Отец

***

      Арефьева, протянув Кулыгину стаканчик с горячим кофе, от которого краснели подушечки пальцев, прислонилась бедрами к подоконнику и, сложив руки у груди, уставилась на лучшего друга. И Костя, казалось, впервые за последнее время кому-то улыбнулся. Криво и не совсем уверенно, но, по крайней мере, уже не в чьих-то воспоминаниях. Он действительно взял себя в руки. Как и обещал. Потому что и ему стало казаться, будто бы Рае нужен был именно тот Кулыгин, за которого она всегда держалась. Который никогда о себе не думал, вытаскивая в первую очередь других. Который, наверное, вообще никогда таким, как сейчас, не был. —Оль, ты чего домой-то не едешь? —спросил Кулыгин, сделав глоток, —Я же знаю, что тебя затаскали после…       Костя тяжело вздохнул прежде, чем сказать то, что хотел. И если сначала ему показалось, что ничего такого в этой фразе не будет, то произнести её оказалось правда страшно. —…после выстрела. —всё-таки закончил Костя, —Тоже ведь устала.       Ольга сделала глоток, но в её руках был стаканчик с мятным чаем, который она раньше никогда не любила. —Ты помогал, когда было надо? —Костя, подумавший, что в этом вопросе есть подвох, некоторое время помолчал, но в конце-концов кивнул, —Вот теперь наша очередь помогать.       Кулыгин провёл большим пальцем по краю крышки, оставляя влажный след. Кофе обжигал горло, но это было даже кстати. Хотя бы на несколько секунд отвлекало от мыслей, которые снова норовили утащить куда-то не туда. —Оль, ты не должна… —Кулыгин сделал небольшую паузу, чтобы подобрать слова, но продолжить дальше так и успел.       Арефьева подняла на него глаза, но в них не было укора. Только упрямство, которое Кулыгин знал очень хорошо. Эта в принципе была одна из самых сильных черт в характере Ольге. Когда она продолжала стоять на своем, даже если натыкалась на стену сопротивления. —Ты думаешь, ты один такой герой, который может тащить, пока не рухнет? —голос Ольги прозвучал жестко. Так, как она обычно разговаривала с ним, когда требовала написать очередную объяснительную, —Потом что?       Кулыгин пожал плечами, будто хотел смахнуть с них чью-ту руку, крепко сжимающую тело и заставляющую сосредотачиваться на разговоре, а не собственных мыслях. —Потом разберёмся. —Нет. —брюнетка качнула головой, отчего её прямые пряди шелохнулись и выбились из-за уха, —Вот именно, что нет. Потом уже будет поздно разбираться. —Арефьева выпрямилась, оттолкнулась от подоконника и сделала шаг ближе, —Кость, сам же знаешь: Рае не нравится, когда ты геройствуешь.       Имя прозвучало негромко, но Костя всё равно вздрогнул. Однако не отвернулся. Это уже было что-то новое. —Оль, ты помнишь что-нибудь? —спросил Кулыгин, когда Ольга присела рядом с ним, и, поймав ее удивленный взгляд, добавил, —Ну, из того, что мы говорили, когда ты в коме лежала? —Боишься, что Рая откроет глаза и выскажет свое недовольство по поводу твоего поведения? —усмехнулась Арефьева и, на её удивление, он тоже засмеялся. Лишь спустя несколько минут брюнетка ответила, —Помню, как вы отключить меня хотели. Предатели.       Ольга постаралась придать голосу особую серьезность и, наверное, даже обиду. Но у неё это получилось плохо. До сих пор ей казалось, что, не прими они такое решение тогда, сейчас бы её здесь не было. Как будто именно в тот день ей снова захотелось жить. Вопреки всему. —Прости. Тогда правда казалось, что мы поступаем правильно. —Тогда вы и поступали правильно. —тихо сказала Ольга и чуть заметно пожала плечом, —Просто правильные решения не всегда приятны.       Костя кивнул, но ответить не успел. Из палаты, дверь в которую была приоткрыта, раздался сбивчивый писк аппарата. Арефьева с Кулыгиным, практически одновременно вздрогнув, переглянулись и поднялись. И у Кости это получилось так резко, что в стаканчике с кофе раздался всплеск. Он сделал шаг к двери, но остановился, как будто боялся, что если войдёт сейчас, то это окажется ошибкой. Что всё исчезнет, если поторопится. —Иди. —подтолкнула его Арефьева.       Рая лежала всё также неподвижно, но что-то было иначе. Ресницы дрогнули. Сначала едва заметно. Потом ещё раз. —Рая… —голос Кости сорвался сразу, но он не стал звать слишком громко, —Рай, ты слышишь меня?       Веки медленно, с усилием приоткрылись, и с пересохших губ сорвался вздох. Взгляд был мутный, расфокусированный, будто она смотрела не на Костю, а сквозь него. Но она смотрела. —Костя…

***

      Когда Ольга зашла домой, почувствовала странное облегчение. И это было не потому что она наконец-то сбросила неудобные сапоги на каблуках или тяжелое пальто. Просто появилось ощущение того, что все действительно закончилось. Больше не придется разговаривать с врачами, не придется переживать то за Раю, о чьем сердце всё так боялись говорить, то за Кулыгина, не знающего, куда себя деть и за что браться, за подстанцию и бесконечные поверки. В конце-концов не придется думать о том, каким будет завтра.       В последние дни Ольга все чаще ловила себя на том, что никогда раньше такой не была. Ни до брака с Арефьевым, ни во время. Еще лет семь назад она была из тех женщин, которые живут своей работой и даже думать не хотят о том, что есть что-то ещё. А теперь… Теперь Ольга спешила домой, хоть и не всегда у неё это получалось. Она переживала за чужих людей, которые были для неё ближе, чем родственники. Ей все время хотелось, чтобы муж был рядом. И, наверное, осознание этого к ней стало приходить только сейчас. Спустя два года после комы. После того, как они вместе по кусочкам восстановили жизнь. Когда Ольга перестала бояться садиться за руль после аварии. Только, увидев сегодня, что Рая открыла глаза, она окончательно все поняла. С ней тогда случилось не чудо. Случилось то, что было правильным.       «Ведь это же правильно, когда люди выходят из комы… Два же чуда подряд не бывает…». —Привет. —в коридоре, вытирая руки о полотенце, появился Рыков. На нём был фартук, явно надетый в спешке, —Ты чего так поздно? —Тартакова в себя пришла. —устало сказала брюнетка, опускаясь на стенку в коридоре и облокачиваясь на неё головой. Уголки губ дрогнули, —Пока осматривали, пока с врачом разговаривали. —Чего врач говорит? —спросил Павел, но ответа так и не дождался. На кухне что-то зашипело, напоминая о том, что за плитой всё-таки нужно следить, и Рыков, выругавшись, исчез.       Арефьева, проводив его взглядом, тихо рассмеялась, и смех этот вышел короткий, почти беззвучный. Она ещё несколько минут просидела в коридоре, рассматривая свои ноги в чёрных капроновых колготках, следы дневной усталости, небольшие складки ткани у коленей.       Когда с кухни Павел крикнул уверенное «Идем» так, будто у него ничего не пригорело, брюнетка слегка стукнула себя по ногам и поднялась, по пути отбрасывая шарф, все еще висящий у неё на неё, на комод. —Врач сказал, что всё будет хорошо. —сев за стол, Арефьева, словно включила в себе врача, которым она бывала так редко, по порядку начала рассказывать Павлу о том, что сегодня произошло.       Павел, слушая жену и переодически ей что-то отвечая, поставил на стол сковороду, из которой всё ещё поднимался тонкий пар, и с деланно-важным видом отодвинул стул, потом подал Ольге вилку и, когда она вопросительно мотнула головой, лишь отмахнулся, якобы так и должно быть: сначала вилки, затем тарелки.        Брюнетка улыбнулась и взяла серебряный прибор и, не дожидаясь, пока муж накроет стол до конца, подцепила из сковородки креветку. Павел повернулся к кухонному гарнитуру, взял все необходимое и поймал внимательный взгляд жены. Ольга молча смотрела, как Рыков суетливо раскладывает по тарелкам ужин, как поправляет фартук, будто это могло спасти ситуацию, если что-то всё-таки пригорело. В этих мелочах было столько простого и теплого, что Ольга на мгновение поймала себя на странной мысли: они слишком редко бывают дома.       Когда Ольга замолчала, рассказав все, что хотела, Павел поднялся из-за стола, чтобы достать вино. —А я-то уж думал, что ты сегодня злая приедешь после следователя. —сказал Рыков, поставив перед ней бутылку сухого красного, —Надо Райке спасибо будет сказать. —Дурак что ли, Паш. —рассмеялась брюнетка, слегка толкнув мужа в бок.       Рыков легко вытащил пробку, потому что это вино уже открывали раньше, и потянулся к её бокалу. Но Ольга перекрыла его движение прежде, чем он успел налить. —Я не буду. —сказала брюнетка, встала из-за стола и, взяв тарелку, двинулась в сторону раковины.       Павел едва заметно дёрнул головой, поставил бутылку, медленно вкрутил пробку обратно и тоже подошёл, опираясь одной рукой на гарнитур. —Почему «не буду»? —спросил он заговорщически, будто ждал признания, —Это же твое любимое. —Просто не хочу. —Есть то, о чем я должен знать, Оль? —явно намекая на что-то очень для них обоих важное, Рыков выключил воду и заставил её повернуться к себе, чтобы видеть глаза.       Арефьева несколько секунд молчала, явно недовольная, а потом сказала: —Нет. —брюнетка посмотрела на его губы, глубоко вздохнула и, отбросив мокрую губку, подошла почти вплотную, целуя.

