Родная кровь, чужая страсть

Мартовский воздух в Сеуле ещё хранил колючую прохладу, но солнце уже пыталось растопить остатки зимнего безразличия. Тэхен шёл неспеша, волоча за спиной почти пустой рюкзак. Шестой урок, как и все предыдущие, пролетел мимо его сознания. В голове крутились только два надоедливых вопроса: как сегодня избежать ссоры с отцом и как сбежать вечером к Чимину. Он нажал код на воротах своего дома — большого, современного, холодного даже в лучах закатного солнца. Дом-подарок, дом-показатель успешности отца. Дом-клетка. Заходя внутрь, Тэхен приготовился к привычной тишине, нарушаемой лишь гулким эхом его шагов. Но сегодня было иначе. Из кухни доносились голоса. Низкий, уверенный баритон отца — Ким Минджэ — и… чужой. Глубокий, бархатистый, с едва уловимыми металлическими нотками. И смех отца — редкий, непринуждённый, настоящий. Тэхен замер в прихожей, снимая туфли. — Ты бы ещё через несколько лет приехал, когда мы с Сухо станем дедушками! — донёсся смех отца. — "Кто это?" — промелькнуло в голове. Никто из деловых партнёров отца не мог вызвать такую расслабленность. В этот момент из кухни вышло папа, Ким Сухо. Его лицо, обычно отмеченное лёгкой усталостью, светилось тёплой улыбкой, от которой лучиками расходились морщинки у глаз. — Тэхен-а, ты вовремя. У нас гости. Переодевайся, мой руки и приходи на кухню. Только не задерживайся. Папа ласково потрепал его по коротко остриженным пепельным волосам и скрылся обратно. Тэхен, ошеломлённый, поплёлся наверх. В воздухе уже витал чужой запах. Сначала едва уловимый, но чем ближе к кухне, тем явственнее. Кедр. Крепкий, смолистый, властный запах старого леса и… мускат. Тяжёлая, дурманящая нота, которая заставила внутреннего омегу насторожиться. Альфа. Сильный альфа. Переодевшись в серые спортивные штаны и белую футболку, Тэхен умылся. В зеркале на него смотрел юноша с мёдом в глазах и на коже, с чётко очерченными бровями и упрямо сжатыми губами. Вроде все как обычно. Но почему же сердце колотилось так, будто он бежал стометровку? Он медленно спустился по лестнице. Голос незнакомца стал чётче. Фразы отрывистые, лаконичные, но произнесённые с такой внутренней силой, что они заглушали даже уверенный тон отца. Феромон кедра и муската стал гуще, плотнее. Он обволакивал, просил разрешения войти под кожу. Тэхен сделал шаг на кухню. И время остановилось. За столом, спиной к окну, сидел Он. Человек-гора. Даже сидя, он казался огромным. Широкие плечи напрягли ткань чёрной водолазки, коротко стриженные чёрные волосы оттеняли безупречно бледную кожу, а глаза… Глаза были темнее ночи и смотрели прямо на Тэхена, едва он пересёк порог. Взгляд был не просто оценивающим. Он был изучающим, сканирующим, проникающим сквозь все слои защиты. В этом взгляде читались годы дисциплины, приказов и… чего-то ещё, что заставило Тэхена похолодеть и вспотеть одновременно. — Тэхен, это Чонгук, твой дядя, брат твоего папы. Вы виделись последний раз около десяти лет назад, ты его наверняка не помнишь, — представил отец, жестом указывая на гостя. Но Тэхен не слышал. Весь мир сузился до этого человека. До его запаха, который теперь бил в нёбо, вызывая лёгкое головокружение. До его спокойного, но невероятно плотного присутствия, которое заполнило собой всю кухню, вытеснив воздух. Его собственный феромон — сладкий запах спелого персика с лёгкой, едва уловимой горчинкой миндаля — робко потянулся навстречу, смешиваясь с кедром, создавая странный, тревожный и пьянящий коктейль. Чонгук медленно поднялся. Его движения были плавными, экономичными, выверенными до миллиметра. Военная выучка. Он был выше, чем Тэхен предполагал. На целую голову. — Здравствуй, Тэхен. Ты повзрослел, — его голос прозвучал тише, чем когда он разговаривал с Минджэ, но от этого стал только весомее. — Я тебя помню ещё совсем юнцом, который не отходил от Сухо ни на шаг. На его губах играла лёгкая, едва заметная улыбка, но глаза не улыбались. Они продолжали свой безмолвный допрос, скользя по лицу Тэхена, по его напряжённым пальцам, вцепившимся в косяк двери. — Тэхен, всё нормально? — встревоженно произнёс Сухо, подходя и кладя руку ему на лоб. Прикосновение папы вернуло Тэхена в реальность. Он вздрогнул и судорожно сглотнул, ощутив, как пересохло горло. Он прочистил его, и его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно: — Всё хорошо, папа. Здравствуйте, дядя Чонгук. — Просто Чонгук, — поправил альфа, всё ещё не отрывая от него взгляда. — «Дядя» звучит как-то официально. Мы же родня. Его слова были правильными, но интонация… В ней сквозила не родственная теплота, а некое сдержанное любопытство. — Садись, сынок, еда остывает, — сказал Минджэ, указывая на место напротив Чонгука. — Чонгук приехал на несколько недель. У него отпуск после командировки. Решил навестить нас. Тэхен машинально сел. Тарелка с тушёной говядиной и рисом, которую поставил перед ним Сухо, казалась ему сейчас абсолютно неинтересной. Он чувствовал, как взгляд Чонгука тяжелеет на нём, будто физический груз. — Так ты в выпускном классе? — спросил Чонгук, отломив кусочек хлеба. Его пальцы были длинными, сильными, с чёткими суставами. — Какие планы? Вопрос, которого Тэхен боялся больше всего. Он почувствовал, как напряглись Минджэ и Сухо по обе стороны стола. Сердце застучало громче, и он, преодолевая ком в горле, решился. — Я хочу подавать документы на журналистику, — выпалил Тэхен, глядя на свою тарелку. — В Сеульский Национальный Университет. Мне нравится общаться с людьми, и я… — Он определился, — резко и твёрдо перебил его Минджэ, даже не взглянув на сына. Его альфа-феромон, обычно сдержанный запах дорогого виски, резко усилился, давя на Тэхена. — Медицинский университет. Стоматология. Мы уже всё обсудили. Это перспективно и достойно. Жгучая обида подступила к горлу. Тэхен сжал вилку в руке, костяшки побелели. — Я не буду стоматологом, — произнёс он тихо, но чётко, поднимая глаза и встречаясь взглядом с отцом. За столом повисла напряжённая тишина. Сухо замер с салфеткой в руках. Минджэ медленно положил свои столовые приборы. — Ты не будешь им, Тэхен. Ты будешь тем, кем мы решили. У тебя нет ни опыта, ни понимания жизни. Журналистика — это несерьёзно. — Это моя жизнь, — прошептал Тэхен, чувствуя, как предательски дрожит подбородок. — Твоя жизнь будет успешной и обеспеченной благодаря нашему решению, — холодно парировал Минджэ. В этот момент вмешался Чонгук. Он не повысил голос, не изменил позы, но его спокойный, ровный тон перерезал напряжённый диалог как нож. — В восемнадцать лет я уже выбирал военное училище. Против воли моего отца, — сказал он, его тёмные глаза перешли с Минджэ на Тэхена. — Иногда человек лучше чувствует своё предназначение, чем самые любящие родители. Особенно если в этом предназначении есть страсть. Минджэ резко повернулся к нему, глаза сузились. — Не лезь, Чонгук. Это не твоё дело. — Я и не претендую. Я просто высказываю наблюдение, — парировал Чонгук, и его спокойствие было куда внушительнее, чем растущее раздражение Минджэ. — Армия научила меня одному: человек, лишённый выбора, становится слабым звеном. Даже если этот выбор кажется другим ошибкой. Сухо, бледный, быстро заговорил, пытаясь сгладить ситуацию: — Давайте не будем за ужином… Всё можно обсудить спокойно. Тэхен, ешь, пока еда совсем не остыло. Тэхен молча кивнул, не в силах больше ничего сказать. Он чувствовал на себе взгляд Чонгука — тяжёлый, оценивающий, но теперь в нём читалось что-то вроде… понимания? Его собственный персиковый запах, обычно лёгкий и ненавязчивый, стал сладким и густым от смеси эмоций — обиды, гнева и странного облегчения от того, что кто-то, хоть на мгновение, оказался на его стороне. Разговор перешёл на нейтральные темы — службу Чонгука, дела фирмы Минджэ. Но напряжение не исчезло. Оно висело в воздухе, перемешиваясь с феромонами. Когда ужин подошёл к концу, и Сухо начал убирать со стола, Чонгук снова обратился к Тэхену. — Покажи мне сад, — сказал он без особой интонации. — Говорят, у вас здесь Сухо разбил целый оазис. Минджэ хмуро посмотрел на зятя, но промолчал. Сухо, наоборот, встрепенулся: — Да, да, Тэхен, покажи. Только надень куртку, на улице не май месяц. Тэхен молча кивнул, поднялся и направился в прихожую, где накинул на футболку лёгкую, но тёплую пуховку. Он слышал, как за его спиной закрылась дверь, и тяжёлые, неторопливые шаги приблизились. Мартовский вечер встретил их ледяным дыханием. Тэхен засунул руки в карманы. Они шли молча по освещённой фонарями дорожке, огибая спящие клумбы и голые деревья. Запах кедра теперь был совсем рядом, окутывал его с головы до ног, властный и неумолимый. — Тэхен, ты меня боишься? — внезапно спросил Чонгук. Его голос в тишине сада прозвучал отчётливо, без намёка на игривость. Тэхен резко остановился и обернулся. Альфа стоял в паре шагов от него, его лицо в тени казалось ещё более замкнутым. — С чего бы? — бросил Тэхен, слегка вздёрнув подбородок, стараясь казаться увереннее, чем был. — Твой феромон неспокоен, — констатировал Чонгук, делая шаг вперёд. Его собственный запах, тот самый густой кедрово-мускатный шлейф, усилился, будто в ответ на вызов. Тэхен почувствовал, как по спине пробежали мурашки, но не отступил. — Потому что вашего слишком много, — отрезал он, глядя прямо в эти нечитаемые тёмные глаза. — И это давит. Уголок губ Чонгука дрогнул — не улыбка, а что-то вроде мимолётной искры интереса. — Ты прямолинейный. Это хорошо, — он повернулся, глядя в сторону тёмного силуэта дома. — И упрямый. Как и твой папа в юности. И как я. — Я не хочу быть стоматологом, — снова сказал Тэхен, не понимая, почему говорит это именно ему, этому почти незнакомому альфе. — Я понял это за ужином, — Чонгук посмотрел на него сбоку. — Но одного «не хочу» мало. Нужно сильное «хочу». У тебя оно есть? — Есть, — ответил Тэхен без колебаний, и в этот момент это была чистая правда. Чонгук медленно кивнул, его взгляд на мгновение стал отстранённым, будто он вспоминал что-то своё. — Тогда будь готов бороться. Или искать обходные пути. Но не сдавайся просто так. Это делает человека пустым. Он снова повернулся к нему, и теперь его взгляд был более открытым, менее сканирующим. — Иди в дом, Тэхен, а то заболеешь. Здесь действительно холодно, И, не дожидаясь ответа, Чонгук развернулся и твёрдым шагом пошёл обратно к ярким окнам кухни, оставив Тэхена одного в промозглом мартовском воздухе. Омега долго стоял на месте, вдыхая смесь запахов — морозной земли, далёкого дыма и едва уловимого, но въедливого шлейфа кедра, который, казалось, навсегда впечатался в его сознание. Внутри бушевала странная смесь — бунтующая решимость от слов Чонгука и смутная, тревожная тяга к источнику этого властного, подавляющего запаха, который вдруг стал казаться ему не столько угрозой, сколько… обещанием чего-то неизведанного.

***

Прошло три дня. Три дня, в течение которых Чонгук стал частью ландшафта дома Кимов — тихим, но неотъемлемым, как запах кедра, который теперь жил в стенах. Тэхен научился с ним сосуществовать. Научился считывать его приближение по легкому напряжению в затылке и сладкой вспышке собственного феромона, который всё ещё предательски отзывался на присутствие альфы. Он избегал оставаться с ним наедине после того первого «урока», который больше походил на психологический допрос, чем на объяснение физики. Но избегать было трудно. Чонгук не навязывался, но он был… везде. В столовой за утренним кофе, в гостиной вечером с книгой, в саду, где он, казалось, просто стоял и дышал, наполняя пространство собой. Именно в саду Тэхен и напоролся на него на четвёртый день, возвращаясь от Чимина. Было уже темно, только свет фонарей освещал дорожки. Он хотел пройти через сад в боковую дверь, чтобы не идти через парадный вход, но в конце тропинки, у старой сосны, стояла высокая тёмная фигура, освещённая снизу золотистым светом фонаря. Чонгук курил. Тэхен никогда не видел его с сигаретой. В его позе была какая-то редкая, почти неуловимая расслабленность. Тэхен попытался незаметно свернуть, но голос остановил его: — Прогулки затянулись. Это не был вопрос. Это было констатация. — Я был у друга, — буркнул Тэхен, останавливаясь в нескольких метрах. — Пак Чимин, — сказал Чонгук, делая затяжку. Дым, смешиваясь с его феромоном, создавал странный, горьковатый шлейф. — Твой отец упоминал. Говорит, он плохо на тебя влияет. — Отец считает, что всё, что мне нравится, плохо на меня влияет, — резко парировал Тэхен. Чонгук усмехнулся коротким, беззвучным выдохом. — Знакомая позиция. Мой командир в училище был такого же мнения обо всём, что не укладывалось в устав. Тэхен промолчал, ожидая, что альфа отпустит его. Но тот не двигался, изучая тлеющий кончик сигареты. — Мы как-то трое суток ждали приказа в заброшенном доме на самой границе. Мороз под сорок, тишина такая, что в ушах звенит, — начал Чонгук негромко, будто рассказывая самому себе. — Никакого движения, никакой связи. Только жди. Самый страшный враг в такие моменты — не снаружи. Он внутри. Это собственная голова, которая начинает грызть тебя изнутри сомнениями, страхом, скукой. Нужно было найти точку опоры. Внутренний якорь. — И каким он был? — не удержался Тэхен, заинтригованный. Чонгук посмотрел на него через дым. — У каждого свой. Кто-то повторял про себя молитву. Кто-то вспоминал лица родных. Я… считал. Считал доски в полу, трещины на стене, капли смолы на брёвнах. Довёл это до автоматизма. Мозг был занят чёткой задачей — и ему было не до паники. Дисциплина ума. Она спасает не только на поле боя. Он потушил окурок о подошву ботинка, движением точным и экономным. — Твой «бой» сейчас — другой. Но принцип тот же. Нужен якорь. Чёткая, простая цель, которая не даст тебе утонуть в их давлении или в собственной истерике. — Журналистика — это моя цель, — упрямо сказал Тэхен. — Цель — это не мечта, где-то там, в будущем. Цель — это то, что ты делаешь для неё прямо сейчас, в эту секунду. Каждый день. Участвуешь в школьной газете? Ведешь блог? Анализируешь стиль известных репортёров? Или просто мечтаешь, жалуешься другу и злишься на отца? Слова били точно в цель, и Тэхен почувствовал прилив жгучего стыда. Потому что Чонгук был прав. Он только мечтал и бунтовал. Никаких конкретных шагов. — Твой феромон снова неспокоен, — констатировал Чонгук, сделав шаг вперёд. Тэхен не отступил, встряхнув головой. — А вас снова слишком много. И это всё так же давит. — Если ты не боишься меня, то что тогда? — Альфа остановился в шаге от него, его лицо теперь было хорошо видно в свете фонаря. В нём не было игры, только серьёзное, почти аналитическое любопытство. — Что тебе не нравится в моём феромоне? Тэхен застопорился. Воздух стал густым, как сироп. Пульс застучал в висках. Не нравится? Это была ложь настолько очевидная, что даже думать о ней было стыдно. Запах кедра не «не нравился». Он заставлял лёгкие работать интенсивнее, глубже, жадно втягивая воздух, чтобы уловить каждую его молекулу. Он будил что-то древнее и глупое в его подкорке, заставляя внутреннего омегу затихать в трепетном, выжидающем внимании. — Он мне… не не нравится. Нет, — просипел Тэхен, и его голос звучал чужим, сдавленным. — А что тогда? — Чонгук не унимался. Он сделал ещё полшага, сокращая дистанцию до минимума. Его тёмные глаза впивались в Тэхена, не позволяя отвести взгляд. Тэхен отступил, пока его плечи не упёрлись в шершавую кору сосны. Бежать было некуда. — Он… слишком сильно на меня влияет. Глаза Чонгука сузились на долю секунды. — Насколько сильно? Близость была невыносимой и пьянящей. Тэхен чувствовал исходящее от него тепло, видел каждый ресничку, каждую микроскопическую морщинку у глаз. Запах заполнил всё. — Я… Дядя Чонгук, я… не знаю. — Значит, он тебе нравится? — голос альфы стал низким, хрипловатым, будто проходящим через сопротивление. Тэхен замер, словно кролик перед удавом. Он боялся открыть рот, боялся, что вырвется не то слово, не тот звук. — Тэхен, я задал вопрос. Давление в его тишине было сильнее любого крика. Тэхен сжал зубы, чувствуя, как дрожат пальцы. — Он просто приятный. — выпалил он, отчаянно пытаясь спрятаться за банальностью. — Просто приятный, говоришь… — Чонгук медленно повторил, будто пробуя эти слова на вкус. В его взгляде промелькнуло что-то сложное — разочарование? Облегчение? — Что ж, я рад, что он не приносит тебе сильного дискомфорта. И с неожиданной, абсолютной серьёзностью он развернулся и ушёл той же неторопливой, уверенной походкой по тропинке к дому, не оглядываясь. Тэхен остался стоять, прислонившись к сосне, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Он пытался осмыслить только что произошедшее. Что это было? Провокация? Испытание? А потом мысль, холодная и отрезвляющая, ударила его набатом: — "Он мой дядя. Он мой дядя. Он брат моего папы. Он мой дядя." Он повторял это как мантру, но тело, предавшее его сладким трепетом и учащённым пульсом, этой мантре не верило.

***

Вечер за ужином был особенно невыносимым. Напряжение, исходившее от Тэхена, было почти осязаемым. Он ел, уставившись в тарелку, чувствуя на себе взгляд Чонгука, который сидел напротив и вёл с Минджэ спокойный разговор о новых моделях машин. Сухо, как всегда, пытался создать уют, расспрашивая Чонгука о жизни в Сеуле после стольких лет отсутствия. И вот, в паузу между блюдами, Минджэ, отхлебнув вина, небрежно бросил: — Чонгук, а ты когда жениться собираешься? Омега-то хоть есть? Всё внутри Тэхена похолодело и резко сжалось. Его вилка замерла на полпути ко рту. Его внутренний омега, который до этого тихонечко, почти украдкой, вдыхал и анализировал насыщенный феромон альфы напротив, резко замер, а затем слегка «ощетинился» — примитивный, неконтролируемый всплеск… чего? Протеста? Страха? Ревности? Это ощущение было таким странным и сильным, что Тэхен едва не поперхнулся. Он насильно протолкнул кусок пищи в горло, глядя на узор на скатерти. Что со мной, чёрт возьми? — пронеслось в голове паническим вопросом. Но уши он навострил. Чонгук не спешил с ответом. Он отпил воды. — Минджэ, ты же знаешь, у нас, военных, нет на это времени. Сложно совмещать службу и личную жизнь, — произнёс он спокойно, но его взгляд, краешком глаза, скользнул по лицу Тэхена. Он заметил, как тот намертво зафиксировал взгляд на своей тарелке, но кончики его ушей предательски заалели. — Чонгук-а, так нельзя же! — вмешался Сухо, хлопая ладонью по столу. — Тебе уже тридцать три! Пора бы задуматься. Да с твоей-то внешностью и положением тебе не составит труда найти хорошего омегу. Давай я завтра приглашу своего знакомого, он прекрасный омега, из хорошей семьи, и… — Сухо, — голос Чонгука перебил его негромко, но с такой неожиданной твердой интонацией, что даже Минджэ поднял бровь. — Мой милый брат. Я тронут твоей заботой. Но не стоит так усердно лезть в мою личную жизнь. К тому же, — он сделал небольшую, но весомую паузу, — у меня уже есть омега, который меня… интересует. Тишина повисла на секунду. Потом Сухо аж подпрыгнул от воодушевления: — Правда? А кто он? Почему не познакомишь нас? Он из твоей части? О, Чонгук, нельзя о таком молчать! Мы же семья! Но Тэхен уже ничего не слышал. Слова «омега, который меня интересует» прозвучали у него в голове как обвал. Всё внутри него резко оборвалось и упало куда-то в ледяную пустоту. Он увидел, как его собственная рука, будто сама по себе, положила вилку на край тарелки. Механически, с деревянным лицом, он встал, взял свою полупустую тарелку. — Я наелся. Спасибо, — прозвучал его собственный голос, плоский и сухой, будто из динамика. Он не глядя ни на кого, отнёс тарелку на кухню и, не останавливаясь, пошёл вверх по лестнице, в свою комнату. Он чувствовал на своей спине взгляд. Горячий, тяжёлый, неотступный. Взгляд Чонгука.

***

Чонгук наблюдал, как стройная фигура в чёрном худи исчезает на повороте лестницы. Внутри него бушевал холодный, ясный ураган. Он слышал восторженные расспросы Сухо, видел заинтересованный взгляд Минджэ, но его мозг был занят только что произошедшим. Реакцией мальчишки. Тем, как он замёрз на секунду, а затем сбежал, сломя голову, поджав хвост, как испуганный щенок, но с таким выражением… не просто расстройства. С чем-то более глубоким. — "Ты не должен так реагировать," — бился в висках набат. — "Он твой племянник. Сын твоего брата. Забудь этот запах персика, этот взгляд, эту глупую, юношескую смесь злости и уязвимости. Ты не мальчишка, ты офицер. Возьми себя в руки." Но другая часть, тёмная, немыслимая, та, что проснулась в саду три дня назад и с каждым часом набирала силу, шептала иное: Он сам. Он сам выпускает тебя туда, куда тебе не должно быть даже смотреть. Он не отталкивает, он отвечает. Он дрожит. И его запах… он становится только слаще от твоего присутствия. Он манит. Это блядство. И ты в него вляпался по уши. Чонгук поднялся из-за стола, прервав Сухо на полуслове. — Простите, мне нужно проверить почту. Служебное, — сказал он коротко, и его тон не оставлял места для вопросов. Он поднялся на второй этаж, но прошёл мимо своей комнаты. Он остановился в конце длинного коридора, перед дверью в крыло Тэхена. Он не постучал. Он просто стоял там, в темноте, спиной к стене, кулаки сжаты в карманах штанов. Из-за двери не доносилось ни звука. Но его альфа-чутье, обострённое годами отслеживания опасности, улавливало смутное движение, тихие шаги, прерывистое дыхание. Омега не спал. Омега метался. Чонгук закрыл глаза. Перед ним стояла задача сложнее любой военной операции. Противник — он сам. И своя же, предательская кровь, пахнущая персиком и тоской. А цель… Цели не должно было быть. Но она была. Она была за этой дверью, напуганная, упрямая и безумно притягательная. Он оттолкнулся от стены, и в его движениях появилась привычная, железная твёрдость. Решение пришло не как озарение, а как приказ, который он отдал самому себе. Чёткий, неоспоримый. Держаться в стороне. Мальчишка совсем юн. Восемнадцать — это целая жизнь впереди, чистый лист, на который ещё только предстоит нанести чернила. И он, Чонгук, не станет той первой, уродливой кляксой, которая навсегда испортит полотно. Он не позволит своей… порочности — да, именно этому слову — бросить тень на будущее племянника. Это было ненормально. Неестественно в самом извращённом смысле. Племянник. Сын брата. Кровь. Любой интерес, выходящий за рамки родственной опеки, был уродством, сбоем в программе, который следовало немедленно исправить. Тэхен глуп. Он не понимает силы того, что между ними вспыхнуло. Он видит только бунт, поддержку, странное влечение и путает это всё в один клубок, не осознавая, каким огнём играет. Он — неопытный омега, заигрывающий с хищником, думая, что это просто опасная игра. А Чонгук… Чонгук — майор. Офицер. Он тридцать три года строил себя из дисциплины, долга и самоконтроля. Его альфа-сущность — не дикий зверь, а выдрессированное оружие, которое разит только по приказу и только врага. Оно не должно, оно не смеет обращаться на своего же, да ещё и на ребёнка семьи. Стыд, холодный и тяжёлый, как свинец, осел в его груди. Он позволил себе слишком много. Разговоры наедине, эти намёки, эта проклятая близость в саду… Это был срыв. Слабость. Больше — никогда. Он прошёл к себе в комнату, закрыл дверь и встал перед тёмным окном, глядя на отражение своего хмурого лица. Завтра он изменит тактику. Дистанция. Формальность. Никаких личных разговоров. Никаких взглядов, задерживающихся дольше положенного. Он будет тем дядей, каким и должен быть: немногословным, строгим, абсолютно безопасным. Он вытравит из себя эту дурь. Он должен. А иначе… иначе он сломает не только жизнь мальчишке, но и ту последнюю часть себя, которая ещё оставалась человеком, а не монстром.