Отец

***

      Арефьева поправила на себе черный пиджак, чуть съехавший на бок, когда они снимала пальто. Движение вышло резким, почти нервным, словно этот жест мог вернуть ей привычную собранность. После брюнетка наконец шагнула к хирургу, с которым ещё несколько дней назад разговаривала бы, как с равным. Но сейчас… Теперь, оказавшись в этом чертовом Склифе, Ольге казалось, будто и врачом-то она никогда не была. Брюнетки знала диагноз, понимала все последствия, даже читала мед.карту, но так ничего и не поняла. Наверное, потому что оказалась по-другую сторону. Не в роли начальника, не в качестве доктора, даже не просто наблюдателем. Ей снова пришлось стать родственницей. Как тогда с Пашей. Неофициальной, ненастоящей. Но той, кто будет оббивать пороги, бегать за лечащими, добиваться справедливости и делать все, чтобы вытащить с того света. —Она жить будет? —перебила она врача, который говорил долго и монотонно, с профессиональной точностью вдаваясь в мельчайшие подробности хода операции.       Врач, явно не ожидавший такой резкой реакции от женщины, которая минуту назад была готова дойти до главврача, лишь бы до конца понять масштаб трагедии, ненадолго замолчал. Его взгляд скользнул в сторону, губы сжались, он стал подбирать слова. Осторожные, которые не дают ложных надежд, но и не звучат приговором. —Ольга Кирилловна, —наконец начал уже немолодой мужчина, понизив голос, —сейчас Вам никто не даст гарантий. Это сердце.       Ольга, в очередной раз услышав это страшное слово «сердце», запрокинула голову, чего бы никогда не позволила себя в окружении коллег, прерывисто вздохнула. Да, именно страшное слово. Брюнетка стала его бояться. Оно больше не означало что-то, связанное с любовь, или, например, источник жизни. Теперь Ольге казалось, что именно этот орган является роковым в жизни человека. Не мозг, после смерти которого ничего уже не продолжится. А именно сердце. Потому что его ранить, как оказалось, больнее всего. И это не фигура речи… —Я знаю, что вам нельзя этого делать, —тихо сказала Арефьева, наклонившись чуть ближе и понизив голос так, чтобы их разговор заглушился в общем шуме коридора, —но это просьба… как у коллеги. Если будут какие-то изменения, неважно какие, позвоните мне?       Врач нахмурился, на несколько секунд замялся, словно взвешивая последствия. Потом ещё раз посмотрел на Ольгу, на её побледневшее лицо, потускневшие глаза, на усталость, сквозящую в каждом движении, будто она вот-вот рухнет прямо здесь, на холодный кафель приёмного отделения.       Молча он достал из кармана белого халата блокнот, перелистнул страницу и протянул его. —Пишите номер.

***

      Дома сидеть не хотелось. Не в то время, когда лучший друг сутками дежурит в больнице, будто забыв, что за её стенами жизнь тоже есть. Хотя… осуждать его или пытаться вытащить от туда Павел не имел никакого права. Потому что знал, как это тяжело и страшно: быть рядом и ничего не мочь сделать ради любимого человека. Потому что тоже проходил через это. Тоже ночевал в больнице. Тоже сидел у кровати жены, держал её за ледяную руку и молился, чтобы она очнулась. И, к счастью, с ними обошлось. Ольга смогла открыть глаза тогда, когда никто уже не верил. Когда врачи говорили осторожно, отводя взгляд. Когда он сам почти перестал надеяться, но продолжал приходить, потому что иначе было нельзя. И теперь это осталось в их жизни лишь как отголосок прошлого. А у Кости… У Кости все было только впереди.       Прошло уже две недели, но ничего не менялось. Врачи о прогнозах так и не говорили, старались обходить стороной Кулыгина, который требовал будить жену, будто забыв или не желая помнить, что с комой не шутят, и даже Ольге не звонили, хотя ей казалось, что они договорились.       Павел, подойдя к пластиковой двери в палату, ненадолго задержался. В небольшой зазор было видно, как Костя сидит на краю кровати с белоснежными простынями, опустив голову в плечи и, кажется, плача… Беззвучно, с подрагивающей спиной. Так, как плачут взрослые мужчины, когда больше не могут держать всё внутри.       И самое страшное, что в этом осунувшемся, почерневшем от горя человеке Павел слишком отчетливо узнавал себя. Он помнил каждую ночь, проведенную в больнице. Каждый день, когда на этом проклятом аппарате не было никаких изменений. Каждую смену, когда он считал часы до встречи с женой, пусть спящей, но по крайней мере живой.       И как же было страшно снова оказаться в этом аду. —Костян, —всё-таки зайдя в палату, негромко позвал его Павел, стараясь, чтобы голос прозвучал буднично, —ты живой?       Кулыгин чуть дёрнулся, словно его вырвали из другого мира, и повернулся к другу. Некоторое время они смотрели друг на друга молча. —Я? —переспросил он наконец и хрипло усмехнулся, —Я живой.       Рыков, вдруг осознав, что он спросил, на секунду прикрыл глаза и, выругавшись в сторону, положил руку Косте на плечо. —А выглядишь ты, мягко говоря, паршиво. —честно сказал Павел. Потому что в их дружбе, в какой-то момент незаметно ставшей необходимой, всегда говорили прямо. Так, как никто другой не осмелился бы, —Пошли воздухом подышим. —А Райка? —беспомощно обернувшись на жену, промычал Кулыгин. Ему все время казалось: стоит только ему выйти из палаты и что-то обязательно случится. Он вернется, а здесь уже меняют простыни в ожидании нового пациента. —А Райка очнется и даст тебе такой втык, что мало не покажется. —схватив друга за локоть и не обращая внимания на его слабые попытки сопротивляться, Рыков поднял Кулыгина на ноги и подтолкнул в сторону коридора, —Никому лучше не будет, если ты тут зачахнешь. Это твои, между прочим, слова.

_________

      Когда они вышли во внутренний двор больницы, ледяной ветер ударил им в ноздри и Кулыгин интуитивно дернул рукава куртки, натягивая её сильнее. Погода была такая же, как и в тот день две недели назад. Опять шел снег, опять свистел ветер, который всегда так не любила его Рая, и опять ему казалось, что они ее упускают. —Кость, я тебе серьезно говорю: возьми себя в руки. —строгий голос Рыкова, который в принципе редко с кем-то говорил так, заставил Кулыгина остановиться, —У тебя ребёнок есть. Ты думаешь Райка обрадуется, когда узнает, что ты у её койки сидел вместо того, чтобы Глеба успокаивать? Он, между прочим, тоже там был.       Кулыгина передернуло. Наверное, в последние дни единственное, что все еще заставляло его держаться, это был сын. Но что в его понимании было «держаться», никому понять так и не удалось. То ли заставлять себя выходить на смены, то ли приходить домой хотя бы иногда и всего на несколько часов, то ли просто быть. —Хочешь сказать, что ты рядом с Ольгой не сидел? —пробурчал Костя. Вышло резче, чем он хотел, отчего Кулыгин сам смутился и ускорил шаг. —У меня нет ребёнка. —догнав друга, сказал Рыков. И в этом прозвучало что-то одновременно страшное и разрешающие. Будто Павел мог себе это позволить, а Костя — нет. —А как же? —начал Кулыгин, но договорить не успел, потому что друг перебил его. —Это другое. У нас с Олей детей нет.       Павел остановился у лавочки, на которую Кулыгин тяжело опустился, и закурил, прикрывая огонёк ладонью от ветра. Дурацкая привычка жены, ставшая теперь и его собственной. Снег тут же налип на ресницы, на воротник, таял на тёплой ткани. И Косте вдруг показалось, что он смотрит на человека, который всё ещё живёт в том холоде аварии и просто перестал его замечать. —Пашка, я ведь все понимаю. —начал Кулыгин после паузы, —Я каждый раз, когда домой прихожу, ловлю себя на том, что жду ее. Жду, что Райка сейчас из кухни выйдет. Что скажет что-нибудь. Даже скандала жду, понимаешь? Ну, как обычно у нас.       Рыков опустился на лавочку рядом с другом и чуть подался вперед, сцепляя перед собой руки в замок. —Кость, я знаю. —тихо сказал Рыков. И, пожалуй, сейчас Павел был единственным человеком в мире, кто действительно знал, —Всё знаю, поэтому в последний раз тебе говорю: соберись.       Кулыгин как будто что-то услышал и пусть не до конца понял, чего от него сейчас требуют, но кивнул. А потом молча расстегнул куртку и достал из внутреннего кармана фляжку. —Ты бухать что ли собрался? —повернув голову, криво усмехнулся Рыков, словно на его глазах происходило что-то откровенно неправильное. —Последний раз, —открыв крышку, сказал Кулыгин, —а завтра возьму себя в руки.       Павел не стал отбирать фляжку. Только внимательно посмотрел, как Костя сделал короткий глоток, сморщился от ударившего в горло алкоголя, а потом протянул напиток сидящему справа другу. Рыков поколебался несколько секунд, но, поняв, что сейчас лучшее, посильное ему действие — это просто быть рядом, взял фляжку.       И именно в этот момент перед ними появилась Ольга, который вышла из соседнего корпуса больницы и, увидев их, сидящими на лавочке под снегом, решила подойти. Первая реакция на фляжку в руках мужа была далека от снисходительной, но стоило ей открыть рот, как слова вдруг исчезли. Она поймала себя на мысли, что не может. Просто не имеет права быть недовольной, когда в жизни близких людей происходит такое. —Нашли место. —вздохнула Арефьева, кивнув за их спины, на здание больницы, и, заставив мужчин подвинуться, села между ними, —Давно в КПЗ не были?       Павел фыркнул, коротко усмехнувшись, и предложил фляжку уже Ольге. Но та лишь выразительно посмотрела на мужа, отмахнулись и убрала емкость в карман Кулыгина, будто её и не существовало вовсе.       Ольга перевела взгляд с мужа на Костю, и увидела не просто усталость, а пустоту, от которой не спасают ни кофе, ни сон, ни разговоры. Она знала этот взгляд слишком хорошо. Видела его на лице Павла, когда вышла из комы. —Кость, —мягко начала брюнетка, но тут же замолчала, понимая, что любые слова сейчас будут лишними.       Снег падал густо, почти бесшумно, и двор больницы на мгновение стал каким-то оторванным от мира. —Я его на воздух вытащил, —первым нарушил тишину Павел, —а то он скоро срастётся с койкой. —Правильно сделал, —кивнула Ольга, —Тартакова сама бы тебя выгнала. —С пинка. —добавил Рыков, наблюдая за тем, как постепенно расслабляются черты лица друга.       Ольга зябко повела плечами и подтянула ворот пальто, но вставать не стала, пока они все трое сидели на этой лавочки, ощущая хотя бы иллюзию того, что все нормально. —Давай я тебя домой отвезу? —предложила Арефьева, достав из сумки ключи от машины, но Кулыгин лишь отрицательно качнул головой, —Ну, тогда будем сидеть здесь все вместе, пока не замерзнем.       Ольга скрестила руки у груди и вытянула ноги вперед, понимая, что, наверное, на территории больницы им придется еще посидеть.