***

      До будильника оставалось совсем немного. И, наверное, это было то самое утро, когда хотелось, чтобы он просто не сработал. Потому что дома было слишком тихо, слишком тепло, слишком спокойно. А за окном уже бежали машины, люди спешили по своим делам, несмотря на ранний час. Нужно было вставать, собираться и снова входить в привычный, бешеный ритм московской суеты.       Ольга, натянув на оголенное тело плед, прижалась ближе к мужу, утыкаясь носом в его шею. Легкая щетина его подбородка пощекотала ей бархатную кожу, от чего она неконтролируемо улыбнулась, снова прикрыв глаза.        Рука Павла все ещё держала талию Ольги, будто он боялся ее отпустить, и даже сквозь сон медленно поглаживала, заставляя кожу краснеть. Сегодня ночью у них все было слишком особенно. Спонтанно, чего с брюнеткой никогда не бывало. Быстро, чего они оба старалась избегать. Но, наверное, именно поэтому им было так хорошо.  —Паш, —тихо позвала его брюнетка хриплым ото сна голосом. Павел не откликнулся, и Ольга сказала уже громче, —Рыков.        Павел дёрнулся, пробормотал что-то неразборчивое и после толчка локтем нехотя открыл глаза. —Ты с Катей когда общался в последний раз? —спросила Ольга, перевернулась на живот и прикрыла грудь пледом. И что-то в её движениях было такое обыденное, будто они говорили об этом каждый день.  —С какой Катей? —щурясь, чтобы в утренней темноте спальни разглядеть жену, спросил Рыков. И ни на секунду у него не возникло мысли, что Ольга именно сейчас, в шесть утра, решила поговорить о таком важном, касающемся их всех. —С Катей, Рыков. —выделив имя, повторила брюнетка, но уже серьезнее, давая ему понять, что отвечать всё-таки придется.        Павел, вздохнув, как будто рядом лежала уже не Оля, а строгая начальница Арефьева, вызвавшая его на ковер после очередной жалобы пациента, потер заспанные глаза и сел.  —Давно.  —И съездить у тебя желания не возникало? —усмехнулась брюнетка, но тут же коснулась его плеча. То ли потому что понимала: поднимает тему не из легких, то ли, чтобы удержать его здесь, на кровати, и не дать убежать от разговора куда-нибудь подальше. Например, в ванную.  —Кто меня там ждет-то, Оль? —Рыков повел плечом, и брюнетка спустила руку до уровня лопаток.  —Тебе что ли какое-то персональное приглашение нужно? —Ольга тоже села и прислонилась к нему подбородком. Рыков молчал, —Паш.        Рыков потянулся к тумбочке, чтобы взять телефон, который сейчас был последней и в принципе единственной надеждой в попытках перевести этот разговор на что-то другое, а лучше вообще закончить. Когда он взял его в руки, на дисплее высветилось «6:13», и Павел, ткнув экраном практически в нос жены, поднялся с постели со словами: «Давай, вставай. Опоздаем!».