однажды вместе — навсегда вместе

      Хёнджин, видя, что физическая сила не берет Чана, внезапно обмяк. Его ярость сменилась пугающим спокойствием. Он сделал два шага вперед, останавливаясь у самого края крыльца, и посмотрел Чану прямо в глаза.       — Ты думаешь, что спасаешь его, альфа? — голос Хёнджина был тихим, ядовитым, а это обращение таким небрежным что было проттвно только от слова. Феликс знал, как старший брат ненавидит альф, хотя провел с ними уже две весны и осени. — Ты чувствуешь, как от него пахнет? Этот сладкий, приторный аромат... это не просто болезнь. Это его сущность просыпается рядом с тобой.       Чан нахмурился, его хватка на руке Феликса стала чуть слабее. Он действительно чувствовал, что запах омеги за последние часы изменился, он стал более концентрированным, манящим, почти дурманящим.       — У него начинается первая течка, — припечатал Хёнджин, и Ликс почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. У него? Уже? Но ведь лекарь Мун говорил, что первая у Феликса точно начнется не раньше этой весны... — Раньше срока. Из-за твоего присутствия. Ты знаешь, что происходит с омегами нашего клана, когда это случается в первый раз вдали от дома, без наших лекарей и особых отваров? Его лихорадка превратится в огонь, который выжжет его изнутри. Он еще совсем щенок, альфа. Он едва созревший мальчишка. Если ты оставишь его здесь, его сердце просто не выдержит твоего гона и собственного жара. Ты хочешь убить его своей «любовью»?       Чан замер. Каждое слово Хёнджина било в цель. Он знал, что первая течка самый опасный период в жизни омеги, когда тело перестраивается. Без присмотра опытных старших, без изоляции и специальных настоек омеги часто впадали в кому или умирали от истощения. А здесь, в суровом поселении альф, где воздух пропитан тестостероном и агрессией, Феликс был обречен.       Чан медленно повернул голову к Феликсу. Тот смотрел на него с надеждой, но в глубине его зрачков уже плясало то самое лихорадочное золото, о котором говорил брат.       — Ликс... — голос Чана внезапно стал чужим. Сухим и безжизненным, — твой брат прав.       — Чан, не слушай его! — Феликс вцепился в его рукав. — Я справлюсь, я... я смогу выдержать тебя в гон!       — Нет, не справишься, — Чан резко, почти грубо отцепил пальцы омеги от своей одежды. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. — Хёнджин прав. Я забылся. Ты здесь всего лишь случайный гость. Обуза, которая может развязать войну и умереть у меня на руках. Ты должен идти домой, ребенок.       Феликс пошатнулся, словно его ударили в грудь.       — Что ты такое говоришь? Ты же... ты же целовал меня...       — Это были инстинкты, — отрезал Чан, глядя куда-то поверх головы Ликса. — Ночь, холод, запах слабого существа. Это ничего не значит. Я альфа, Феликс. Мне не нужен умирающий щенок, из-за которого я потеряю уважение своей стаи, — альфа пожал широкими плечами.       За спиной Чана Минхо и Джисон переглянулись. Они понимали, что Чан лжет, что он буквально вырывает себе сердце, чтобы спасти мальчика, но со стороны это выглядело как жестокое предательство.       — Забирайте его, — бросил Чан Хёнджину. — И проследите, чтобы он больше не прыгал через ров голышом. В следующий раз я не буду таким добрым.       — Чан! Посмотри на меня! — закричал Феликс, слезы градом покатились по его веснушчатым щекам. — Пожалуйста, скажи, что ты врешь!       Но альфа уже развернулся спиной. Он зашел в дом, и тяжелый засов с грохотом встал на место. Этот звук для Феликса был страшнее смертного приговора. Сынмин мгновенно оказался рядом. Он подхватил ослабевшего, дрожащего Ликса под руки. Омега не сопротивлялся, у него просто не осталось сил. Мир, который он нашел за рвом, рассыпался прахом.       — Пойдем, Ликси, — тихо сказал Чону, накидывая на плечи брата его старую, порванную шубку. — Теперь всё будет хорошо. Ты с нами.       Феликс не слышал. Он смотрел на закрытую дубовую дверь. Он не видел, что по ту сторону двери Чан сполз на пол, зажимая голову руками. На его ладони всё еще оставалось тепло кожи Феликса, а в легких его сладкий аромат.

