Запутанное решение

На мгновение в спальне повисает гнетущая тишина. Затем ее прорезает скептическое мычание: Кашин презрительно изгибает бровь. Ему не послышалось? Руслан Тушенцов, — сталкер, лгун, убийца, биполярщик, да просто натуральный придурок, насильно затащивший его в свою квартиру и споивший возбуждающей отравой, — угрожает ему — Даниле, полицией, так еще и за что? За изнасилование! Руслан. За изнасилование. Видано ли такое вообще? Да быстрее бы лунное затмение наступило внепланово и вовсе вселенные схлопнулись, чем Тушенцову бы, со всеми вытекающими обстоятельствами, поверила полиция. «Он вообще понимает о чем говорит?!» — невысказанный внутренний вопрос повисает в замкнутом пространстве грузом, раздирая между собой и без того неплотно сцепленные атомы кислорода. — Что ты за бред несешь? Какая полиция? Какая запись? Тебе мозги от тикозной тряски совсем отшибло, или в чем дело? — Данила огрызается, подтягивает под голову пуховую подушку, расправляя руки, и поудобнее закидывает ногу на колено. Руслан сдавленно улыбается, стискивая между собой пальцы до неприятной боли: щека продолжает кровить, алые струйки медленно стекают по белесой коже, пачкая собой грудь молодого человека и, в конце концов, темно-коричневый ворсистый ковер. Помятые губы поджимаются в извилистую, едва заметную, кривую линию. — Запись, Кашин, видео-запись. Вон в том углу, — Тушенцов указывает рукой вправо, куда-то под потолок, где едва заметно мигает красная лампочка, — установлена камера: они развешены по всей квартире, и, сразу расстрою тебя, одна есть даже в туалетной комнате. — Руслан подсаживается на край кровати, с гадким удовольствием отмечая, как напрягается все тело Кашина, в особенности подверженные невралгическим тикам руки и стопы, после лицезрения подтверждения ранее обозначенного фактора наблюдения. — Пишут картинку и звук они на постоянной основе, — Тушенцов облизывает слизистую оболочку губы, ощущая на языке слабый металлический привкус, теребя пальцами тонкую ткань боксер, и после накидывает на колени и бедра край бело-сизой простыни, чтобы меньше мерзнуть. — потому что концертный менеджер Анна вынуждена мониторить мое состояние: около четырех раз кряду за этот месяц у меня случались приступы, — лишь чудом удавалось доползти до телефона и набрать скорую, — поэтому, теперь, в случае подозрительной пропажи активности она проверяет камеры и, если необходимо, вызывает врачей на мой адрес. Так что на пленку временного архива только что было запечатлено целиком и полностью твое преступление. — Руслан покашливает и поднимает ладони, чуть совмещая пальцы, в попытках прояснить для Кашина сложившуюся ситуацию, еще и используя жестикуляцию. — Согласия на минет, к слову, я не давал, а мои стоны и просьбы ничего не значат для правоохранительных органов, важно наличие факта изначального принуждения: в твоих действиях оно проглядывается, один только твой первый укус до крови показал, что ты пытаешься заставить меня замолчать, поддаться, хочешь запугать меня. — Тушенцов обводит пальцем фиолетовый, взбухший от застоявшейся под слоем эпидермиса крови, полусиняк — полузасос, окончательно обредший свое правильное место на расцарапанной, закусанной шее, а затем стискивает болезненно зубы: в самом деле, кажется там буквально сгрызен далеко не тонкий слой кожи! Неужели наступит момент, когда Данила и вовсе разъярится настолько, что просто сожрет его, заживо? — И не забывай, ты по сути самовольно, а ко всему прочему и в насильственной форме совершил акт орального мужеложства. За такое, Кашин, по голове не гладят, даже если есть знакомства, а ты, как я знаю, не шибко можешь похвастаться подобными привилегиями в каком бы то ни было участке. Потому-то, если мы не поговорим прямо сейчас откровенно и спокойно, эта самая запись, быстренько войдет в оборот и окажется на столе Следственного комитета. Поверь, последствия тебе не понравятся. Это я тебе обещаю. Данила сводит к переносице рыжие брови, подтягиваясь на кровати, чтобы оказаться в сидячем положении, преследуя при этом две цели: отодвинуться подальше от начинающего знатно раздражать своей напыщенной уверенностью Руслана и придать своей фигуре уверенное положение в пространстве. — Какое еще преступление?! — Данила лишь взмахивает руками, вздыхая тяжело: ему правда нужно это объяснять? — Ты понимаешь, что ты меня сюда насильно и обманом сам притащил, ты... да ты подмешал вещества в алкашку, поэтому я и сорвался! — голос звенит и вдруг надрывается, словно тонюсенькая струна, а опосля проявляется противное сипение, потому что голосовые связки, слишком долго находившиеся в неопределенном состоянии спокойствия, определенно испытали чрезмерное напряжение, ведь никогда прежде их не использовали столь долго. — Ты этого так ждал, так хотел, что теперь-то тебя в произошедшем не устраивает? Ебанный биполярщик. — Кашин собирает слюну во рту, наверняка желая плюнуть в Тушенцова, но сдерживается, скашивая глаза в сторону камеры. Нет уж, теперь ему нельзя совершать неопределенные поступки, которые могут задеть честь и достоинство, иначе у Руслана может появиться преимущество, а Даниле явно такого счастья не нужно. Выйгрыш этого дела должен остаться за ним. Молодой человек медленно выдыхает, сцепляя пальцы рук, прижимая их поближе к пылающей от ярости груди. Руслан только посмеивается, подвигаясь к Даниле ближе, пока из-за нашедшего тика его левое веко судорожно дергается, а вена на виске вздувается довольно сильно. Кажется, нужно закрыть окно: от прохлады ладони и щеки покрываются едва заметными капельками холодного пота, но так тяжело подняться, так хочется лечь и не слышать ничего, и только одно желание пульсирует в уставшем мозгу: чтобы Данила закрыл свой рот и отсюда побыстрее убрался, пусть даже не узнав никогда абсолютно всей правды, если он не хочет слушать, не хочет видеть, для чего Руслану насиловать себя который уже час, изгаляться? — Ты беги жаловаться, беги, желательно сейчас, пока я еще здесь, пока следы виагры еще не испарились с моей одежды и не вышли естественным путем из моей крови. Это как снятие побоев — я получу справочки и буду совершенно чист, в отличие от тебя. И главное не пугайся, не обрезай запись на моменте, где ты признаешься, что намеренно споил меня отравой, которая вызывает эффект возбуждения. Изучив подобное откровение, тебе любой специалист скажет, что это принуждение уже с твоей стороны, и насильник — ты, а не я. — Данила, совершенно не ощущает дуновения прохладного воздуха, напротив, тяжело дышит, прикладывая к горячему лбу не менее теплую ладонь. Молодой человек пытается понять: в комнате так жарко из-за