, отчего молодой человек отчетливо искажает красивые черты лица: ко всему прочему дерьму на телефоне высвечивается неприятная надпись, уведомляющая о наличии маленького процента заряда, всего около пятнадцати процентов. — Но тебя не волновал этот вопрос. Почему вдруг теперь я должен отвечать? Ты же не пошел мне навстречу, отказался просто спокойно все обсудить. — Сука, Тушенцов ебанный. Че я еще, блять, не сделал?! — чертыхается под нос Данила, включает энергосберегающий режим и убирает телефон обратно, мало ли для чего потом могут понадобится эти проценты. Сейчас делу они сильно не помогут: сначала надо выбраться из дома, а там видно будет. — Да если бы не ты, блять, ничего бы.. хуй с тобой, идиот, лучше сдохну, чем здесь останусь. — Кашин небрежно толкает Руслана в плечо, когда выходит из кухни — молодой человек, сдавленно и тихо усмехаясь, остается в дверном проеме, лишь немного выглядывая в коридор. — Дверь открывай. — Данила, заранее и вполне справедливо предполагая, что Руслан откажется, дергает за ручку двери сначала слабо, потом со всей силы, надеясь, что хлипкое дерево поддастся, но не тут то было. Видимо по простому сбежать отсюда не выйдет. — У меня нет ключей. — Тушенцов расстроенно разводит руками, переминаясь с ноги на ногу, немного таким образом еще глубже в карман джинсов пропихивая ключ, чтобы очертания не выдавали Кашину очевидную ложь. — Как у тебя когда-то не было желания просто поговорить со мной. Хотя это для тебя было так же легко, как и для меня выпустить тебя отсюда. При этом ты видел, читал, как мне было плохо, но неудосужился потратить на меня жалких десять минут. Не сказал даже, что в порядке, что доехал до психушки, что начал лечение, а потом — что вышел и прошел курс, не сорвавшись. А ведь знаешь, мне было это необходимо, я долгих четыре года насиловал себя, изнывая от переживаний, от ненависти, от непонимания: за что самый дорогой мне человек вот так об меня вытер ноги. — Руслан шмыгает носом, — явно сдерживается, — теребя пальцем серебрянное колечко в ноздре, мило улыбаясь, пока Кашин, осознав, что выломать дверь не выйдет (было совершено более пяти попыток), в пьяном угаре совершенно выходит из себя. — Нам надо поговорить. — Больной уебок. — наотмашь оскаливается Данила, насильно заставляя себя пропустить эмоциональный монолог Тушенцова мимо ушей, после чего размашистыми шагами возвращается в кухню и, присмотревшись, ударяет Руслана по щеке твердой шершавой ладонью. — Мне от тебя уже не надо ничего. С тобой нормально не поговоришь, ты вот, притаскиваешь в ебеня и запираешь, больной. Молодой человек пошатывается, мышца шеи начинает судорожно дергаться, а рот чуть приоткрывается. Тушенцов долго прокашливается, чтобы подавить голосовой тик, едва не давится слюной и кровью, пошедшей из лопнувшей на внутренней стороне щеки язвочки, пока Данила, стряхнув напряжение с руки, ударяет снова, но теперь кулаком, под ребра. — Я тебя убью, если не выпустишь. — шипит Кашин, обхватывая рукой Руслана под коленями, пытаясь выбить стопой опору ввиде пола из под его ног. — Мне на твою жизнь давно поебать, я не хочу видеть тебя, ты должен был, сука, это усвоить. Я ненавижу тебя, я хочу, чтобы ты прямо сейчас нахуй отсюда исчез. Руслан, кажется, что-то хочет сказать, но его рука начинает трястись, как затем и все тело, глаза закатываются, подбородок рывком поднимается. Данила делает глубокий вдох, чувствуя, как зудят кулаки, после чего снова ударяет, но не так сильно, Тушенцова костяшками в бок, ногой подсекает его стопы: несколько резких движений и вот Руслан уже лежит на полу, бьясь в конвульсиях, с закатившимися глазами и открытым в бессилии ртом. — Слабак, нахуя ты притащил меня сюда, если тебя всего хуярит? Ты же от одного моего удара сам загнешься без особой помощи. Настолько на себя наплевать? — Руслан, простанывая нечто нечленораздельное, слабо воя от ноющей, пульсирующей боли в сточенных от частых скуловых тиков зубах, пытается рукой едва ли не челюсть себе с хрустом вправить, но Данила, не беспокоясь о его состоянии, дергает ладонь Тушенцова вниз, прижимая коленом к ковру его локоть, а затем усаживается Руслану на грудь, которая ощутимо вздымается, в попытках захватить побольше кислорода. Тушенцов хватает воздух ртом через раз, кашляет, ибо ощущает как извивающееся тело покидают силы, оно как будто подвергается удушению: становится ясно, стоит Даниле еще немного надавить, еще придвинуться к горлу, и ребра переломаются, молодой человек просто задохнется. Биение загнанного сердца нервной пульсацией ощущается в голове, где-то в районе глазных мышц, переплетаемых с лобными долями; из глазных щелей вытекают прозрачные слезы с розоватым отливом — это просто струйка крови с виска наконец запачкала собою нижнее веко левого глаза. — Терпи, сука, терпи. Ты сам захотел, чтобы я оказался здесь, терпи меня такого, каким я стал. А раз тебе наплевать на себя, с чего я должен жалеть? Кашин тихо ухмыляется, прикрывая один глаз, замахивается кулаком, сжатым в неописуемой силе: целится молодой человек прямиком в смазливое личико, размазанное по полу. Только в груди что-то на секундочку лишь екает, давит, словно ярко вспыхивает внутри сверхновая звезда, — становится не по себе от собственного выразительного спокойствия. Будто что-то не так, неправильно происходит. Тушенцов дергается, титаническими усилиями-таки свои руки высвобождает, но, вместо того, чтобы потереть покрасневшие от сдавливания области или подуть на них, он продавливает ладонями глаза, моргая несколько раз, чтобы тик прошел, после чего криво улыбается, пальцами приподнимая левый уголок губы, с которого в этот самый момент стекает струйка крови и который, как у инсультника, всякий раз стоит на месте. (Тянется данная проблема из двадцать-первого года: Руслан периодически продолжал сильно бить себя кулаком по этой щеке во время очередных тиков, поэтому под кожей окончательно полопались все капилляры, оскуднели мышцы и поддерживать улыбку стало просто нечему.) — Я, кстати, в алкашку виагру добавил. — словно между делом, все также безэмоционально, если только едва насмешливо, выдает Тушенцов, всем телом трясясь, склоняя к груди опустощенную, звенящую нудящей болью, голову, пытаясь выплюнуть ненужную кровавую слизь из глотки не себе на щеки, а хотя бы на ковер. — Поэтому кто из нас теперь слабее, еще проверить предстоит. — Че за.. Че блять? — Данила замирает, хмурится, приподнимая губу в презрительном оскале, после чего встает, чуть пошатываясь. — Че ты там добавил? Виагру? И ты еще упомянул мне о дольчетто сейчас, конечно, ты ведь знал из какого сорта сделан купленный тобою коньяк. Знал, и не сказал, знал ведь, что я всегда пробую. Этого хотел добиться? Чтобы я проглотил какую-то дрянь в непонятном размере? Намеренно молчал, зная, что я могу не пробовать и аллергии у меня не будет? Так долго за мной бегал и наконец сумел провернуть свой хитроумный план, осознавая, что легко можешь меня отравить? Ах ты мразь. — Кашин, выдыхая резко все недовольство себе в ладонь, доходит до ванной, в которой, держась за