***

      Утро над поселением омег было разорвано тревожным звоном колокола на главных воротах. Жители выходили из своих маленьких, изящных домиков — тех самых, с ажурными наличниками и тонкими стенами, которые всегда казались Феликсу верхом уюта, а теперь виделись хрупкими клетками. Омеги кутались в шали, перешептывались, провожая взглядами тяжелую процессию.       Вперед выступили три крупных волка. Хёнджин и Чону шли по бокам, их шерсть стояла дыбом, а в центре, тяжело переставляя лапы, двигался Сынмин. На его широкой серой спине, вцепившись пальцами в густой мех, лежал Феликс. Мальчишка не поднимал головы, он буквально зарылся лицом в шею Сынмина, пытаясь скрыться от сотен любопытных и сочувствующих глаз. Сынмин чувствовал, как горячие слезы омежки безостановочно пропитывают его шерсть, и это жгло его сильнее, чем любая рана.       У центральной площади, прямо перед общинным домом, их ждал Джуно. Старейшина стоял неподвижно, опершись на резной посох, и его лицо выражало высшую степень недовольства.       Как только волки остановились, Хёнджин и Чону синхронно и умело перешли в человеческое обличие. Они стояли на снегу, тяжело дыша, и Хёнджин первым взял слово, пытаясь спасти брата от самого худшего.       — Мы всё уладим, старейшина, — его голос дрожал от усталости и скрытого позора. — Мы поговорим с ним. До самого совершеннолетия Ликс не то что не переступит ров, он даже не посмотрит в ту сторону. Пожалуйста, не будьте к нему слишком суровы...       Джуно медленно перевел взгляд на Феликса, который всё еще отказывался слезать со спины Сынмина.       — Этого мало, — отрезал старейшина, и его голос эхом разнесся по притихшей улице. — Вы уже говорили с ним, когда он ходил ко рву в первый раз. Я говорил с ним, когда ко рву он пошел в третий раз. Сейчас разговоры уже не помогут. За свое легкомыслие Феликс понесет серьезное наказание. До самого совершеннолетия он будет работать в зимнике Тэиля без выходных. И каждый день, от зари до зари, он будет чистить снег у каждого дома в нашем поселении. Пусть холод вымоет из его головы дурь.       Хёнджин сжал челюсти. Для их семьи, уважаемой и гордой, это было публичным унижением — видеть брата, работающего как последний чернорабочий у всех на виду. Но это было не самое страшное. Хёнджин шагнул ближе к Джуно, понизив голос до шепота, который, впрочем, все равно был слышен в морозной тишине:       — Старейшина... нам понадобится помощь лекаря. Со дня на день у Феликса может начаться первая течка. Преждевременная.       Глаза Джуно опасно сузились.       — Преждевременная? Значит, легенды не врут... близость альфы пробуждает природу раньше срока.       Он подошел к Сынмину и заставил Феликса поднять лицо, коснувшись его подбородка холодными пальцами. Феликс взглянул на него, глаза были красными, опухшими, в них не осталось той искры, с которой он прыгал через ров.       — Отвечайте мне, — Джуно обратился к старшим братьям. — Вы уверены, что между этим... существом и нашим мальчиком ничего не было? Интимная связь с альфой вне сезона — это скверна, которую не смыть годами.       Чону, обычно такой спокойный, внезапно вскинулся, его лицо покраснело от гнева.       — Мы уверены! Ликс не такой! Он бы ни за что не дался какому-то грубому альфе-недоноску! Тот лишь напугал его и потешался над его слабостью. Мой брат омега нашего клана, у него есть гордость!       Слушать это было невыносимо. Феликсу хотелось закричать, что этот «недоносок» был нежнее, чем все его братья вместе взятые. Что тот альфа согревал его, когда он умирал, и целовал так, будто он самое драгоценное сокровище на земле. Но воспоминание о том, как Чан бросил его, как он назвал его «обузой» и «умирающим щенком», жгло внутри ядовитой обидой.       «Он меня предал. Он просто выкинул меня, как ненужную вещь, когда пришли братья», — думал Феликс, и к слезам примешивалась горькая, черная ненависть, которая помогала не разрыдаться в голос от унижения.       — Хорошо, — Джуно кивнул. — Но если течка начнется, вы запрете его в комнате. Никаких прогулок, никаких контактов. Окна заколотить, дверь запереть на засов. Он не должен чувствовать волю, пока запах альфы не выветрится из его крови.       Сынмин, всё еще оставаясь в облике волка, тихо зарычал, выражая несогласие с такой жестокостью, но Джуно лишь ударил посохом о землю.       — Ведите его в дом. Завтра с первым лучом солнца он должен быть у Тэиля.       Феликс наконец сполз со спины Сынмина. Его ноги дрожали. Он прошел мимо братьев, не глядя на них, чувствуя на себе взгляды всего поселения. Он был помеченным, опозоренным омегой, которого отверг собственный альфа.       В тот вечер в его комнате действительно загремели засовы. Феликс лежал в темноте, слушая, как Хёнджин и Чону спорят на кухне о позоре и лекарях. Внизу живота начинал зарождаться первый, пока еще слабый позыв тягучего жара — предвестник течки. Но вместо желания Ликс чувствовал только холод. Тот самый холод, который теперь навсегда разделил его с тем берегом реки.

***

      Ночной мрак комнаты казался густым и липким, словно патока. Феликс метался по кровати, сбивая простыни в неопрятные комки. Каждое движение отдавалось внизу живота тягучим, невыносимым спазмом. Его тело, еще вчера бившееся в ознобе от простуды, теперь пылало настоящим пожаром. Кожа стала нежно-розовой, влажной от пота, и любое касание ткани ощущалось как удар тока. В бреду, порожденном первой течкой, границы реальности стерлись. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним возникал Чан. Не тот холодный предатель, что захлопнул дверь, а «его» Чан, с горячими ладонями, перекатывающимися мышцами на широкой спине и тем самым взглядом, от которого плавились кости. Феликс видел, как альфа склоняется над ним, чувствовал фантомный вкус его губ и хриплый шепот над самым ухом.       — Чан… — срывалось с губ омеги вместе с надрывным стоном.       Ему было позорно, до тошноты унизительно осознавать, что его тело предало его разум. Чан унизил его перед всеми, выбросил на мороз как ненужную вещь, а Феликс сейчас извивался на простынях, истекая смазкой и желая только одного, чтобы эти сильные руки снова сжали его бедра. Его маленький член стоял, пачкая белье, а из заднего прохода бесстыдно текло, пропитывая постель сладким, дурманящим ароматом, который теперь не могла скрыть ни одна запертая дверь.       Он терся о матрас, пытаясь унять зуд внутри, и в голове всплывали картинки из тех самых «взрослых» книг. Теперь он понимал, зачем братья уходят весной. Теперь он знал, какая жажда гонит их за ров.        «Они тоже так… как безумные? Все эти дни?» — проносилось в затуманенном мозгу.       За дверью послышались торопливые шаги. Засов лязгнул, и в комнату ворвался Чону. Запах омежьей течки, концентрированный и острый, ударил ему в нос.       — Хёнджин! Быстрее! Беги за лекарем! — крикнул Чону через плечо. — Начилось!       Хёнджин, уже накинувший шубу в прихожей, сорвался с места, не тратя времени на слова. Стук его ботинок быстро стих в завываниях метели за окном.       Чону подошел к кровати, стараясь не смотреть на раскрасневшегося, полуголого брата, который выглядел сейчас до боли беззащитным и в то же время порочным. Феликс распахнул глаза, затянутые мутной пеленой желания, и потянулся к брату дрожащей рукой.       — Чону… — прохрипел он, вцепляясь в его рукав. — Я хочу… я хочу его… Чан…       Голос Ликса сорвался на жалобный всхлип. Он больше не скрывал своей нужды. Жар внутри требовал заполнения, требовал того самого альфу, чей запах всё еще призрачно держался на его коже. Чону замер, его губы сжались в узкую, болезненную нить. В его взгляде смешались жалость и суровая решимость. Он аккуратно, но твердо перехватил запястье Феликса, прижимая его руку обратно к матрасу.       — Я прекрасно знаю, чего ты хочешь, Ликси, — тихо, почти шепотом произнес он, и в его голосе послышалась затаенная горечь. — Нам всем этого хочется, когда приходит время. Но этому не бывать. По крайней мере, сейчас. Тебе дадут лекарство, которое заглушит твою природу. Ты перетерпишь это, как перетерпели мы все.       — Пожалуйста… — Феликс выгнулся дугой, его бедра непроизвольно дернулись. — Это больно… Чону, это так больно…       — Знаю, — Чону взял полотенце, смоченное в ледяной воде, и приложил его к пылающему лбу брата. — Но это единственная цена за твою безопасность. Если мы сейчас откроем эти двери, ты побежишь к нему босиком по снегу. А он… он уже показал тебе, Ликс, что ты ему не нужен. Не давай ему повода посмеяться над тобой еще раз.       Феликс зажмурился, и новые слезы смешались с потом на его щеках. Слова брата отрезвляли, как пощечина, но жар внизу живота был сильнее логики. Он продолжал ерзать, впиваясь ногтями в ладони, пока в дверях не показалась высокая фигура лекаря Муна с тяжелой сумкой в руках.