злости, скопившейся в крови обоих участников невольного диалога, или из-за накатывающего волнами возбуждения. «Как же он заебал. Заткнуть бы его чем-то, чтобы взвыл, чтобы рыдал, умолял о пощаде.» Голос одурманенного разума льстиво подсказывает: «Хуем заткнуть, а то расслабился сильно, выпендривается.» Данила хихикает, обнажая в гаденькой улыбочке небольшие клыки, которые горделиво оставили на шее и груди Руслана сукровичные, размазанные отпечатки. «А потом выебать резко, грубо, до крови, чтобы ходить неделю не мог, сука.» Щеки пышат жаром, грудь резво вздымается — Руслан не может не заметить, — потому Кашин закрывает глаза руками, позволяя себе лишь сдержанно прокашляться, прочистить горло: нет больше сил видеть это наглое, противное лицо напротив, кажется, что вот-вот ток потечет по венам и уже абсолютно любое слово, сорвавшееся с прокусанных, мягких губ Тушенцова, доведет если не до оргазма, то до повторного срыва уж точно. — Ты же этого ждал, этого хотел, так что теперь тебя в произошедшем еще не устраивает? — хрипит Кашин, промаргиваясь, а затем щипает себя за мочки ушей, в попытках успокоится. Руслан, не дослушав, расплывается в какой-то чересчур довольной улыбочке, после чего поднимается с теплой кровати и, дернувшись всем телом от резко нахлынувшего ветряными порывами холода, уходит, кажется в кухню. Данила шумно выдыхает, запрокидывая голову на деревянное изголовье, а затем из его горла вырывается хриплый, достаточно резкий смех. Ушла причина и дышать стало легче, прохлада заструилась по телу, расслабляя стиснутые конечности. — Зассал, Руслан, как обычно. Нечего тебе мне предъявить, не так ли? Раньше нужно было думать, когда план свой наиглупейший составлял, как и на чем ловить меня станешь. Кашин опускает голову и удивленно вскидывает брови: Тушенцов, до сих пор не одевшись нормально, стоит перед ним с совершенно сумасшедшим выражением искаженного от собственной уверенности лица, неприятно скребя ногтями по выпуклому стеклу. — Данечка, котик мой, ты только не расплачься. Ты ведь не любишь ошибаться. Мне жаль. — Руслан сверх меры оскаливается, поднося к губам горлышко полупустой бутылки, после чего делает несколько небольших глотков коньяка. Кашин качает головой, откидываясь на подушку с напускным спокойствием, и медленно ведет по губе языком. Тушенцов хорошо выглядит сейчас, а если еще представить на месте бутылки член.. «Ему бы еще вылить все это на язык, а потом в глотку, струей плотной, словно сперму. Будет задыхаться, плакать, глотать и наконец завалит ебало.» — сам с собой мысленно, молчаливо соглашается Данила, прокашливаясь, мотая головой, чтобы отогнать навязчивые, чрезмерно реалистичные видения. — Да ты совсем что ли свихнулся? Давай я тебе скорую вызову, может тебя так размазало от столь желанного секса, что ты даже контролировать себя не способен? Несвязные речи, нелогичные действия, Руслан, очнись, что с тобой? Или ты думаешь, быть может, что если и у тебя найдут вещество, то это не будет считаться принуждением? Да ведь и на записи видно будет, что ты принял его позже. Придурок, ты снова что-то не доглядел и сделал лишь хуже. Данила удовлетворенно хихикает, пока Тушенцов осторожно отставляет бутылку на подоконник и садится обратно на край кровати, поджимая ноги под себя, поправляя немного спавшую на глаза, жесткую челку. — Только не бросайся на меня, второго раза без затуманивающей разум виагры я не осилю. Ты слишком мне противен. — Кашин демонстративно отодвигается назад, — спиной в подушки, — закрывая руками грудь, словно пытается защитить самое дорогое — свое сердце — от бешенно оскалившейся собаки.

Проходит минута. Две.

Руслан спокойно сидит на койке: его лицо приобретает более здоровый розоватый оттенок, только ногти неосознанно обдирают кожу вокруг пальцев. Назойливая привычка. Данила, устав ждать, в непонимании изгибает одну бровь, потирая переносицу: он внимательно цепляется взглядом за каждый вдох, за каждое дерганное движение пальцем или мышцей лица, однако Тушенцов все еще не изъявляет желания свесить язык на плечо и броситься прямо на его член. — Что такое, Кашин? Не понимаешь, почему я не бегу в ванную? Почему не рву на тебе одежду? Почему не бросаюсь пихать в себя пальцы? — Руслан посмеивается, переминаясь, поудобнее садясь на кровати, немного меняя положение затекших ног. — Мне неимоверно, просто до безумия жаль огорчать тебя, но видимо придется. По-хорошему говорить ты не хочешь, до сих пор предпочитаешь отмахиваться от правды, тогда я ткну тебя в нее носом, больно, без прелюдий и нежности. — голос напрягается, начинает дребезжать, звенеть; в глазах загорается огонь, но не пошлый, не желанный, а болезненный, ненавистный. — Ты ахуеешь, кис, осознав в полной мере то, что так долго пытался не замечать твой мозг. — Тушенцов злостно рыкает, заламывая собственные истерзанные, ободранные пальцы. — Слушай, главное, внимательно. Никакой виагры в помине не было в алкоголе. Ты вспомни, как приятно на пальцах во время вскрытия хрустела стеклянная крышечка, вспомни, как пенился напиток, в стеклянно-чистой рюмке. И постарайся еще припомнить там остатки порошка. Получается? — глаза горят уже настоящей яростью, оболочка карего теряется в промерзлой черноте разбухшего зрачка. Данила молча отводит взгляд в сторону, продолжая тихо дышать. В голове не укладывается ни одна мысль. «Но меня ведь тошнило. И мушки? Разве они померещились мне? А то адское возбуждение, прилив дьявольской силы, в рвении которой я искусал Руслана до крови.. Откуда оно? А сейчас.. Пять минут назад я, с удовольствием, представлял его со своим членом во рту, буквально; я думал, быть может порошок еще действует, быть может мне необходима очередная разрядка, чтобы легче стало дышать. Что за бред он несет в который уже раз?» — Данечка, чего, приуныл уже? Слишком рано. — довольно хихикает Тушенцов, прикрыв рот рукой, а затем, смахнув испарину со лба, придвигается ближе, на мгновение замолкает, прерываясь на шумный вздох, перемешанный с тихим матом. Пальцы сжимаются с силой, разрывая простынь, впиваясь в матрас. — Ебучие…тики.. блять.. — голова наклоняется в сторону, рывком падая на плечо, защемляя шею и вслед возвращаясь на место, только с уголка рта вытекает толчком розоватая струйка слюны: в который раз лопнула язва на внутренней стороне щеки. — Но мы, кажется, отвлеклись от главного. — Язык достаточно резво слизывает отпечатки, оставленные тиком, с лица. — Так вот. Заметил? Никаких изменений: лицо свежее, сознание ясное. Все просто объясняется. Тебя, Кашин, наебали. — Руслан на мгновение делает паузу, особенно вкрадчиво вглядываясь в расширенные, судорожно бегающие по стенам, обитым фреско-образными ромашками и листочками, голубые глаза напротив, словно пытаясь удостовериться в том, что их обладатель хоть немного воспринимает выуженную из потайных углов реальности страшную информацию, а не ушел в себя, по привычке. — Как бы, по-твоему, я мог что-то добавить в коньяк, если я знаю, что камеры постоянно пишут? Вот надо мне себя компрометировать? — Тушенцов качает головой. — Ну пусть даже я дурак. Пусть надо, захотелось погреть задом обезьянник. Как подмешать? Засыпать в бутылку? Закрыть ее снова, как на производстве, у меня вряд ли получилось бесследно, согласись? Бери, ко всему прочему, в расчет мои тики, которые не позволят что-либо сделать ровно и аккуратно. Насыпать в рюмку? Опять же, где, если абсолютно все под наблюдением? В любом случае порошок не бесцветный, — белые следы стали бы заметны при достаточном приближении, — да и любая сомнительная махинация тут же привлекла бы внимание полиции, во время просмотра видео-записи. Не заходить же мне с наполненной чем-то рюмкой в квартиру. Да и ты бы разводы заметил, быть может и не понял бы, но, зная тебя, подумал бы, что это грязь и не стал бы пить, как минимум взял бы вторую рюмку, чистую, — она ведь для меня предназначалась. Ну а коньяк.. Закрытую крышку я уже упомянул, однако не лишним будет добавить, что алкоголь в принципе несовместим с любыми таблетками, стимулирующими веществами и другими напитками, влияющими на работу ЦНС. Тебя не то, чтобы сразу стошнило, прими ты подобную муть, ты бы натурально отравился и уехал бы отсюда на скорой в больничку. Думаешь, я бы стал травить тебя ради какого-то там маломальского перепихона, который, как ты понимаешь, прервался бы в тот момент, когда из тебя полилось бы содержимое желудка прямо на этот пол. — Руслан кривит лицом, рвано сглатывая: говорить о подобном определенно не кажется ему приятным. — Ну скажи теперь, что ты не знаешь о данном качестве алкоголя. Попробуй меня обмануть. М? — Тушенцов моргает несколько раз, явно дергано, однако, стоит тику уйти, медленно разминает пальцами спину, позвоночник на уровне талии, выпрямляется, не разрывая искрящегося зрительного контакта. Неудобно так долго находится в одном положении, тем более сидеть, без возможности на что-то облокатиться. Накатывает слабость. Кашин молчит, не имея сил произнести и слова. Облизывает губы, ощущая метафорические остаточные капли коньяка, пряные, теплые, безопасные, лишь немного жгучие, ядреные. В носу намокает, кажется от чрезмерного волнения, а затем красная капля капает на кисть: Данила размазывает ее по коже, хмыкая сомнительно. Давление поднялось. Нельзя ему так сильно нервничать, нельзя Руслану так резко ударять под дых — Тушенцов поступает, как и всегда, подло. «Ебанная крыса.» — Но и это не все. Ты не увидел ни упаковок от веществ, ни этикеток, даже не попросил меня сделать глоток, чтобы как минимум проверить, а буду ли я отказываться, — уж поверь, если бы я что-то намешал, то резонно пытался бы отмазаться. То есть, выходит так, что, до того момента, пока я тебе не навешал чуши, у тебя не проявлялась симптоматика совершенно, а потом, стоило только мне слово сказать, тебе резко стало хуже: не потому, что в алкоголе была виагра, а потому что ты сам в ее наличие поверил. Ты себе внушил, что я это сделал, и естественно у тебя началась ответная реакция. Тебя пошатало, тебе плохо и все, значит все прозрачно, и Руслан, твой вынужденный бывший, человек, с которым ты был вместе около семи лет, любящий тебя всеми фибрами души, тебя отравил во имя своих пошлых хотелок. И это после всего, что было между нами. Легко же ты опустил меня в ранг безмозглых, бесчувственных сексоголиков, Кашин. — обиженно рычит Тушенцов, заламывая руки, а после запуская их в волосы, дергая куда-то вперед ладони: пушковые короткие волоски, надламываясь, остаются между переплетенными пальцами. — В этот бред ты так легко поверил, а потому, какова вероятность, что все твои страхи, про которые ты мне тут заливаешь: что я, мол, сталкер, что я, там, тебя мучил, что я тебя убил бы, удерживал, — не являются такой же призрачной ерундовой придумкой, как и недавнее обвинение в изнасиловании, в отравлении? — Руслан сдавленно посмеивается, нервно покашливая, потирает ладони друг между другом, пока Данила с неприкрытым презрением смотрит мимо него, куда-то на невыразительную темную стену. На потолке, едва отбрасывая тень, слабо мигает лампочка. — Всего этого никогда не было и не случилось бы. Тебе кто-то нашептал, что я — трусливая мразь, а ты не только в это поверил, но еще и напридумывал себе про меня хуйни. Ты постоянно себя накручивал и, в итоге, конечно же, начал избегать меня, но не из-за какой-то осязаемой, реальной проблемы, а лишь потому, что тебе показалось что-то. Ты не обсудил свои предположения, страхи со мной, решил безосновательно поверить другим, хотя у тебя и вовсе никогда не было причин меня подозревать. Помнишь ведь, в наших отношениях с самого начала все было хорошо: мы поддерживали друг друга, любили, помогали чем могли, и тут, в течение года, по истечению которого ты мне всем своим видом и отпираниями выдал мысль, что ты боишься меня, что я тебя жажду удержать, все происходит. Кашин, ты попытаешься объяснить мне эти бредовые поступки сумашедшего? — Тушенцов взмахивает руками, проводя затем ладонью по всему своему лицу, вздыхая с тяжестью во взгляде. — Скажи, ну скажи, ты хотя бы понимаешь, что я тебя сюда не тащил, что ты сам сюда пришел? Ты же мог отказаться. Я лишь позвал тебя, но это именно ты, Дань, согласился, даже не уточнив ничего о встрече, но об этом позже. И потом, видя, что я гораздо слабее тебя, что трясусь от тиков, ты не забрал ключи, которые ты нащупал в кармане, даже не добил меня, а сидел на моей груди, едва дыша, не решаясь издать ни звука. Ну вот что бы я тебе сделал, если бы ты ушел? Ты видел, насколько мне плохо было? Я тебе даже не сопротивлялся. И не стал бы. Но ты не ушел. Да даже когда все началось, ты к члену своему не притронулся, ты мне сосать стал. Ну значит не болело, значит не хотелось так сильно, а потому о чем может идти речь, Дань? Ты мне сосал, понимаешь, даже не ебал меня, хотя я ожидал, по правде говоря. — губы Руслана снова разъезжаются, являя партнеру новый скол на передних зубах: заметный, скошенный, практически ровный — нижняя часть зуба буквально истончилась до миллиметров, сама костная ткань, в связи с отсутстием слезшей эмали, покрылась едва заметными бугристыми порами, и, кажется, не сумеет выдержать более ни одного тика — просто раскрошится прямо у Тушенцова во рту. — Пусть даже и началось бы у тебя что-то фантомное от несуществующих веществ, скажи я тебе о виагре, в момент, когда ты крошил бы мое лицо. Да ты бы в туалет местного ТЦ сбегал бы, подрочил бы себе, если бы так сильно не хотел трогать меня, как себя убедить пытаешься, но ты выбрал остаться. Ты. И после этого ты заливаешь мне, что я тебя заставил, что-то тебе залил, подлил. — Тушенцов разочарованно разводит руками, медленно, монотонно расчесывая новую царапину на кисти. — Да, на коньяке была содрана этикетка немного в районе цены, и это тоже моя привычка, я не люблю, чтобы люди знали сколько я на них трачу. Ты, мало того, что этот жест проигнорировал, ты еще и не удосужился осмотреть емкость повнимательнее. Бутылка Дольчетто отличается от остальных коньячных: она более продолговатая, узкая, в ней помещается всего 0.4 напитка, в то время как в других бутылках подобного типа около 0.7 литра. Ты и на это не обратил внимание и по привычке попробовал, а потом меня обвинил, что я тебя не остановил, что намеренно коньяк на видное место выдвинул, чтобы тебя отравить.. Кашин прокашливается, переводя пустой взгляд на собственные колени, а потом и на кожанный ремень джинс, небрежно запиханный в шлевки. И лучше бы он окончательно потерял нить и смысл диалога.. Но увы, не по этой причине, приходится сидеть сейчас вот так, на кровати бывшего, красным от осознания, что понимает все, но не имеет возможности ответить, ибо нечего: все оправдания, как свежий воздух, выветрились из головы. — Молчишь. — по прошествии минуты, разочарованно качает головой Руслан. — Не переживай, за этот, достаточно едкий, ядовитый, полагаю монолог, тебе еще не раз придется осознать: наебали тебя в этом, наебали в том.. — Руслан облизывает сколотую часть зуба, потому что губа теперь, то и дело, неприятно царапается, касаясь этой области, а во рту почему-то пересыхает. Наверное не стоило совмещать сигареты и алкоголь. — А ты, как дурак, поверил, убедил себя в навязанной херне лишь потому, что сознанию твоему просто необходимо было успокоиться, увериться, что это не твое желание, а действие того или иного вещества, проще говоря — обстоятельства, никоим образом от тебя не зависящие. Ты, блять, поверил, что я мог бы, ради своей хотелки, убить тебя, что я ебанутый, конченный настолько, что труп твой ебать буду или на него сам сяду, что мне похуй на твое состояние и на тебя. Я знаю, вижу по глазам, по стисканному, сдавленному телу, о чем ты думаешь, кис. Ты боишься меня и себя. Тебе осознавать страшно. Ты хотел, Дань, хотел меня трахнуть, все четыре, как я полагаю, года, раз столь усиленно избегал любое упоминание меня, кидался на всех, как телка, которую давно не трахали, а я, желая поговорить и наконец разрешить этот тупой конфликт, высосанный из пальца, лишь подогнал тебе необходимый повод, потому что знал, без обстоятельств ты испугаешься, убежишь. Я решился соврать, когда ты хотел мне вмазать в последний раз. Не за себя я боялся, Дань, мне очень не хотелось потерять такой, выбитый с силой, шанс поговорить с тобой, наконец. Коньяком я хотел лишь обстановку разрядить, — надеялся, как дурак, что мы поговорим спокойно, без кулаков, — даже взял не аллергенный для тебя. И думаешь, правда, стал бы травить тебя виагрой, после проявленной заботы? Я мог просто не запариваться и споить тебя гистаминной дешевой хуйней — эффект для тебя был бы тот же: рвота, скорая, лечение.. — Руслан, вздохнув, запинается, и выдыхает затем более спокойно, видя, как Данила, наконец раскрошившись окончательно, словно внутри зацепили резко за что-то очень важное, натянули и оборвали этот остаток связи с сознательным, разумным миром иллюзорного спокойствия и равновесия, всхлипывает слабо, утыкаясь носом в подтянутые к груди колени, теперь искренне стараясь скрыть собственное подавленное состояние, чтобы Тушенцов не думал, что может радоваться собственной победе, которая явно дышит ему в затылок. Стыдно. — Дань, хорошо, что ты плачешь, значит ты понимаешь, о чем я говорю сейчас, значит слушаешь. Увы, разжалобить ты меня не сможешь, я скажу тебе все, абсолютно всю правду. Я должен, кис, чтобы после предоставить тебе равноценный выбор, так что не обессудь. — Руслан встает с кровати, открывая первый ящик стоящей неподалеку тумбочки, затем выуживает из него носовой платок. — На, возьми. Кашин с явной неохотой рукой дотягивается до кусочка ткани, после чего где-то у груди звучит сдавленный стон и тихий шмыг: Данила высмаркивается, пряча платок в руках. Руслан снова вздыхает тяжело: он борется с собой, со своей злостью и ненавистью, со своей жалостью. — Давай так. Я больше не буду кричать, хотя поверь, очень хочется за все тебе припомнить: и за трусливый побег, и за сплетни поганые, и за преследования моих пассий, за испорченную к хуям мою жизнь; хочется, чтобы ты хоть на мгновение ощутил себя в моральной яме, в которой я провел долгие четыре года. Но я не опущусь до твоего уровня, я люблю тебя, мне не хочется видеть, как ты плачешь, не хочется тебя пугать и доводить до физических болей, поэтому просто, пожалуйста, спокойно послушай меня. Я разве прошу нечто из ряда вон выходящее? — Данила, никак не реагируя, все еще сидит скрючившись, чуть покачивается, мерно, но не парирует словами, не отталкивает заботу. Не хватает сил. Слезы накатывают, пелена туманная повисает перед глазами, Кашин пытается сглотнуть, от чего резко дергается вверх подбородок, рот расплывается в какой-то кривой улыбке, внизу, скрытый, спрятанный, слезы скатываются по щекам и капают на воротник бежевой футболки, а внутри давит комком шерстяным груз, плотный, острый, от того дыхание учащается, сбивается. Кажется, что Тушенцов вот-вот услышит, увидит, начнет насмехаться над Даниной слабостью, как это обычно происходило. (а так ли оно было?) Кашин, где-то все там же, между колен, промаргивается, чтобы из глаз вышло все на джинсы, чтобы слезы весом перестали давить на напряженные зрачки. — Просто послушать и услышать. Объясниться. Принять наконец правду, Кашин, не сможешь ты всю жизнь от нее бегать. — Тушенцов разводит руками, подсаживаясь ближе, осторожно касается рукой сначала подрагивающей спины, а потом и лопаток, проводя медленно по бежевой ткани. Снизу слышится сдавленный стон, а затем Кашин снова высмаркивается, уже не пытаясь вырываться или дергаться. — Я, кажется еще в самую первую минуту твоего прихода, спрашивал, почему ты сразу не позвонил Илье после полученного сообщения. — Тушенцов вздыхает, перебираясь рукой на волосы, на любимые себе рыжие пряди, продолжая говорить, теперь уже медленно, спокойно, едва заметно прислушиваясь к дыханию изворотливо скукоженного тела. — Ответь. Почему ты поверил на слово? Ты ему не позвонил, не спросил: Илья, точно приглашаешь? Точно все в силе?; — тебя не смутило, что тебе хотят такси оплатить. Пусть и друг. Ты должен был уточниться. Ты ведь знаешь, сколько есть мошенников в интернете и мало ли чья страница, официальная или нет. Тебе человек ни голосовых не отправил, ни видео кружков, а ты побежал, как послушная собачка, по первому зову. — Руслан, прокашлявшись, поднимается, подходит к окну, вынимает из пачки на подоконнике еще одну сигарету, затем поджигает заедающей зажигалкой белый кончик и расслабляется, опускает сведенные к груди плечи после первой затяжки. — Да, вы кенты, но разве один только этот факт может защитить тебя от недоброжелателей? Во мне и в моем окружении ты так часто находил опасные звоночки, что, по-видимому, просто разучился замечать их в иных событиях. — Тушенцов облокачивается на оконную раму спиной, совсем не думая, что его может продуть, после чего рукой опирается на подоконник сзади себя, а другой — прижимает сигарету к ссаднящим губам. — Да что далеко ходить, вспомни, как тебе писал Илья? Хоть раз в жизни он использовал для изложения текста шрифт без заглавных букв? Это ведь моя фишка, Кашин. Ты правда не заметил? — Руслан посмеивается, стискивая пальцами вместо покореженного подоконника собственную шею — эдакий неожиданный, но, благо, не очень сильный тик. — Я испугался сначала, когда ты сразу прочитал, а я настрочил по привычке и шрифт поменять не успел, но ты оказался настолько легкой добычей, что даже не обратил внимание на столь незначительную деталь. Данила наконец поднимает голову, сжимая пальцами слабо пульсирующие виски, оттирая влажность с пухлых веснушчатых щек. Платочек лежит на его коленях. В голове проплывают все более навязчивые мысли: ватные, вредные, болючие. «Илья.. никогда не писал со смайликами, с маленькой буквы, используя грубый сленг. Я должен был заметить, начать переживать, хоть как-то напрячься, узнать, уточнить, но вообще ничего в моей голове тогда не было, лишь пустота и радость от приближения встречи с другом, после стольких лет саможеланного заточения.»

Приложение VK.

Илюха:

«Данил, не переживай, мы тебя ему не дадим. За пару километров обходить будет, гаденыш. Как он только мог с тобой, таким нежным и добрым, так поступить..»

..Крупный шрифт вначале. Теплота. Отсутствие смаиликов...

«Руслан тебя ищет. Заебал меня. Я молчу и не выдам. Как ты там? Не обижают? Лечат? Чего-то привезти нужно в больничку? Давай приеду, хоть выйдешь, подышишь.»

..Мягкие слова, родные обороты речи..

«Данил, помнишь девочку с соседней палаты? Я виделся с ней сегодня. Она хочет взять твой номер и пообщаться. Мне стоит дать?»

..Волнение, учтивая забота...

В тех сообщениях, недельной давности, не было и толики всех этих приятностей. А Кашин... не обратил внимание. Данила нервно поправляет рыжую копну, бегая глазами по стенам, и говорит не сразу, сипло шмыгая: расплывчатые веснушки снова теряются в зеленоватом платке. — Не заметил. Скорее даже не придал значение, не подумал, что надо еще уточнять, звонить, спрашивать. У Ильи с этим никогда не было проблем. — Тушенцов затягивается в последний раз, почти впервые с наслаждением прикрывая уставшие глаза, а Данила, видя его почти наркотическое отрешение, вспыхивает снова, — «Да как он посмел даже желать хорошо чувствовать себя сейчас, когда мне так плохо и страшно?» — тараторит злобно, с нотками боли в сорванном голосе: — А я.. Я устал сидеть в одиночестве, я был так рад, что друг наконец может предоставить мне возможность без страха выйти на улицу и увидеться с ним, не в моей каморке, а в другом месте, где свежий воздух, где нет фанатов и нет страха столкнуться с тобой! Поэтому я и не думал, я хотел поскорее сбежать от себя, от всех мыслей, которые меня изнутри пожирали. А причиной был ты. Ты, ты виноват во всем, что произошло, понимаешь? Ты довел меня до ручки, я из-за тебя себе почти вскрыл вены, я пиздец как боялся тебя, все это время. именно. тебя. Данила сухой интонацией акцентирует внимание на последних словах, почти выплевывая их из себя, после чего зарывается обратно в платок: из глаз, заново, опять, предательски начинает течь соленая жидкость, потому что все сжимается внутри, до хруста, до болезненного треска. И не понять сразу ломаются это ребра или разваливается хрупкое сердечко. — Ну-ну, не плачь. Это только начало, Дань. Платочки так быстро кончатся. — Тушенцов выбрасывает потушенный о собственную кисть окурок в окно, после чего подхватывает со стула неподалеку висящую кофту и напяливает ее на свое худое, покрывающееся уже мурашками тело. — Ну ладно, опустим этот момент, чтобы не доводить тебя. Ты наверняка и сам уже слышишь, как глупо звучат твои оправдания. Оставим причину твоего безропотного согласия на твоей совести, в самом деле, быть может ты был окрылен надеждой и не додумался проверить. Руслан застегивает молнию на кофте, расправляя ее, чтобы ее полы закрывали верхнюю часть бедер. — Оказался ты здесь, хорошо, по обману, не проверил, забыл, отвлекся, Бог с тобой. Но почему ты не попробовал вызвать такси? Или полицию? Ты что, когда шел сюда, уткнул лицо в телефон? В незнакомой части города ты даже не потрудился осмотреть местность? Ну вот не поверю. Ну назови мне улицу, на которой мы находимся, м? Кашин отводит взгляд, в раздумьях прикусывая губу. Он точно не знает, не видел, если бы знал, так сразу бы и позвонил отсюда, куда следует, когда только глаза его увидели противное лицо напротив. Где-то в бессознательной части воспоминаний проплывает почти прозрачное облачко, несущее в себе черты синей таблички, прибитой к бело-желтому дому, изваянием взгромоздившемуся напротив: ул. Дыбенко. Белые буквы перебегают с места на место, однако суть слова не меняется: голубые, по более обесцвеченные глаза Данилы возвращаются к скучающей ухмылке, растянувшейся на щеках Руслана. — Вспомнил, да, что видел? Я же тебя знаю, головой ты крутить любишь. А еще, кстати, в пяти шагах отсюда участок, ну я, кажется, говорил. Это же Дыбенко, район наркоманов, полиция здесь работает как нельзя хорошо, по уставу — высунись ты хоть из окна и закричи, что тебя удерживают, через пару минут сотрудники уже ломали бы дверь, а я бы готовил руки к ядренному, изъеденному металлу наручников на пару лет так точно. Полиция была прямо под носом, а что сделал ты? Только что дверь подергал пару раз, хотя понимал, что сам ее не откроешь. На этом твои попытки сопротивляться закончились, ты на меня с кулаками бросился, не попытавшись подумать, а что ты можешь сделать, как тебе отсюда уйти побыстрее и невредимым. Ты, Даня, кажется и не хотел об этом думать, ты одного хотел — чтобы я плакал, чтобы мне больно было, за то, что я, видите ли, тебя обманул и принудил к простой встрече со мной. Ты мести хотел. И меня хотел. Тушенцов прикладывается снова к горлышку бутылки, чтобы согреть себя изнутри и заодно промочить глотку. Горло окутывает привычное жжение, пряный вкус горького грейпфрута оседает на языке, а затем накатывает тепло: внутри и снаружи, откуда-то сбоку веет травянистым, смоляным запахом. По рукам и ногам прохожит едва заметная дрожь, на мгновение они окончательно немеют, после изгибаясь неестественно, слабо подгибаются и стекленеют, совершенно перестают ощущаться телом, как и все пространство вокруг. Кажется именно в эту секунду становится тяжело даже думать. Кашин только сейчас чувствует, что у него приоткрыт от искреннего удивления рот: он роется в собственной памяти, и в самом деле: перед глазами всплывают и очертания дома, и крупное название улицы, и небольшое здание в самом конце переулка с лаконичной, привычной, сине-бело-красной надписью: Полиция. И как все эти детали могли так легко ускользнуть из его головы? Сбежать он пытался ведь до того, как сделал глоток коньяка? А даже если после, в бутылке ведь, как выяснилось, не было веществ, не было ничего, что могло бы затуманить разум. К чему тогда обращаться теперь, со всеми этими данными? От чего отталкиваться? Чему верить? — Полицию..видел. И улицу.. Название. Но все так навалилось: ты, волнение, почти севший телефон, еще коньяк. Я отвлекся совершенно от всего, я даже не мог и подумать ни о чем, кроме как о своей на тебя злости, о желании набить тебе лицо. — Кашин лаконично хмыкает, выпрямляя ноги, снова садится на кровати уже в более спокойном состоянии, как будто устав бороться с самим собой и своим надуманным отвращением, наконец решает где-то глубоко внутри дать Руслану шанс и выслушать его, без соплей, без слез, без криков. Во всем этом сопротивлении молодой человек больше не видит смысла, оно лишь забирает столь необходимые силы. — Навалилось, говоришь. — Тушенцов вытягивает вперед руки, прохрустывая локтевыми и плечевыми суставами. — Не проблема. Тебе было нужно уйти, верно? У тебя было несколько вариантов: когда ты бил меня, ты видел, я не давал отпора. Я бы и не стал, я слишком люблю тебя, чтобы причинить боль, даже в целях защиты, да и мои тики..я бы просто не смог попасть в нужное место. — Руслан сдержанно качает головой, наконец полностью отдирая с большого пальца кусок кожи, потому прислоняя затем слабо кровящую область к губам. — Ты мог меня избить, отпинать, нашел бы наверняка ключи и ушел бы. Или как минимум, лиши ты меня сознания, твой разум освободился бы от гнета гневной пелены и ты припомнил бы все то, о чем я говорил: название улицы, участок. Ты смог бы воспользоваться чем-то из этого, а я не был бы в состоянии удержать тебя. А ты в самый последний момент остановился. Когда у меня текла кровь, когда я бился головой об пол и практически был готов сам себя захуярить, ты затормозил. Ты поднял руку, но я видел, ты дергался, ты не мог ударить. Ты ждал. Ты чего-то ждал. — Данила весь дергается, стискивая в пальцах мокрый платок. Внутри него снова что-то вспыхивает, словно звездочка, только в этот раз это искра не страха, не возбуждения и даже не злости, а предательского осознания. — Я сказал про виагру, чтобы привести тебя в чувства. И ты не ударил. Ты сразу поверил, подскочил, ушел в ванную. Этот шанс ты упустил. Но потом? Когда ты с меня стягивал шорты, я видел, ты остановился, ты щупал карман. В нем были ключи. Я даже не старался их спрятать. — Данила промаргивается, смахивая подушечками с ресниц капли слез. Он делает вдох, полной грудью, вытаскивая из кармана джинс вибрирующий телефон, снова теребя пальцами сколотый край защитного стекла. По характеру уведомлений даже без пристального изучения становится понятно: пишет Арина, все еще Арина; но теперь на тело наваливается скопищем мутная, размазанная усталость, совсем не хочется ей отвечать, тяжело даже ощущать, что она есть где-то там, символизирующая собой остаток прошлой, затуманенной, трусливой жизни. — Они звенели пригласительно, ты мог меня отпихнуть и убежать отсюда, если бы ты этого хотел. А что сделал ты? Правильно, отсосал мне. Кашин, как думаешь, точно ли только метафорические вещества были причиной твоим действиям? С самого начала, когда ты не удосужился узнать кто же тебя зовет и до конца, когда ты буквально держал в руках свое спасение из этой квартиры, но спустил его ниже по моим коленям, с удовольствием и желанием принимая орган в рот. Тушенцов наконец замолкает и, явно исчерпав все физические и моральные силы, медленно сползает вниз по стене, усаживаясь на пол, придерживая руками свисающую голову. — Даня, ты сам захотел остаться со мной и просто боишься это признать, как и тогда боялся даже краем сознания принять хоть одно предположение о том, что страхи твои надуманы — я места себе не находил, написывал тебе, а ты прочитал и кинул меня в чс, ты даже не удосужился из вежливости правдиво ответить, хотя что я тебе сделал бы за расход? Начал искать? Вычислять по геолокации? Уж поверь, если бы я хотел, я бы тебя нашел за пару дней, вытащил из психушки и убил бы, если бы это мне надо было. — шипит Руслан сквозь зубы. Кашин протирает ладонью помятое лицо, смахивая пальцем экран блокировки. Несколько секунд молодой человек бесцельно водит по строчке уведомлений, то закрывая, то снова открывая новое сообщение, даже не углубляясь в его содержание, словно пытается собраться с силами, а после прокашливается, потирая другой рукой свою шею. — Но ты понимаешь, мы так долго встречались, я ничего плохого за все это время тебе не сделал, любил, старался защищать, однако ты кинул меня и причиной этому явились чьи-то пустые слова, про то, что я насильник и уничтожаю твои ценности. Я никогда не лез к тебе, не заставлял. Ты сам принимал все то, что я делаю, сам соглашался в этом участвовать, хотя мог бы сказать: нет, я не хочу. Как и сейчас: ты мог сбежать, а мог остаться. И ты выбрал второй вариант, видите ли лишь потому, что так сложились обстоятельства, но по сути они, в моем лице, только подтолкнули тебя к этому сообщением в вк, а все остальное: провалы в памяти, веру в вещества, сами действия — организовал себе уже ты сам. Ты так резко все забыл, разозлился, как будто правда этого хотел и лишь искал достаточного повода, и вот, только я тебе его дал, как сразу, без лишних слов, ты встал на колени передо мной. — Тушенцов, кажется выплеснув из себя все обидные чувства, собиравшиеся внутри все эти четыре года, наконец поднимается с пола, нервно теребя край кофты: кончик носа болезненно подергивается, как и уголок губы. — Просто подумай о том, что когда тебе все это навешивали, обо мне, что, мол, я чмо, что я тебе что-то сделаю; ты так же основывался на словах незнакомых людей, так же просто и безропотно поверил им, как и мне, когда я сказал, что подмешал тебе что-то. Ты не просил доказательств, ты просто услышал, поверил, потому что это подошло под твое внутреннее восприятие этого человека, укрепился в своем мнении и все. При этом ты зассал поговорить со мной, с тем человеком, с которым, вроде как, у тебя и были собственно эти самые проблемы, тебе было проще поверить другим, чем посмотреть трудностям в лицо и открыть рот, чтобы высказать определенные, волнующие претензии. — [А нет. Еще не все.] — Тебя никто не просил: ни зиги кидать, ни за Гитлера выступать. Для меня никогда не было ничего более важного, чем твое состояние. Я думал по моим сообщениям ты это понял, ведь я буквально писал тебе, что мне поебать на разборки, на твою измену, что важнее всего сейчас твои руки, которые должны быть забинтованы, и кровь, которая должна быть остановлена. — Руслан слабо всхлипывает, откидывая голову назад, упираясь затылком в окно. Говорить молодой человек начинает чуть тише, чуть глуше, но Данила не мешает ему, лишь слушает тихо, размеренно дыша, растягивая в руках ткань платка по обкромсанному краю. — Если тебя что-то не устраивало, ты должен был сказать, я бы отъебался, а ты молчал. Я же тебе не экстрасенс, я видел, что ты участвуешь, что не кривишь лицом, гордишься заработанными средствами, поэтому и думал, что есть смысл продолжить: это набирает лайки, тебе нравится, так почему нет-то? Ты соглашался на все мои авантюры, таил тихо обиду и потом, когда какой-то человек оклеветал меня, ты с радостью поверил, потому что в сторону моей персоны в твоей голове было направлено уже слишком много негатива, но я то здесь не причем. Это же ты молчал. Я не мог угадать, не мог увидеть. Я, в отличие от тебя, не общался с твоими друзьями, не спрашивал у них: А как Даня? Как он себя чувствует?; – я давал тебе личное пространство, ценил свободу, никогда не принуждал тебя, не давил, не ревновал, не пытался контролировать, не мешал. Я — полная противоположность тому, каким ты меня пытался перед собой же выставить. Я тебе все это время, почти четыре года, давал возможность выбора, и терпеливо ждал, когда ты мне напишешь, когда решишься на спокойный разговор. Но понимаешь, я видел, как тебе херово, как тебя ломает: ты выгонял людей в моем мерче, моих фанатов, ты просто людям не давал жить, ты не давал жить себе. И как я должен был, по-твоему, на это смотреть со спокойной душой, расскажи, если я тебя люблю? — Руслан посмеивается нервно снова, разводя руками: наконец он возвращает взгляд на Кашина, который в свою очередь тоже поднимает голову от собственной груди. — Я не мог забить на твое состояние, и естественно мне пришлось немного подвинуть свои принципы и подтолкнуть тебя к нужному решению, которое освободило бы тебя от бремени. Я не планировал тебя искать, я не заставил, я дал выбор, ты его сделал.. — Данила откладывает вибрирующий от нового сообщения айфон на простынь, слезает с кровати, подходит ближе, ставя руки по обе стороны от худощавого тела, вынуждая Тушенцова вжаться куда-то в холодное оконное стекло. Руслан дышит тяжелее, но не прекращает говорить, твердо, ясно, громко: — Просто объясни мне: в чем была проблема поговорить раньше, Дань? Понимаешь, этого всего не случилось бы, если бы ты не испугался тогда и просто поговорил бы со мной, а не решил бы вызвать на нашу квартиру ментов, из-за того, что тебе что-то показалось, подумалось. Кстати, на тот клип даже зрители на YouTube отреагировали более адекватно: они посмотрели, посмеялись, поставили лайк и забыли. А ты ходил с этим несколько месяцев, звонил Илье, всякого дерьма ему про меня наговорил, перетянув его на свою сторону, просто потому что тебе показалось, что я нацик, что я ебнутый, понимаешь? И ты вовлек во все это полицию, ты вскрыл вены, ты мог сдохнуть просто потому, что что-то обо мне подумал. Я обычный человек, я не хотел делать тебе ничего плохого. — Кашин наклоняется, упираясь лбом в дерганное, костлявое плечо и смеется, до слез, до судорожных вздохов и качаний головой в молчаливом отрицании. — Показалось... Говоришь показалось.. Сука ты, Руслан. Может блять правда, показалось. Но ты понимаешь, не признаю, не сейчас, не могу так сразу. Ты на меня все это так резко.. — Данила выдыхает, поднимая голову, переползая руками Тушенцову на талию, стискивая попавшую под пальцы резинку боксеров. — Много всего. Надо обдумать, мне надо обдумать. — после чего резко подается вперед, обхватывая губы Руслана, царапая их зубами, зализывая языком новые раны, а руками обнимает его за плечи и спину крепко, стискивает почти до боли. — Дань, блять! — Тушенцов на этот раз выглядит сурово, твердо отодвигает Кашина от себя, не удерживаясь правда от навязчивого желания облизать свои губы, чтобы ощутить на языке приятный, родной вкус. — Я тебя больше ни к чему принуждать не собираюсь, подачки твои из жалости мне не нужны. Я вижу, что ты ко мне что-то чувствуешь, но этого уже не достаточно. Бегать за тобой я больше не буду, дело твое, как ко мне относится и что со мной делать. Мне был нужен только этот диалог. Мне не была нужна ебля, минет, поцелуи твои — ничего не было надо, хотел искренне только поставить в этом конфликте точку и высказать все это тебе в лицо. И у тебя было много разных странных предпосылок на мой счет, и я должен был опровергнуть их, потому что меня подзаебало, что ты друзьям моим и девушкам заливаешь ересь, такую, что они аж от меня отворачиваются. Знай просто, если продолжишь этой хуйней заниматься, я стану говорить против тебя, я буду отбиваться и защищать свою честь, но я не стану запрещать тебе, портить мою жизнь — это твое право. Ты можешь Илье продолжать писать какое я чмо, можешь уйти и начать потом на фанатов моих бузить, мне наплевать. Но со своей стороны могу обещать, что не сделаю тебе ничего, я просто свалю отсюда, найду себе место и потом снова начну грести бабло, просто будет определенный период, когда мне будет тяжело, и ладно. Не сахарный, не растаю. Звонить, писать, доставать тебя я не буду, я тебе даю выбор. Номер мой у тебя есть, если захочешь, можешь написать, позвонить, просто скажешь, как ты нас дальше видишь. Я говорю сразу, что не против заново начать отношения, несмотря на все то дерьмо, которое ты мне сделал. Так и быть: закрою на это глаза, если ты захочешь сам снова сойтись. Если нет — значит нет. Удаляешь мой номер и забываем друг друга. Данила снова приближается, незаметно, мягко, словно кошка, дышит шумно, надрывисто уже где-то у самого уха Руслана, обжигая его мочку кончиком языка. — Значит так ты хочешь, Руси-ик. — прозвище на этот раз звучит чрезмерно заковыристо, как-то даже отталкивающе противно. Кашин посмеивается, утыкаясь прохладным носом в подрагивающую шею напротив, обводя хрящиком явно выраженные, алые, свежие засосы, которые, от собственного изобилия, кажется вот-вот начнут друг на друга взгромождаться. — Корчишь из себя недотрогу, борца за справедливость, типо меня и не хотел никогда. Ну-ну пизди побольше. Мне нравится, когда ты вот так стоишь передо мной и трясешься, как течная сука, хотя я едва касаюсь тебя, стимулирую только голосом, низким, хриплым, как тебе привычнее. Данила снова рычит что-то нечленораздельное, по-свойски опуская широкую ладонь на прижатые друг к дружке бедра и дергает вверх края кофты, цепляя тыльной стороной кисти нежную кожу с внутренней стороны. — И сказать ничего не можешь. Хочешь ведь. Чтобы я поцеловал. Хочешь. — Да иди ты нахуй, блять. — Тушенцов от волнения практически визжит, но сразу прокашливается, отпихивает от себя Кашина и удерживает его руками за плечи. — Я тебе сказал. Пока ты не прояснишь ситуацию, я тебе не дам себя трогать, понял? Я не хочу быть шлюхой на побегушках, не хочу принимать тебя и опустошать твой орган. Не хочу. Иди, поищи себе других пидорков. А от меня отъебись. Я согласен только на отношения. И как бы сильно я не хотел тебя, я тебе не позволю больше внедрятся в мое тело. Я не ты. Я не терпила. Либо говори, либо вали отсюда. Кашин хмыкает сдержанно, отлипает наконец, снова облизывая верхнюю губу, больше издевательски, нежели от нужды. Нет смысла скрывать очевидное: ему хочется, чтобы Руслан умолял остаться, чтобы вешался ему на шею.. Однако, когда становится понятно, что даже вкрадчивым шепотом переубедить Тушенцова не выйдет, Данила уходит, в самом деле уходит. Он обещал себе вернуться к Арине. Он не может остаться здесь. Наваждение должно спасть по выходу из этой проклятой квартиры. Никогда не было никаких мы, и Руслану явно не стоит надеятся на что-либо подобное, глупое по своей определенной сути. Данила знает — он удалит номер, он никогда не позвонит. Больше незачем. Видеть его больше не хочется. Кашин одевает ветровку, не говоря ни слова, только оглядывает мельком коридор, задерживается еще на мгновение, думает, быть может, что Тушенцов одумается, побежит, заплачет, станет умолять.. Сделай он это и Данила бы остался. С громким хлопком закрывается дверь. Кашин оказывается на лестничной площадке. Одев на голову капюшон, молодой человек идет по парадной лестнице вниз, к первому этажу, быстро, не смотря под ноги. Пальцы, наконец дорвавшись в осознанном состоянии до родного устройства, клацают по клавиатуре. Крошка-малышка: Данечка, долго тебя нет в сети, все ли у вас с Ильей в порядке? Волнуюсь за тебя сильно. Ты не отвечаешь на звонки. Ты пьян? Тебя нужно забрать? Палец нависает над кнопкой: ответить; однако Кашин достаточно быстро осекается. А что ответить? Что его нужно забрать? Что он только что сосал бывшему? Что Илья вообще непойми где? Что он больше Аришу и целовать-то не хочет? Что так тяжело стало просто дышать, просто переставлять ноги, одну за другой, вниз по ступенькам, подальше от Тушенцова? Молодой человек мотает головой отчаянно, выключает телефон, так и не придумав, что же написать, после чего выходит на свежий воздух, распахивая скрипящую, железную, парадную дверь. Данила прикрывает глаза, на мгновение останавливаясь, делает глубокий вдох и еще один. Кажется это то, что и требовалось, чего так не хватало там, в душной квартире. Кашин пробегает по улице внимательным взглядом: перед самым подъездом стоит такси. cmh: я вызвал тебе. Лаконично, информативно, что еще нужно? Данила не заходит в телеграмм, так же игнорируя кнопочку: прочитать. Если уж Арине не ответил, то Руслан точно пока идет нахуй со своими тупыми сообщениями. Молодой человек выключает телефон и пинает носком ванса камушек, куда-то в сторону подстриженного газона. Снова включает телефон, смахивает экран разблокировки. Кажется вот она мысль об ответе Арине, пролетает где-то внутри головы, но не удосуживается зацепится за черепные кости. Выключает. «Нет. Все это определенно бред.» Но пальцы терзают разбитое стекло, монотонно, хладнокровно. Так точно успокоится не выйдет. Из окна желтой машины высовывается голова таксиста: немолодого, бородатого человека, с синеватыми отметинами под глазами. — Молодой человек, я конечно не хочу стеснять вас, вы, вижу, в раздумьях, но мы едем вообще или как? У меня кроме вас есть другие заказы. Данила прокашливается, улыбается косо, одной стороной лица (как Руслан), смахивает с щек и шеи испарину, бегая голубыми глазами по многочисленным, помятым, опавшим листьям, устилающим собой тротуар. — Сейчас, извините, я сумку забыл. Сейчас я до.. друга быстро поднимусь. — Кашин замирает, но только лишь на мгновение, потому что внутри все давно уже оказывается решено. Данила мотает головой и, не дожидаясь ответа таксиста, подрывается с места, почти забегает в приоткрытую парадную дверь. Пальцы бегают по экрану айфона, отключая уведомления всем, теперь и Арине, а ноги сами собой поднимаются по ступенькам, словно все сознание, заключенное в мозгу, имеет полную уверенность в собственной правоте. Данила по памяти набирает номер. Гудок. Еще гудок. Сиплый, дрожащий голос по ту сторону: — Ты уже подума-ал? Так бы-ыстро? — шипение в трубку и тяжелый выдох говорят Кашину больше, чем самые искренние слова. Видно Руслан и сам знал, чем в итоге все это кончится. — Ах ты сука, — Данила низко хихикает в трубку, капюшон наконец сваливается с головы, это позволяет молодому человеку взъерошить рыжие волосы. — стоило мне уйти и бросился дрочить. По ту сторону звучит едва слышный стон, перемешанный со всхлипом. — Дань... Дань.. блять.. — и еще всхлип, грязный, пошлый, как и последовавший за ним грудной стон, рваный слезливый выдох, шебуршание влажной ладони по возбужденному члену. Кашин рычит, оскаливаясь. Сейчас бы не разорвать Руслана в самом деле. Хватило же ему смелости так явно в трубку хныкать, неужели так давно жадно ждал именно этого дня? Именно голоса бывшего ему не хватало для полного успокоения? — Отменяй заказ, я верну деньги, если нужно. Готовься, я никогда больше из твоей жизни не уйду, сучка. Я тебя люблю. — проговаривает Данила так четко, как только может, шумно дыша, после чего, наконец собравшись с силами и чуть отдышавшись на широкой лестничной площадке, дергает на себя ручку входной двери тайной квартиры Руслана.