керамическую раковину рукой, чрезмерно опираясь на неустойчивую конструкцию, набирает в свободную — горсть воды и омывает горящее лицо. Тушенцов подготовился слишком хорошо, даже зная название коньяка, намеренно на видное место его поставил, знал ведь Данину слабость, подгадал, куда ударить. Кашин всегда пробует спиртное, когда в нем не уверен. Необходимость и привычка, чтобы никому ненароком своим приступов во время праздника или застолья не испортить настроение. А если молодой человек волнуется и под его рукой есть бутылка — она обязательно машинально окажется у губ. А значит Тушенцов попал ударом четко под дых, в горло: ему осталось лишь зажать глотку с силой, перемалывая пальцами трахею. Да и это было бы лучше, нежели то, что уготовил Руслан. Данила знает: нет ничего страшнее и хуже, чем месть от такого, как Тушенцов: от придурошного, бешеного сталкера, который, не приедь тогда благодаря вмешательству Ильи полиция, никогда не выпустил бы обожаемого Кашина из своих щупалец, загрыз бы, выдавил все остаточное добро из личности Данилы и переломал бы его, создал адское подобие собственного демона, лишил бы последних чувств и эмоций, оставив одну только зависимость. Созависимость. Руслан кое-как поднимается с пола, отряхивая серые шорты от налипшей пыли и пододвигается к стене, облокачиваясь спиной, пряча голову где-то в коленях: кадык судорожно дергается, пока разум пытается хоть как-то, хоть чихом, хоть неестественным стоном зацензурить маты, неконтролируемо вылетающие из собственной глотки. — Бдзь, н..на..нам.. т..т п..п, блядзь, поговорить.. — резкий вдох и все по-новой. К горлу Данилы подкатывает ком липкой тошноты, он, отвращенно отшатнувшись от отражения, падает на колени перед унитазом, морщась, и запихивает в рот глубоко пальцы, надавливая на корень языка, пытаясь насильно вызывать рвоту. Нужно поскорее эту гадость из себя вывести, чтобы не совершить непоправимой ошибки. Тушенцов только этого и ждет. Тушенцов определенно искренне этого хочет. Позывы слабые: Кашин ощущает только, как от резкого и совершенно лишнего напряжения пищевода, трахеи и головы в частности, в носу лопаются капилляры, после чего кровь капает на серый кафель, оставляя мутные разводы; ногти размашисто раздирают кожу на внутренних сторонах щек, небо, глотку; остатки алкоголя, вперемешку со слюной и кровью, выходят неохотно, вместе с желудочным соком — Данилу муторно и безжизненно выворачивает наизнанку. Перед глазами летают мушки, расплываются непонятные круги, дыхание учащается, нос и уши покрываются бледными пятнами. — Гад. Гад, гад, гад. — стискивая между пальцами кожу на висках, монотонно лепечет Кашин, затем, придерживаясь ладонями за сливной бочок и кафельные стены с лаконичными изображениями корабликов, кое-как поднимается на негнущиеся, горячие, ватные ноги и, прильнув лбом к холодному зеркалу, нависшему над раковиной, закрывает глаза. Качает. Шатает. Ничего не помогает. Видимо вещество уже успело внедриться в кровь и на неопределенное время затуманить разум. В груди разгорается с новой силой пожар, угли которого казалось бы навсегда были изъяты из тела еще в психушке, которые, как обещали врачи, никогда не воспылают более. Молодой человек судорожно холодными руками ощупывает лоб и щеки — горячо, начинает донимать жажда. Еще одна горсть воды из под крана оказывается во рту, а затем Кашин, путаясь в собственных длинных ногах, выходит из ванной, взъерошив и увлажнив напоследок огненные волосы. Кровавая дорожка под носом дополняет нездоровый образ, наравне с синяками под глазами, взбухшими венами на шее и лбу от попыток вызвать рвоту, дрожащими руками и покачивающимся телом. — Сука, ты сам напросился. — Данила грубо хватает за плечи и возвращает в вертикальное положение уже совершенно сумашедше посмеивающегося Руслана (его смех походит на всхлипывания, рыдания), а затем с силой сжимает его кисть, подтаскивая молодого человека ближе к себе, после чего угрожающе шепчет: — Раз ты это дерьмо мне подмешал и раз я, увы, не могу тебя избить, — должен же ты за свои притязания перед законом еще ответить, — я тебя выебу нахуй. Как ты и просил в своих бесконечных смс. Наверняка же для этого и покупал свои вещества, сучка, уже нетерпелось в ожидании, пока приеду я и вот так тупо поведусь? В этот раз я, так уж и быть, дам тебе того, чего ты столь яро желаешь, однако мало тебе уже никогда не покажется. Ты еще пожалеешь, что так сильно этого хотел, вообще пожалеешь, что меня сюда затащил. Навсегда отобью у тебя желание меня видеть. — Данила шипит, оскаливается, толкает Руслана своей грудью к дверному косяку и дергает ворот хоккейной лимитированной джерси на себя едва ли не до треска. Горло Тушенцова от судорожных всхлипов сжимается, голова безжизненно повисает на хрупкой шее, соленые слезы стекают по щекам, мешаясь с холодной испариной, и, шлепаясь с подбородка и ключиц, утопают без заметных следов где-то в швах новой Даниной бежевой футболки. — Тогда.. лучше бы ебнул.. в лицо. — фраза теряется между атомами тяжелого кислорода, потому что Кашин, вдруг замедлившись, щурится. — А это еще что? — голос звучит слишком сипло, слишком низко и грубо, голосовые связки начинают едва слышно подрагивать. Данила обводит и растягивает пальцем темно-розовый отпечаток у самого основания тусклой шеи, после чего наклоняется еще ближе и втягивает воздух носом, словно пытается определить, кто именно оставил на Тушенцове это самое пятнышко. «Я не люблю Руслана.» — А с чего вдруг.. тебя так это.. интересует?.. — выдавливает с придыханиями Руслан, двигаясь бедрами к Даниле ближе, ощущая, как, несмотря на полное осознание исходящей от человека напротив опасности, от понимания, насколько же он изменился за эти несколько лет, кажется в плохую сторону, расплывается в груди странное теплое чувство. Кажется, виной этому появившаяся идея, или скорее предположение, как ситуацию можно исправить, как сберечь себя от излишней ярости партнера, который и не задумывается над тем, чтобы проявить понимание к накатывающим волнами тикам и отнестись к и так со всех сторон болезненному Тушенцову с малой толикой той нежности, которая была в их отношениях четыре ужасных года назад. А ведь нужно немного: как сделала Лиза тогда, только намекнуть, показать Даниле, что он снова заигрывается, слишком позитивно реагирует на очевидно грубые вещи: Кашин напугается, отстранится, быть может даже сжалится. Но пока Руслан не видит возможности и слова вставить, молодой человек слишком заинтересован и увлечен данной игрой (?). Руслан расплывается в слезной улыбке, пока Кашин, поняв что к чему, сначала облизывает злосчастную область, а затем вгрызается зубами в невыразительное, мертвеподобное надплечье, горячими руками шарясь по плечам, спине, подлезая под черно-красную ткань, будто изголодавшийся по свежей плоти хищник.

«Я, блять, пиздец как хочу его поцеловать в эти убитые губы, хочу безумно крепко обнять, слиться с ним, как раньше, в одно целое и уже никогда никуда не уходить: отдать, принадлежащее мне; оставить карьеру; сгнить, но с ним; потерять всех, но с ним.»

— Приревновал меня? — Тушенцов, смаргивая с ресниц холодные капельки, посмеивается, все также нездорово, но чуть менее испуганно. — Увидел ту фотку с Арзу, аватарку с другой девочкой, теперь засос. Сложился в голове пазл? Ты испугался, Кашин? Испугался, что я могу забыть тебя и начать жить с кем-то другим? — Руслан чуть морщится, потому что от напряжения и повышенного давления голова слегка ноет, однако в остальном молодой человек выглядит достаточно уверенно. Правду говорят: после слез становится в разы легче. — Я же переписку читал, трудно было не заметить, как сильно тебя простая фотка выбесила. Потому что все еще любишь меня. Просто ссышь признаться в этом мне, только Илье вот раскрылся на днях, видимо в надежде, что он поможет тебе забыть меня снова. Данила, разжав челюсти и на мгновение залюбовавшись наливающимся кровью под верхним слоем эпидермиса фиолетовым засосом, ухмыляется хищно, вдавливая палец в яремную ямку, ощущая очертания уходящей под грудину трахеи. «Причина моему срыву — внедрение вещества в ЦНС и некорректное воздействие на нейроны в головном мозге.» — Мне искренне поебать, — шумное дыхание Кашина до тошноты кружит Тушенцову голову, опаляет щеку, пока его зубы не сильно сжимаются на мочке. — с кем ты там спал после меня, мальчик это или девочка, но сейчас я здесь и я не оставлю на тебе пустого места, чтобы было неповадно прыгать в койки с ними. Чтобы каждый от тебя отшатывался, видя отгрызенные куски плоти, смешанные с моим запахом, и вытекающую кровь.

«Я думал об этом четыре года, я на этот образ дрочил не меньше. Я хотел его с самого разрыва, я все также сильно хочу его сейчас. Даже не болит голова, не крутит живот, а есть ли вообще хоть капля инородного в моей крови, кроме двух глотков слабоалкогольного коньяка?»

Последние слова Руслана Кашин намеренно решает оставить без ответа, потому снова спускается мокрыми поцелуями по чуть неровной скуле партнера и впивается в шею, смыкаясь где-то на дергающейся мышце, оставляя там явный отпечаток губ. — Ты мой весь, я тебе не дам больше быть ни с кем, будешь своими кровоподтеками светить всем о том, что зад свой подставляешь под парня. — Кашин ухмыляется металлически-жестоко: ногти одной руки проезжаются резко по лопаткам вниз, к копчику, оставляя за собой краснеющие следы, а ладонь второй — едва ощутимо щипая низ живота, в следующее мгновение оказывается на напряженной шее партнера, чуть придушивает, и сразу отпускает кровеносные вены, чем вырывает из груди Руслана резкий урывистый вздох. Кашин участливо оглаживает кровоподтеки, особенно пальцами чуть придавливает трепещущую мышцу под скулой. — Не похоже..-ах~ Тушенцов чуть поднимает голову, на ощупь находит руку Данилы и сдавливает свою шею еще, закатывая глаза. — Удуши..нахуй.. Хорошо.. — хрипит Руслан, пока Кашин с жадностью, до крови вгрызается в нежную кожу, чуть ниже собственной руки, не ослабляя хватки. Рука Тушенцова, ослабнув, падает, повисает безвольно параллельно телу. — Не похоже.. чтобы тебе было.. плевать. — пытается выговаривать тяжелые слога Тушенцов, едва ли не задыхаясь: Данила разжимает ладонь и проходится по красным отметинам прохладным языком, из-за чего Руслана всего передергивает. Слишком больно, слишком хорошо, слишком чувствительно. — Ты..ты лишь подтверждаешь сейчас, что без памяти от меня. Иначе так..не насиловал бы. Тушенцов облизывает неровно изогнувшиеся, припухшие губы, чуть прогибаясь навстречу, и голову поднимает вверх, сцепляя руки где-то на Даниной спине, оглаживая подушечками выпирающие позвонки. Кашин отстраняется, возвращается взглядом к лицу Руслана, отмечая: вожделенное помутнение влажных карих глаз напротив, припухлость и красные пятнышки на расслабленных, приокрытых губах, заметно сбитое, шумное дыхание, нарушающее губительную тишину. — А ты и рад поверить? Думаешь, я еще сохну по тебе? — Данила обнажает боковые клыки, зрачки в его глазах, как у кошки, сужаются до размера изорванной полоски, кажется вот-вот и на загривке молодого человека несуществующая шерсть встанет дыбом. — Мало ли что я Илье писал. Фотка меня вывела из себя, но причин ведь может быть масса. — и снова Кашин тактично пытается уйти от ответа. «Как только меня отпустит, я убегу из этого дома, вернусь к любимой Арине, никогда больше и носа из квартиры своей не покажу, уеду домой, в Казань, закончу карьеру, но останусь психологически и физически здоров, спасу свое человеческое тем, что больше никогда в жизни не заговорю с Русланом, даже не увижу его ужасные, пустые глаза.» В ушах Данилы механическими колебаниями взрывается разрозненное сердцебиение: грязное кокетство и попытки отвлечься совершенно не могут заглушить рев пленочной, заевшей записи разнузданных мыслей: от их водоворота, кажется, вот-вот разорвутся барабанные перепонки, выплеснутся жидкости из улитки.

«Как только он даст мне, я с места не сдвинусь, усну в его кровати, здесь и останусь. Никакие вещи забирать не стану — к черту прошлую жизнь. Руслан станет для меня всем. Организуем новый тур, будем безбашенно трахаться в гримерке. Люди из прошлого станут привидениями, тенями, позорными напоминаниями о четырех годах страха и слабости. Я буду только с ним, я буду только его.»

[В данном споре с самим собой Кашин так ни к чему и не приходит, но, пытаясь игнорировать расхождение в голове, с силой направляет свое сознание по первому пути, пытаясь осмыслить свой глупый поступок и оправдать его наличием психоактивного вещества в крови, а не собственным желанием, которое, по всем заветам психиатрической больницы, в течение года должно было быть выжжено и полностью уничтожено.]

Тушенцов, видя, что Данила усиленно избегает разговора, закатывает глаза. А все же интересно: это спиртное или таблетки так повлияли на прежде мягкого и доброго человечка, который практически не стремился к доминантной позиции? И после всего, что произошло и еще только произойдет, Кашин в самом деле посмеет еще утверждать, что это грубая натура Руслана, а не вынужденное, намеренное одиночество, привела его к подобному достаточно жестокому состоянию? — Как же ты завелся. Конечно сохнешь, Кашин, или собираешься врать, что безразличен? Хочешь, я..я еще.. засосы.. покажу? — После данных слов на шее партнера совсем не остается живого места, — Кашин, как никогда раньше, участливо заботится об этом: губами прилепляется к свежим укусам и так сильно сдавливает краснеющую, нежную, пышущую жаром, кожу, что каппиляры лопаются, оставляя после себя синие и фиолетовые пятнышки, а некоторые, чуть более крупные, даже вспыхивают на своеобразных синяках алыми цветочками, брызгая кровью, которая, частично, стекает по накаченной груди, местами собою пачкая изображения летучей мышки и двух звездочек на ключицах, Даниле на лицо. Чем выше вцепившиеся в подбородок пальцы поднимают голову, тем громче дышит Руслан. — П.пожалуйста.. — слабо выстанывает молодой человек и Кашин прижимается носом к его шее, с сухим треском разрывая воротник джерси, желая оголить для себя горячую кожу плеча и верхней грудины, а затем спукается губами ниже к практически нетронутой ключице. Обрывок ткани озабоченно повисает на плече Тушенцова. Руслан закрывает глаза и прижимает сильнее голову Данилы к себе, пока Кашин неистово целует, прикусывает, лижет и даже снова ладонью на пару мгновений сдавливает кровеносные сосуды, организуя для Руслана некое подобие собачьего кайфа. — А что, так много людей тебя отъебало? Настолько без меня было плохо? Также слезно умолял себя метить, как сейчас умоляешь задушить? — наконец хрипит Кашин, размазывая освободившейся ладонью капли крови по своим щекам, — он будто все это время терзался в раздумьях, как выгоднее всего отпарировать предложение. Затем Данила ухмыляется, ведя кончиком языка мокрую дорожку от яремной ямки к правой молочной железе, ощущая, как от леденящего сознание своей необходимостью и правильностью соприкосновения, по коже головы, преимущественно с левой стороны, пробегают стайки мурашек. Джерси подозрительно сминается, тоскливо покачивается, — с каждым Руслановым тиком, с каждым толчком Кашину навстречу (Тушенцов определенно желает вобрать в себя как можно больше грубых ласк) она потихоньку съезжает еще дальше от надплечья, но молодой человек слишком занят, чтобы обратить на это хоть какое-то внимание. — Хотя да, о чем я спрашиваю, ты же присылал мне гс, где буквально кончал, пока на меня смотрел. Я все послушал. А фото? Специально же мне отправил, знал, что заденешь маленькую частичку в душе, которая не утихла. Или по крайней мере надеялся зацепить. Хотел меня вывести на эмоции. Хотел, чтобы я написал. А вот хуй тебе. — Когда язык обводит ареолу молочной железы, Тушенцов вздрагивает, не в силах сдержать навязчивый голосовой тик, а затем дважды кратко дергает головой вправо: мышца на шее защемляется, однако в этот раз Кашин, не отвлекаясь от стимулирования уже нежной бусины — соска, достаточно быстро проникает пальцами Руслану в волосы, ладонями защищая его голову от бесконтрольных синяков, придерживая ее у своей макушки, не позволяя запрокинуться и удариться о стену. Джерси с тела слетает окончательно, останавливаясь где-то около талии, под бедрами, сворачиваясь тканевыми складками. — Тише, тише. Чего раздергался-то? — Данила без особого желания отлипает от подающегося к нему ближе тела, припадая к широкой, поджарой груди Тушенцова лбом, и кое как, в виду того, что рукам тяжело дотянуться, оглаживает вихры на его затылке. — Мне нельзя.. чтобы хорошо.. Тики сразу.. — Руслан тяжело, запыханно вздыхает, пока Кашин мычит в знак понимания и кусает твердый от возбуждения, сухой от отсутствия внимания левый сосок. Тушенцов, ойкнув от неожиданности, затем морщится, и шипит сквозь сжатые зубы: — Да блять, не так больно же. Мог бы и облизать для начала. Данила закатывает глаза, мол: он еще и жалуется; после чего все-таки производит несколько круговых движений языком по бусине, губами мажа по ареоле в возможном диапазоне. — Да-а, а так..ахуенно. Очень.. хорошо, просто.. мажет.. — протяжно, довольно стонет Руслан, упираясь спиной в холодную стену окончательно, чуть сильнее раздвигая ноги. Данила улыбается одними только уголками подсохших губ, но в этот раз по-настоящему, после чего выпрямляется и мягко целует Тушенцова в лоб: в груди совсем давит чувством вины и какой-то даже обиды на самого себя, на свой страх, по причине которого Кашин даже себе не может сейчас признаться в том, что очень по такому чувствительному и трепетному, открытому Руслану скучал, что безумно его любит и хочет поцеловать нежно и бережно. После этого, Даниле кажется, последние перегородки, защищающие от непоправимой ошибки, рухнут, Кашин просто упадет на колени и расплачется от накатившего осознания того, сколько он пережил, от приходящего частицами понимания, что все это время он намеренно бежал от себя и убеждал себя в том, что больше не любит, что больше не хочет. Признать, что все эти мысли — обычный самообман, просто не представлялось возможным. Столько стараний — и все насмарку? — Покажи себя, и сделаю еще приятнее. — Кашин решает продолжать начатое, сохраняет видимость едва не треснувшего минутой назад от щемящих душу нежностей ледяного кокона, шипящей оболочки, в попытках забить себе голову, желая перестать думать. Все это взаимодействие, совершенно не запланированное, точно обернется ужасным скандалом и разладом, но это потом, а сейчас такие прикосновения необходимы, давно скрываемые, казалось бы выжженые чувства — нужны. Так долго все это копилось, малой частью болезненно выливалось ввиде ночных слез и дрочки, и потому сейчас просто необходимо дать этому шквалу адекватный выход, иначе изнутри сожрет, изведет. Главное, не расплакаться, как влюбленный мальчишка. Кашин опускается губами на незадетую кровью и воспаленными укусами родинку под скулой, у начала шеи молодого человека, где нежная кожа тотчас реагирует, посылая в ответ на внешнюю стимуляцию табуны колючих, леденящих мурашек до самых пяток. — Дань..Даня, пожалуйста.. Тушенцов наконец позволяет себе сорваться на слабый стон, потому что окончательно понимает — Кашин не осудит, Кашин сам едва держится: безвольно изогнутое тело Руслана прошибает разрядами тока, стоит ему только пересечься взглядом с мутными, подернутыми похотью темно-синими глазами, зрачки которых выглядят чрезмерно расширенными. — Пожалуйста, что? — низко, намеренно пошло, шепчет Данила: губы его расплываются в какой-то хитрой ухмылке. Тушенцов не отвечает, лишь шумно выдыхает воздух. «Сделай так еще раз, я тебя прошу, кис, пожалуйста, сделай так еще хоть раз.» — единственная мысль, сквозь шум и опустошающий звон посещает голову Тушенцова, стоит Даниле перевести жадный взгляд голубых глаз на полностью обнаженную грудь молодого человека, местами покрытую алеющими засосами, отчего Руслан ощущает, как стыдливо теплеют и ярче краснеют щеки и кончик носа. «Если бы он мог читать мысли, он бы подумал, что я больной.» Кашин смеется, чуть сгибается, и липнет губами к коже Руслана в районе гортани, затем всасывает ее, облизывая языком яремную вену. — Ох, боже мой.. поцелуй.. меня.. пожалуйста.. только в губы.. — Тело Тушенцова вожделенно выгибается в спине до слабого хруста позвонков, пока уста Данилы, отлепившись от красноватого пятнышка на поверхности вены, колючими поцелуями покрывают судорожно подергивающийся кадык, а сам он дергает намотанные на кулак шатеновые волосы чуть назад, не сильно впечатывая Руслана лбом в косяк, начиная уже откровенно вылизывать его вымученную, то и дело заходящуюся в дрожи, как и все тело, шею. Ну вправду, Руслан будто мысли позорные читает! Ну нельзя целовать, как он просит, Данила чувствует — вправду сорвется. Казалось бы куда уж хуже: в крови вещества, однако от них никакого проку: Кашин, весь трясется, как школьник, потому что ему хочется; и это хочется нужно скрыть. Это изнасилование, а не любовь. Руслан должен понять, что не может быть нежности от человека, которого он обманом, без согласия заманил к себе. Кашин медлит, трется о ключицы носом и щекой, чувствуя, как тело под ним изгибается, как по всем сосудам разносится сбивчивое сердцебиение, в большей степени отдающее эховыми шумами в грудь, а руки партнера с позвоночника давно перебрались на плечи, сжимая до слабого треска хлопковую ткань. — Пожалуйста, кис.. Кашин чувствует, как от этой казалось бы совсем крохотной просьбы, сказанной однако столь надрывистым, нуждающимся голосом, сердце делает в глотке резкий кувырок, а одна из рук сама собой поднимается по свежим царапинам, цепляясь за плечо и верхнюю часть спины Руслана, в конце концов пытаясь прижать его к себе ближе. Тушенцов, замечая резкие изменения в Даниной реакции, лепечет: — Кисунь, вкатай меня в асфальт, а после плюнь мне в лицо; а затем подается вперед, мажет губами по подбородку Кашина, а после поднимается чуть выше, льнет к устам, руками переходя на шею, а потом и на щеки молодого человека, оглаживая подушечками пальцев выступающие скулы. «Разве мне жалко просто поцеловать?» — метается Данила в глубине души, пока по виску и груди стекают капельки пота. Лицемер? В кухне становится чрезмерно жарко, от того, что Тушенцов все ближе, дышит шумно, давится воздухом, а былые чувства к нему не утихают, как бы Кашин этого хотел, а лишь с большей силой разгораются, возращают себе былое влияние. «Если я его поцелую, назад дороги уже не будет. Я же не люблю его, зачем поступать как мразь, давать надежду? Я же покину этот дом, как только действие вещества закончится? Я же уйду?» — парирует и одновременно забрасывает провокационными вопросами другой голос, как будто более грубый, жестокий. Тот, с которым Данила жил, когда был еще в полной уверенности, что никто ему в пизду и на хуй не упал, кроме Арины — хорошей, доброй девушки, которая даже понравилась его маме, Светлане, и с которым переступил порог этой чертовой квартиры. Лицемер. Руслан, видя, что Кашин не отвечает взаимностью, отстраняется, пока в глазах скапливаются предательские слезы. «Да что же с ним не так?» — Я не буду сдерживаться, как ты хочешь, я все сделаю, что скажешь, только покажи, что я тебе все еще нужен. Какие-то невидимые тормоза в голове явно срывает, потому что Кашин наконец сжимает руку в волосах Руслана чуть сильнее, справляясь с ее ватностью и слабостью, и направляет ею голову Тушенцова под нужным углом, а после липнет к необходимым искусанным губам Руслана, болезненно и жгуче царапает клыками трещинки на нижней, и, оттягивая ее, врезается языком в его ровные, но местами сточенные зубы, после чего дико проталкивается внутрь, касаясь кончиком каждой язвочки, каждого прикуса на внутренних сторонах щек, осторожно оглаживая их, пытаясь, кажется, завпечатлить рельеф в памяти. Это словно бы и не поцелуй любви, скорее — усточивое указание о подчинении, заявление собственных прав на это тело, продиктованное необходимостью выплеснуть из себя накопившиеся за четыре года частичного воздержания боль и злость. Со стороны Руслана звучит громкий гортанный стон, молодой человек нечетко шепчет слова благодарности, переходя ладонями с небольшим усилием к ушам Данилы, оглаживая область за ушной раковиной, у самого начала роста рыжих волос. Разве можно было позволить себе за семь лет не запомнить, что у Кашина там эрогенная зона? Данила, все так же выцеловывая приоткрытые в рваном вдохе губы, взволнованно сжимает в пальцах обкромсанный, шатеновый локон, чувствуя, что от возбужденного напряжения хочет (и может) совершенно с Руслана джерси сорвать, только бы расцеловать, искусать целиком все его блядское тело. «Уши.. Вот же, сучка. Не забыл.» — вспыхивает искрами вожделения в растекающемся от наслаждения мозге Кашина, потому молодой человек чуть двигает головой, заметно придвигаясь ближе к рукам Тушенцова, в ответ на что Руслан более интенсивно гладит нежную, покрывшуюся мурашками от столь ярой, первичной стимуляции, кожу, выводит на ней незамысловатые узоры, хотя тело его практически не слушается, в горячих руках напротив начинает буквально плавиться: в животе чрезмерно ощутимо разливается предательское тепло и Тушенцов трепетно-мягко прикусывает губу. — Ебать, Руслан, помнишь все-таки. — Кашин едва ощутимо чмокает Тушенцова в губы, будто благодарит, пока тот, хихикнув, касается пальцами, словно неверя, копны рыжих волос. Может ему это все прямо сейчас снится? Или это и вовсе мираж, спроецированный воспаленной от нехватки внимания психикой. — Да все, Русь, можешь трогать, только не дергай сильно, а то губу тебе откушу. Руслан по-настоящему широко улыбается, мгновенно зарываясь пальцами в столь родные волнистые кудри, выцепляя и поглаживая пряди, мягко массируя кожу головы, и, не отрываясь, с надеждой и еще каким-то, невысказанным чувством, глядит в темно-синие глаза жалобно, словно побитый котенок, как будто пытается найти в расширяющейся и сужающейся радужке ответ на миллион вопросов, мгновенно пришедших в голову. — Когда ты так на меня смотришь... издеваешься блять? Я тебя сейчас просто всего исцелую, Русь. Я пиздец как хочу тебя, как в себе, так и на себе. — сипит Данила, оставляя влажный поцелуй на щеке молодого человека, поджимает губы, и отстраняется: покрасневший от удивительного и совершенно неожиданного откровения Тушенцов получает возможность вдохнуть полной грудью, а затем чуть вытягивает руки, чтобы снова дотягиваться до любимых волос. Кашин, сначала чуть медлит, но после, словно окончательно решившись, опускается на колени, даже не задумываясь о сохранности собственных джинс: благо в кухне заботливо постелен красный плотный ковер с бахромой, значит коленные чашечки не будут болеть так сильно. Руслан, ожидающий совершенно всего, а в частности безжалостной, или теперь уже нежной ебли, вопросительно выгибает соколиные брови, на мгновение, кажется, теряя дар речи. — А что ты?.. Руслан прокашливается, поджимает обветрившиеся губы и слабо облизывает их, когда Кашин, чуть пошатываясь, хватается крепко за его бедра и чуть разводит их, устраиваясь между, проползая пальцами под резинку тонких, сужающихся к низу джинсов, ногтями скребясь по вымытой коже, местами чересчур шлифованной от нанесенной краски (татушек). — Расслабься. — Данила поднимает насмешливый, совсем черный от нахлынувшего возбуждения взгляд наверх. — Твои вещества хорошо работают, я еду крышей сейчас, когда смотрю на тебя, однако не волнуйся, ничего плохого пока я не сделаю, остыл. Да и самому больно. Тушенцов слабо дергается, Кашин ожидаемо нащупывает ключи в кармане его джинсов и на мгновение останавливается, не сводя с отвлекшегося Руслана взгляд, однако затем без задней мысли стягивает предмет одежды Тушенцову до колен, не отвлекаясь на слабое позвякивание. Боксеры оказываются в том же месте спустя секунду, Руслан уже от накатывающего плавными волнами наслаждения закусывает губу, его колени пробирает мелкая локализированная мелкая дрожь, а дыхание учащается столь резко, что молодой человек едва не давится воздухом. Данила улыбается, разрывает джерси окончательно, — ее остатки, словно ненужные тряпки, падают на пол, — после чего прилепляется губами к напряженным мышцам внизу живота молодого человека, едва дотрагиваясь ладонями до нежной, постепенно покрывающейся мурашками кожи в районе оголенных Руслановых бедер. Пальцы двигаются внутрь, оставляя приятный холодок на теплых ляжках, а горячее, сбивчивое дыхание щекочет пространство вокруг татуровки с бабочками; язык же проходится от одного рваного крыла к другому, лишь изредка опускаясь до тазовой косточки: от предчувствия у Тушенцова начинает кружиться голова. — Кис..ммм.. б..блять.. — Тушенцов всхлипывает шепотом, пока Данила, хорошо смочив слюной ладонь (знает же, как насухую больно), оглаживает вставший орган, сначала только по очертаниям всей длины, не отмечая деталей, не задерживаясь на головке или основании. — Я помню, что, когда ты мне дрочил себе в гс, ты стонал громче. Покажи мне все свои умения. — Данила насмешливо оскаливается, — Руслан даже начинает переживать за сохранность своего органа, — но, верно в самом деле успокоившись, (уверился, что виагра проникла в самую подкорку мозга и сделать с этим пока ничего нельзя или искренне захотел отсосать как в старые-добрые?), предварительно расслабив горло, лишь берет краснеющую головку члена, которая истекает вязкой смазкой, в рот, посасывая, вдруг нечаянно задевая ее зубами. Уже сильно отвык сосать. — Киса-а, не царапайся. А то я..и кончить могу. — Кашин усмехается, и виновато мажет по уретре языком, ощущая на нем солоноватый привкус предэякулята, а рукой обхватывает напряженный ствол, чуть ниже собственного подбородка. Проведя влажными пальцами вниз—вверх, молодой человек, сладко причмокивая, перестает губами обжимать головку, вследствие чего член, болезненно напрягается от соприкосновения с холодным, разреженным воздухом и мажет белесой смазкой по оголенному низу живота Руслана. — Дань..ну куда, бля, я тебя.. прошу.. Так же начал.. хорошо.. — Щеки Тушенцова, кажется, окончательно воспламеняются и без остатка сгорают со всем его ничтожным телом, стоит Руслану только задержаться карими глазами на ниточке слюны, протянувшейся от языка Данилы к окончательно вставшему органу, подергивающемуся в паре сантиметров от его лица. Тушенцов ощутимо сглатывает и кусает совершенно припухшую, кровоточащую губу в исступлении, осторожно зарываясь пальцами в рыжие волосы, чуть взъерошивая их. — Плохо просишь. — Кашин, снова вернувшись к своему занятию, проговаривает эту пошлость немного невнятно, ибо шепелявить заставляет упертый в собственную щеку член: Данила как бы втягивает его щеками, создавая вакуум, и обводит языком головку по шершавой поверхности, чувствуя, как внизу живота тянет приятной болью, хочется на мгновение просто лечь и уснуть, не двигаться. И еще, чтобы кто-то (Руслан) крепко обнял. — Пожалуйста..Дань.. я безумно скучал, ты..ты помнишь же.. блять, я вообще.. свихнутый. От тебя. По тебе. — лепечет медленно, от осознания, что до нервного заикания рукой подать — так сильно подскочил в моменте пульс, аж черные круги перед глазами появились, — зато достаточно четко Руслан. Кашин рукой помогает себе и немного увеличивает темп, ощущая, как тело, стоящее перед ним, опирающееся все более обессиленными руками на шероховатые неровности стены, начинает по-настоящему трястись — и от прилепившегося к шее тика, (отчего мышца в который уже раз защемляется, дергается, насильно запрокидывая голову Тушенцова, останавливая его затылок аккурат у большой красивой ромашки на бумажных обоях) и от столь долгого воздержания. — Еще, давай.. Я..ебать.. даже если ты бы.. не здесь.. я бы кончил.. хоть сейчас.. Просто.. смотреть.. блять, блять, Дань.. как хорошо.. — И до такого невменоза Руслана довели его язык и руки, даже не хуй, подумать только, — Данила мыслям даже слабо улыбается, ощущая, как внутри желудка, или где-то в этой области органы делают мощный кульбит, пробираясь по конечностям мурашками до самого темечка. — Как ты правильно.. здесь.. меня мажет, Даня-я! х-хах~. Член в джинсах от сиплого возгласа и шумного выдоха напротив, призывно дергается, но Кашин уверенно решает продолжать и дальше его пока игнорировать, как будто этому органу здесь и сейчас просто нет места и не хватит внимания. Тушенцов резко вздыхает и всхлипывает, когда Данила, скорее уже к собственному удивлению, прикрывает глаза, расслабляя горло и, хотя никто его не просит, чуть наклоняет голову: головка члена упирается в глотку, которая начинает, от попыток Кашина подавить рвотный рефлекс, ожидаемо приятно сокращаться, проезжаясь стимулирующей влажностью по нежной плоти. — Ах! Дань..~ Вот так, вот...в..в.от.. Мх~ блять!.. А-ах! — растягивает стон Руслан, запрокидывая голову, тяжело дыша, Данила засматривается на перекатывающиеся судорожно мышцы под тонкой кожей его шеи. — Продолжай, продолжай. Как хорошо.. с тобой.. — Тушенцов благодарно взвывает, — и Кашину не составляет труда различить в этом ломающемся тоне умоляющие нотки, — из его глаз даже в моменте брызжут слезы от избыточных нейронных выделений дофамина в мозгу, между пальцев он мягко перебирает чуть спутавшиеся рыжие пряди и выстанывает сдавленно: — Родной мой, я так тебя люблю..боже, ты бы знал. Кашин, не будь в его рту члена, наверняка с радостью стиснул бы сейчас зубы, ибо молодой человек все лучше чувствует, как возбуждение, проявившееся слабым покалыванием в нижних конечностях еще во время умывания, теперь полыхает внизу живота, — в частности в области органа, плохо прикрытого джинсовой тканью, — и после каждого стона Руслана ситуация становится только хуже. Его голос возбуждает, как и прежде с легкостью лишает остаточного рассудка. — Направляй..давай. — прерываясь на шумный вдох, хрипит Данила, глотая вязкую слюну вперемешку с желеобразной смазкой, и довольно медленно размазывает по стволу члена шершавой ладонью эякулят, отводя глаза куда-то Тушенцову на истисканное ногтями и подушечками пальцев бедро, чтобы немного отвлечься от самого себя и от сумашедшего стука сердца, разбивающего об горло собственные контуры. — Киса, кис.. мх~ блять! Потрогай.. меня-ах~.. вот тут.. исцарапай.. вырви куски плоти, везде оставь часть себя: запах, руки, губы.. Я хочу, чтобы ты..