***

      Горькое варево лекаря Муна подействовало быстро. Тьма накрыла Феликса внезапно, словно на него набросили тяжелый пыльный ковер. Жар отступил, сменившись ледяным оцепенением. Он проспал трое суток, лишь изредка приходя в сознание, чтобы выпить воды из рук Чону и снова провалиться в серую бездну без сновидений. Когда он наконец открыл глаза, мир показался ему выцветшим. Боль внизу живота исчезла, оставив после себя лишь странную легкость и... пустоту. Как будто вместе с лихорадкой из него выжгли что-то очень важное. Ту часть его души, которая умела восторженно задирать голову к звездам и верить в то, что по ту сторону рва его ждет чудо. Он поднялся с кровати, механически оделся и спустился вниз. На кухне было тепло, пахло свежеиспеченным хлебом и хвоей. Братья сидели за столом, обсуждая последние новости. Феликс замер в тени лестницы, не спеша обнаруживать себя.       — Говорят, этот Бан Чан или как там этого ублюдка, теперь ошивается у рва почти каждую ночь, — фыркнул Хёнджин, намазывая масло на кусок лепешки. — Видимо, ждет, что наш дурачок снова прыгнет ему в лапы. Самоуверенный кусок мяса.       — Они все такие, — отозвался Чону, помешивая чай. — Животные, у которых в голове только охота и размножение. Посмотрел бы я на него, если бы старейшина Джуно разрешил Сынмину выпустить ему кишки. Жалкие, тупые создания. Только и умеют, что силой хвастаться да молодняк наш запугивать.       Хёнджин издевательски рассмеялся, откидывая волосы назад.       — Да, я видел, как он зыркал, когда мы уходили. Будто у него душу отняли. Актер! Наверняка просто расстроился, что бесплатная грелка из постели ускользнула. Эти альфы вообще не способны на что-то большее, чем инстинкт.       Феликс слушал их, и внутри у него ничего не екало. Ни гнева, ни желания защитить Чана, ни слез. Слова братьев ложились на благодатную почву его разочарования.       «Они правы, — холодно подумал Ликс. — Хёнджин всегда был прав. Альфы — это просто камни. Жестокие, мощные, функциональные. Инструменты для того, чтобы в поселении рождались дети. Не больше».       Он вышел на свет, заставив братьев замолчать.       — Я иду к Тэилю, — сухо бросил он, не глядя на них. — Снег сам себя не почистит.       — Ликс? Тебе еще нужно восстановиться... — начал было Чону, но Феликс уже натягивал меховые ботинки.       — Я в порядке.       На улице было ослепительно бело. Мороз щипал щеки, но Феликс даже не зарылся носом в воротник. Он взял тяжелую деревянную лопату и направился к ферме Муна. Его движения были четкими, размеренными. Омеги, встречавшиеся ему на пути, испуганно отводили глаза. В лице Феликса, всегда таком мягком и веснушчатом, теперь сквозило пугающее равнодушие.       Весь день он работал в зимнике, вычищая стойла и таская тяжелые мешки с кормом. Тэиль несколько раз пытался заговорить с ним, но Ликс отвечал односложно. А вечером, когда солнце начало садиться, он вышел на центральную улицу и принялся чистить снег у домов, как и велел старейшина.       Он методично втыкал лопату в сугроб, отбрасывал снег, снова втыкал. Он решил для себя, он станет таким, как Хёнджин. Холодным. Высокомерным. Недосягаемым. Он больше никогда не назовет альфу по имени. Только «Альфа». Сухое обозначение биологического вида.       «Отдавать эмоции? Любовь? — Ликс горько усмехнулся про себя, счищая лед с порога очередного дома. — Зачем? Чтобы тебя снова выставили за дверь как обузу? Нет. Тело — это цена за продолжение рода. Но душа останется моей. Больше никто не коснется её так, как он».       В какой-то момент он разогнулся, чтобы перевести дух, и посмотрел в сторону леса. Там, далеко за высоченным забором, бурлил ров. Где-то там был Чан. Но Феликс больше не чувствовал тяги. Он чувствовал только усталость в мышцах и лед в сердце.

***

      Весенний воздух был пропитан ароматами проснувшейся земли и цветущей вербы. Птицы-певуньи заливались в кронах деревьев, празднуя конец долгой зимы, но для Феликса этот щебет звучал как обратный отсчет. Завтра полнолуние. Завтра он впервые переступит черту не как любопытный мальчишка, а как полноправный член общины, готовый к сезону спаривания. