Критерий разумности - 18

Дети себя намного лучше внутри чувствуют и боятся не так сильно, поэтому я их вечером покормила кашей и спать уложила, а сама не спала, потому что помню же. Они пока даже не говорят, а только попискивают, но отчего-то верят мне. Вот всю ночь я их успокаивала, а поутру проснулась, понимая, что чувствую себя счастливой. Неужели мне так важно нужной быть? Вот кашу они перенесли нормально, я только сейчас сообразила, что они на нас могут быть непохожи. Но может, это от того, что молока нет. Не знаю… Я встаю неслышно, чтобы не потревожить умаявшихся за ночь деток. Четырнадцать их, притом пола я их разглядеть не могу, отчего думаю, что одежда на них такая. Неужто в лагере одежу не распознали? Или, может, не так долго они там пробыли, хотя впечатлений хватило, судя по скулежу ночью. Кажутся они мне трехлетними, хотя я, может, и ошибаюсь, но послушные очень. Надо печку наново растопить, чтобы тепло было, да и супа им прозрачного сготовить, как мне в госпитале делали. Хотя каша же нормально пошла, значит, можно их кормить от пуза? Надо будет осторожно и как-то попытаться с ними договориться. И помыть еще не мешает, ведь если они в людском лагере были, то точно немытые. Хотя что-то у меня не получается — они в одежде своей, в лагере бы раздели. Могли они не из нашего лагеря сбежать? Ну из космического убежали, а попали к нам. Из огня да в полымя, ведь наши их в первую очередь разрежут на кусочки, зоотехник не зря так говорил. Поэтому они, наверное, человеку доверились, ведь я на их палачей совсем не похожа. Размышляя так, я готовлю завтрак для четырнадцати моих детей. Как-то совершенно неожиданно для себя я их всем сердцем приняла, значит, у меня вот столько теперь детей. Надо будет выяснить, как бы их помыть, ведь если болеть начнут, может совсем плохо быть. Просыпаются уже… И вот тут я вижу, что голова их — это шлем. У одного малыша открывается он, а под ним лицо. Вытянутая вверх голова, на ней два больших фиолетовых глаза, носик между ними маленький и рот тоже ему под стать. В глазах слезки, которые вытирает ребенок, ну и я удержаться не могу — подбегаю и на руки беру совсем легкое тело. Еще рассказываю, что утро наступило, скоро и поедим все вместе, как братики с сестренками проснутся. Малыш застывает в моих руках, а в глазах у него такое выражение… Совсем по-людски он смотрит на меня, а во взгляде его неверие и надежда. — Никогда больше не будет лагеря, — ласково рассказываю я ему, поглаживая голову безволосую. — Палачей не будет, а будет у вас… мама. Мне двадцать три всего, и нет у меня никого, но в лагере нашим мамам едва ли двенадцать было, а они нас хранили от проклятых страшных зверей. Значит, теперь моя очередь. Здесь у нас безопасно, нет ни врага кровавого, да и энкаведе с кагэбэ не найдут. Нечего им тут делать, потому я и спокойна. Да если и придет кто чужой, так в подполе малышей моих спрячу, чтобы не нашли. Ведь они такие же, как и я — чужие людям совсем. Просыпаются потихоньку, а я ласково глажу каждого и вижу, как открываются их шлемы. Нравится им, когда гладят и целуют тоже. Глазки у детей двух цветов: фиолетовые и темно-синие, других нет. Значит ли это что-нибудь, я не знаю, а вот кожа ближе по цвету к белой. Я им улыбаюсь, но зубы не показываю, а то вдруг они как волчата — испугаться могут? Глажу их, ласково разговариваю, и они, мне представляется, понимают, что я сказать хочу. Ну еще я называю предметы вокруг себя, и им, как мне кажется, нравится. — Сейчас умоемся со сна, — объясняю я и очень бережно умываю каждого. Они реагируют именно как малыши — отфыркиваются, но при этом ко мне прижимаются, показывая свое доверие. Ну и рассказываю попутно, как важна чистота, и что будет, если заболеть от грязи. Болеть после моего рассказа они явно не согласны. Дети не говорят, но как-то понимают меня, да и мне понять дают. Я рассаживаю их у стола, решив покормить, как вчера. Нас после лагеря тоже так поначалу кормили, чтобы мы себе проблемы не устроили с желудком. — Ложка у нас одна только, — объясняю я. — И тарелок нет, потому мама покормит, да? Тихонечко пищит самый маленький из них, и я принимаю это за согласие. Тот, кто лежал давеча, сегодня тоже только сидеть может, поэтому я его всюду ношу — чтобы не пугать. Мало ли что с ними там