весь был.. во мне, чтобы я был твоим.. ты моим.. Смотри, лапай, рви, души.. Я без тебя.. жить не хочу. — Руслан, покашливая, чтобы оттянуть голосовые тики, механически теребит волоски, будто очередной плечевой нерв защемился, а затем, чуть выдохнув, подуспокоившись, слегка наматывает рыжие волосы на свой кулак и немного притягивает Кашина к себе, погружая член в его рот полностью: в этот момент глаза Тушенцова закатываются до белков, пронизанных насквозь кровавыми каппилярами, а колени начинают дрожать еще сильнее: совершенно не понятно как они еще не подкосились и умудряются держать своего владельца на весу, пусть и прилипнув, в бессилии, к стене. — Все также.. невъебенно сосешь.. Не растерял свое.. — кое-как пытается выеживаться Руслан, однако Данила пускает горловыми стонами пульсации по взбухшим венкам на его члене, и тело Тушенцова в мгновение расслабляется и тут же натягивается, будто струна, до невозможности твердеет — эти ласки, в полном безумии, выбивают из легких последний, и без того сжатый, не насыщенный воздух, и кружат голову получше любого снюса. — А вот нехуй выпендриваться. Ты ж здесь как телка от удовольствия хнычешь, еще не я. Кашин ухмыляется с членом во рту: и правда, соскучился, не по сексу, а скорее по этим вот слезящимся карим глазам, которые выдают, как тонет в наслаждении их обладатель, как ему хочется все больше и больше. Данила чуть ослабляет свою хватку на Руслановых бедрах, отмечая, что уже настоящие, глубокие, налитые кровью синяки оставил там. Все-таки, как бы Кашин не отпирался, больше нравится ему, когда Тушенцову приятно, а не больно. Данила снова втягивает щеки и языком теребит, оглаживает раскрывшуюся часть уретры, отчего с нее начинает совсем сильно сочиться предэякулят, а затем, вбирая глубже, переходит на ствол органа, ощущая, как предельно-возбужденно вздулись багровые венки, как головка, едва появляющаяся и тут же исчезающая где-то внутри сжатых губ, набухла и подергивается. Руслан же не справляется с собственным дыханием, давится слюной видя под собою человека, который еще десять минут назад жаждал его убить, а теперь стоит перед ним на коленях, с растрепавшимися волосами, капельками пота на лбу и блестящей беловатой, естественной смазкой на припухших, красных губах. Кажется еще чуть-чуть и Тушенцов кончит не столько от стимуляций, сколько от эстетического экстаза. Кашин смотрится здесь слишком правильно, но еще лучше он выглядел бы внутри Руслана, вдавливая его своим весом в кровать, наваливаясь, с каждым толчком все сильнее стимулируя хуем простату.. Через пару минут, Руслан, чувствуя, как из-за учащенного сердцебиения, находит новый тик, убирает из волос Кашина руку: пальцы в воздухе сжимаются в кулак с такой силой, что хрустят хрящики. Улыбается слабо. Не хочет сделать ненароком больно. — Кис.. я сейчас.. уже.. — Руслан заикается, прокусывая казалось бы и так совершенно забитую нижнюю губу, неосознанно, рывком подаваясь бедрами вперед, но, явно сдерживая себя, чтобы Данила успел отстраниться, если, за четыре года, в его восприятии что либо поменялось. — Я к..к..к..сука. — у Тушенцова резко дергается глаз и прилежащие к нижнему веку мышцы, а пальцы на ногах поджимаются. — Давай, кончи мне в рот, Русь. И в глаза мне смотри. — Кашин совершенно серьезен, он на мгновение выпускает изо рта изнывающую, текущую головку органа, поднимает на, кажется совсем выпавшего из реальности от такого смелого заявления, Тушенцова подернутый похотью взгляд, и улыбается вожделенно, вбирая член полностью в рот, обволакивая натянутую кожу слюной. — Данечка.. — Руслан простанывает осиплым голосом родное имя и, в самом деле подчинившись, не отводит взгляда, до тех пор, пока не кончает, слишком ярко, слишком бешено, бурно. Тут уж сил не остается, все тело буквально обмякает, расползается по стене, глаза закатываются, руки начинают судорожно дергаться, — Кашин, проглотив сперму, поднимается с затекших, покрасневших местами колен, и подхватывает Тушенцова под плечи, помогая ему одеть боксеры, затем джинсы, и обхватить себя ногами за талию, выцеловывая его ослабшую от недавнего тика шею. — Давай, я отнесу..тебя на кровать. — начав громко, Данила вдруг мешкается: фраза полностью проявляется в голове, не оставляя иных мыслей кроме: он ощутит заботу, он поверит и снова утонет; потому молодой человек, по собственному желанию, переходит на шепот, крепко держа от наслаждения вовсе почти потерявшего сознание Руслана за спину, как бы обнимая его. Кашин выносит партнера из кухни, и укладывает на кровать в соседней комнате, только Тушенцов ноги не расцепляет: Данила вынужденно оказывается на Руслане, удерживая себя руками над изголовьем, чтобы совсем не упасть, не придавить нечаянно Тушенцова собой. — Русь, пусти. — Кашин небрежно выпутывается из объятий Тушенцова, встает, отряхивая свою бежевую футболку, после чего выходит из комнаты, не бросив на тяжело дышущего от сильного оргазма Тушенцова и взгляда. Звучит щелчок — это закрывается дверь в ванную. Руслан растягивается на кровати, а после резко дергается, сжимаясь, скукоживаясь в позу эмбриона, обнимая свои колени руками. Молодой человек, несмотря на пережитый первый за долгое время воздержания качественный минет, чувствует себя не лучше, чем пущенная по кругу двадцатью грязными мужиками порноактриса: потасканным, использованным, словно не ему отсосали, а он был вынужден слизывать с пола сперму Кашина, пока Данила дубасил его ногами по бокам, выбивая остатки ребер, канцелярским ножиком вырезая на ягодицах: моя шлюха. Молодой человек понимает, зачем Кашин пошел в ванную — ощущал ведь еще во время отсоса, как Данилу от возбуждения трясло, а потом обнял ногами специально, потирался задницей, пытаясь показать, что очень хочет отплатить натурой за минет, — и это ранит сильнее всего. Кашин, по какой бы то ни было причине, не хочет доверять Руслану свое удовлетворение. И ведь Тушенцов не зависим от секса, ему есть за что любить, о чем поговорить, да ему комфортно будет даже и рядом полежать, и если бы Данила объяснился, — пусть и ушел бы в итоге дрочить в одиночку, — сказал бы, что, например, после перенесенного курса антидепрессантов, от частого курения у него развилась импотенция и он Тушенцова стесняется, или же сказал бы, что сейчас еще не готов ебаться, хочет снять напряжение, а потом, через пару дней, допустим, еще встретиться и на чистую, свежую голову в более романтической обстановке качественно поебаться, то Руслан даже не стал бы переживать по этому поводу, однако теперь.. Тушенцов терзает себя самоедскими, ненавистными мыслями, ощущая, как одна за другой по его щекам стекают соленые слезы. «Он не хочет меня. Или просто стесняется? Или я вообще ему показался нуждающимся и он мне из жалости отсосал? А может он и не хотел этого делать? Может уверил себя в какой-то ерунде, заставил, принудил, а теперь стоит там и рот вымывает с мылом? Не так я видел наш разговор, не надо было мне врать. Пусть Даня разбил бы мне лицо и свалил, зато не произошло бы всего этого дерьма, из которого придется еще искать выход; мне не было бы так стыдно за собственное тело, за несдержанность, за вылетевшие слова, за эту слабость — оргазм перед бывшим, слезы, любовь.» Тушенцов стискивает зубы, судорожно втягивая воздух носом, едва не давясь слезами из-за сжавшегося с металлическим привкусом горла, и утыкается головой в подушку, ногтями царапая до белесых полос руку, плечо, живот — до чего может достать. «Ненавижу себя, свои чувства блядские, может Кашин и был прав, что не правильно это все? Я же генетический урод, моральное чмо, по всем справкам, что синдром мой ебучий, что здоровье: лактозу не переношу, эпилепсия, блять, от матери. Я — просто генетический сбой, неправильный кусочек в общей матрице мирового человечества.» — Руслан всхлипывает громче, но успешно затыкает себе рот подушкой, чувствуя только, как от нехватки воздуха перед глазами рябит, черные круги утягивают куда-то в самое подсознание, под кору лобных, височных долей черепа. Приходится чуть приподнять голову, когда становится понятно, что из ушей и глаз от напряжения (сдерживаемые эмоции не хило давят на все тело) просто вот-вот потечет кровь. «Я — генетическая ошибка. Потому то и к девушкам меня не тянет. Мне нужно было еще в детстве умереть, когда не было страха, теперь же, увы, мне есть что терять. А моей матери — не с кем остаться. Теперь она не успеет родить нормального ребенка от здорового мужчины, не сможет воспитать его в атмосфере любви и заботы. У матери остался лишь мутант, вроде меня, и больное сердце.» Слезы стекают по щекам, докатываясь до самого подбородка и шлепаясь куда-то в смятую простынь, а молодой человек только и находит силы на то, чтобы прикрыть ладонью красные глаза: хотя бы этого позора Кашин увидеть не должен. Данила в этот момент уже, запрокинув голову, тяжело дышит, делая последние резкие движения влажной ладонью по скользкой плоти: долго доводить себя не пришлось, член был на грани еще по приходе в ванную — Тушенцов хорошо постарался: так сладко стонал своим ангельским голоском, что Даниле в один момент показалось, будто даже когда они ебались, никому из них не было так хорошо, как Руслану сейчас, от простого, казалось бы, минета, к тому же определенно выполненного на любительском уровне. А потом Тушенцов еще и на хуе ерзал, по-блядски притираясь, губу кусая, отводя глаза, пока Кашин нес его до постели. Данила сам не знает как сдержался, чтобы не бросится на это разнеженное, чувствительное тело и не порвать его нахуй: видимо остатки моральных принципов в голове Кашина перевесили низменные, плотские желания. Данила очень хочет, хотел давно, сильно, долго, но отдает себе отчет, что сам находится под веществами, а потому контролировать себя не сможет — это подтвердила и разорванная джерси и очень глубокий самый первый укус на шее Руслана, на месте сомнительного пятнышка, которое Тушенцов окрестил чужим засосом. Кашин просто не может себе позволить вот так опрометчиво поступить: ладно еще минет, он безвреден, но чтобы ебаться? В таком состоянии? Небезопасно, причем для обоих. Если Руслану очень хочется, пусть подождет пару дней, быть может Кашин решит приехать еще? «Приехать..? Приехать.» — мысли путаются, член в руке дергается: Данила, представляя как бледная спина прогибается под ним, выставляя напоказ упругие, розовые ягодицы, которые можно шлепнуть, оставив свою красную отметину, а осипший Русланов голос на последнем издыхании сломанно выстанывает: — Данечка, боже-е, глубже, быстрее, умоляю, я уже почти..; стонет чуть громче обычного, делает бедрами резкое движение вперед, словно в самом деле вбивается в подчиненное тело, пока язык, едва шевелясь, живя, кажется, своей жизнью, выдает предательское: — Руслан, сучка.. Трахнул бы тебя прямо сейчас. Телефон в кармане слабо вибрирует, уведомляя о новом сообщении. Кашину не хватает сил, чтобы в голове воспротивиться резко накатившему желанию приехать еще раз и хорошенько так Тушенцова оттрахать, он кончает себе в ладонь и шумно выдыхает практически весь воздух из легких. Казалось бы, может ли хотя бы до оргазма довести обычная дрочка? Но, из-за нахождения Руслана буквально в нескольких метрах, из-за его вкуса на языке, во рту, из-за воображения, подбрасывающего картинки с взмыленным, изможденным Тушенцовым в коленно-локтевой и с Даниным членом глубоко в его заднице, Кашина накрывает так, что аж подкашиваются колени: молодой человек едва успевает чистой рукой ухватиться за раковину, медленно сползая на пол. Как будто малолетка пятнадцати лет, ей богу. Руслан, стирая с щек и шеи мокрые дорожки, отливающие в свете лапмы стеклянным светом, слезает с кровати, и, не удосужившись утеплиться, открывает на микро-проветривание окно в комнате, после чего вынимает из лежащей на виду, на подоконнике, начатой пачки Chapman Red одну сигарету, и прикусывает фильтр зубами, нашаривая где-то рядом зажигалку. Молодой человек поджигает фитиль, прикрывая его ладонью, чтобы огонь лучше схватился, после чего втягивает ртом воздух, стоит только кончику сигареты вспыхнуть, и, пропихнув его прежде в легкие, выдыхает сизый дым в это самое оконное отверстие. Кашин наконец поднимается, застегивает ширинку, обмывает в холодной воде прежде руки, а затем и свое красное, потное лицо, после чего вытаскивает айфон из кармана. На экране блокировки высвечивается приоритетное уведомление. Приложение Telegram. Крошка-малышка. Данюш, все в порядке? Я звонила тебе, а ты не берешь трубку, говорят, абонент вне сети. Напиши мне, пожалуйста, как сможешь, я немного переживаю. У тебя же участились эти приступы, мало ли, как ты себя там чувствуешь. Передавай от меня Илье привет. Люблю. Кашин колупает нервно уголок разбитого защитного стекла, роняя на кафель стеклянную крошку, перечитывая несколько раз последнее слово. Люблю. Данила вспоминает, что, когда он стоял на коленях перед Русланом, телефон, переведенный в режим без звука, в кармане вибрировал. Как раз, видимо, Арина звонила. Лю-б-лю. А Данила в этот момент без особого отвращения, скорее даже в полурасслабленном состоянии, глотал сперму бывшего, смешанную со слюной. Молодой человек на мгновение задерживает палец над иконкой приложения, но лишь качает головой, и, не отметив сообщение как прочитанное, блокирует телефон. Потом ответит, Арина подождет. Сначала нужно разобраться с Тушенцовым. (а я люблю?) Кашин выходит из ванной комнаты, ощущая, как приятными уколами по охлажденным конечностям пробегает прохладный воздух, струящийся, кажется, из спальни. Данила заходит внутрь, Руслан, затянувшись вишневым, химозным дымом, оборачивается, пустыми, выплаканными глазами смотря поверх Кашина. — Ну что, сбросил обременительную тяжесть? — спустя наверное минуту давящего молчания, выдает Тушенцов, сбрасывая с кончика сигареты пепел на улицу. — Руслан. Я вообще здесь быть не должен. — Данила качает головой, садясь сначала на краешек кровати, а затем и на середину: молодой человек, потянувшись со слабым хрустом в позвонках, ложится на простынь, подтягивая подушку под голову. — Чего ты начинаешь? Руслан хмыкает, сжимая зубами фильтр, морщась практически сразу: из раскушенной бумаги табак попадает на язык, провоцируя своим распадом рецепторы горечи. — Значит не хочешь со мной спать. Я понял. Ну ничего, теперь уж точно, до тех пор, пока все произошедшее за эти четыре года мы не обсудим, ты отсюда не уйдешь. — Тушенцов скалит зубы, голова снова резко дергается и щека проезжается по пласмассовому косяку подоконника: по прохождении тика Руслан остается без части кожи, область скуловой кости начинает слабо кровоточить. — Иначе через пять минут аудио и видео запись, подтверждающие мое изнасилование восходящей звездой русского рэпа, окажутся в отделении полиции.