делали. Я верю, что общий язык мы найдем. Есть у меня такая уверенность, потому что они у меня лапочки просто. Только безымянные пока, но мы этот вопрос решим. Сначала помоем моих хороших, а потом и называть будем. Любому человеку имя нужно, даже если он на человека и не похож. В лагере у нас имен не было, только номера, некому было нас по имени называть, поэтому потом уже, когда освободили, просто называли, как кому хотелось, а каким именем я звалась до лагеря, и не знаю уже… И как сестренку звали, тоже не помню, отчего больнее всего. Но малышей моих надо назвать, чтобы у них уверенность какая-нибудь была. Вот они едят, а я рассказываю им о том, как важно имя иметь. И мнится мне, слушают они меня. Может ли так быть, что по-русски понимают? Если в нашем лагере побывали, то наверняка, а если из другого сбежали, тогда и неизвестно. Но сначала мы доедим, а затем будем обнимать и гладить таких хороших деточек. Рассказывать им, какие они самые лучшие на свете. Есть у вас уже мама, родные мои, все плохое закончилось, потому что нет здесь людей, а только звери дикие. А зверь — он тоже понимание имеет, не человек, чай. — Пи-и-иу, — сообщает мне малыш, и я откуда-то понимаю, что наелся он. Глажу его, докармливая его братьев и сестер. Наверное, после завтрака им полежать захочется, да так, чтобы не снилось ничего. Вот и закончили. Я им лица аккуратно протираю, а затем мы кружку с травяным отваром по кругу пускаем — по глоточку на каждого. Зверобой в нем есть, чабрец, валерианы совсем чуть. Откуда она в подполе взялась, никто не расскажет, но им это нужно, если внутри они на нас похожие. Главное же плохо не сделать таким хорошим детям. Главное, чтобы улыбались, а людей тут и так нет. Некому им плохого желать, некому. Кажется, им нравится идея полежать, и места волшебным образом всем хватает, хотя я поначалу думала, что не хватит. Вот укладываю я каждого, а сама сказку рассказывать начинаю. Не ту, про молочко, которую нам в лагере мамы рассказывали, а про волшебную страну, где нет гадких зверей, а только люди. Они совсем как мы, для них самые важные на свете — дети. И так мне в это поверить хочется, что слезы сами из глаз просятся. *** Раздеть одного из них мне позволяют. Как раз того, кто очень слабенький и почти не шевелится. Во-первых, он оказывается девочкой, а во-вторых, я понимаю, почему только плачет — больно маленькой. Спинку она ушибла сильно, ножки, судя по всему, не ходят, страшно маленькой от этого. Метр у ней длины, не больше, потому, согрев воды, я укладываю ее на мою руку и очень осторожно мою. Да, судя по тому, как реагирует, надо ее на твердое положить. — Будешь ты у меня Аленушкой, — говорю я малышке и затем остальным объясняю: — Аленушка спинку зашибла, больно маленькой. Надо ее на досочку положить да закрепить, так и боль утихомирится. — Ма… ма… — в два этапа, но довольно разборчиво произносит новопоименованная Аленушка. — Маленькая моя, — осторожно глажу я ее, а затем кладу и бережно вытираю. На нары кладу, они жесткие, как раз как надо ей — даже и дышать легче начинает. Остальные, увидев, что я их именно помыть хочу, споро вылезают из своих комбинезонов, давая мне увидеть разницу в своем строении. Получается на восемь девочек шестеро мальчиков у нас. У мальчиков глаза темно-синие, а у девочек у всех фиолетовые. При том есть мелкие различия еще, так что запомнить где кто можно. Вот я заканчиваю с Аленой и приступаю к следующим. У них на телах синяки видны, что для меня вполне логично — из лагеря же. Тощие такие, что смотреть жалко, ну и не удивительно это совсем. Я тоже на скелетик походила, когда меня освободили. И вот так появляются у меня Ира, Оля, Наташа, Вера, Надя, Люба и Нина. Каждая из малышек мамой меня называет после получения имени. Сначала у них не очень получается, а потом все складней выходит. А я чуть ли не плачу от их голосочков, ведь чудесные же дети. Ну а то, что на нас непохожие — какая разница? Дети же… Только палачи могут желать сделать плохо детям, только они! Вот настает черед мальчиков, чье строение на наше похоже. Они уже и сами мыться могут, а вот отличие я своими руками не трогаю, только наставляю хорошо помыть, и слушают они меня. Ну и называю я мальчиков тоже. Вова, Ваня, Игорь, Слава, Сева и Степа получается. Шестеро мальчиков, совсем не противящихся моим рукам. Их комбинезоны я думаю постирать, но пока не решаюсь, а только развешиваю, чтобы проветрить. Вдруг их изнутри мыть нельзя? Лежат мои хорошие смирно и будто признают мое старшинство, да и к рукам льнут, как и мы когда-то. Аленушку я бинтом осторожно к доске приматываю, а она плакать перестает — помогло значит. Обнаженность им никак не мешает, что говорит… О нехороших вещах это говорит, докторша в больнице говорила, что если голым привык ходить, то плохо это, потому что зачем раздевать детей? Я глажу их, развешиваю их комбинезоны. Только не пахнут они внутри никак, как будто сами стираются. Может ли такое быть? Не знаю. Укрываю я детей шкурой чудом сохранившейся, по именам называю, да сказки рассказываю. Побиты они, конечно, сильно, ну да нет ничего не решаемого. Полежат мои хорошие, расслабятся, а там и обеда время придет. Как же инопланетяне допустили, чтобы деток их в лагерь забрали? Ведь космос большой, нам в клубе на лекции говорили, много куда убежать можно. Но то не моего ума дело, потому как одни они у меня остались, вот и буду мамой моим хорошим, чтобы улыбались маленькие мои и плохого не знали. Может быть, и придут их родичи, на поиски пустившись, но то сказка, как та, о теплом молочке в лагере. Умиравшим рассказывали, что нужно чуточку потерпеть и не будет больше ни лагеря, ни злых собак, а только много хлебушка и теплого молочка. У меня стало так — и молоко было, и хлеб, да только холод одиннадцатого барака навсегда в моей душе поселился, не изгнать его ничем. — Сейчас я буду обед готовить, жижу прозрачную для малышей, — рассказываю я им. — Кормили вас плохо, потому будем постепенно к еде привыкать. — Мама, — слышу я в ответ. Хором произносят они это слово, потому глажу я их и лобики целую. Дети должны в каждую минуту чувствовать, что их любят, что нужны они, и что самые-самые они у меня на свете. Тогда, может, и лагерь жуткий из души пропадет, смогут они жить своей жизнью, не плача ночами о несбыточном. Готовя обед, ставлю чугунок в печь, а сама на скамеечку присаживаюсь, притомилась, значит. Да и то, ночь непростая была, и кто знает, когда малышей моих сон кошмарный отпустит… — Вас в комбинезоны одеть? — интересуюсь я. — Али одежу какую придумать? Вот точно понимают они меня — сразу же на свою одежду показывают. Ну раз так, то одеваю их всех, кроме Аленушки. Нельзя дергать малышку мою, больно ей будет, а зачем нужно, чтобы она плакала? Вот и беру я ее бережно в свои руки и, усевшись, заворачиваю в простынку. — Нельзя Аленушку трогать, больно будет малышке моей, — объясняю я удивленно смотрящим на меня мальчикам. — Поэтому в маминых руках полежит наша лапонька, да? — Пи-и-иу, — отвечает мне Аленушка, и звучит это согласием. — Вот и умница моя, — я чуть покачиваю ее, а остальные поближе подходят, потому что тоже гладиться хотят. Тут один из них достает из кармана кубик небольшой, вытаскивает из него странную конструкцию такую ажурную, а потом в нее прямо пищит переливчато. Я же улыбаюсь, глажу и все рассказываю Аленушке о том, что все у нас хорошо будет. Я рассказываю, а тут и сама конструкция пищать начинает. Наверное, это что-то значит, потому что у моей девочки глазки слезками сразу наполняются. И она тихо-тихо пищит что-то в ответ. — А ты нас не бросишь? — совсем по-русски спрашивает меня эта ажурная штука. Вот как, это толмач, получается? Ну, переводчик… — Мама — это навсегда, — улыбаясь, отвечаю я ей. — А что такое «мама»? — интересуется ажурная конструкция. И тут я прикрываю глаза, вспоминая и мою маму, и лагерных тоже, начинаю затем рассказывать. Я говорю, а у меня самой слезы из глаз просто потоком текут, ведь не будет у меня такого никогда, но для них я буду самой-самой настоящей мамой. Ведь они же ангелочки маленькие. И вот я говорю и вижу — никогда не знали они маму. Но как же так вышло? Мама же самая большая драгоценность, что есть на свете! Потому звери нашу маму первой убили. — Ты нас не бросишь, — уверенно произносит Ванечка. Он очень быстро понимает, что именно для меня значит, да и другие тоже. А я стараюсь их слишком сильно не расспрашивать, чтобы не напугать. Взамен рассказываю о том, что все обязательно будет хорошо, и вижу — мне верят. А раз верят, то расслабятся малыши мои и кошмаров поменьше будет.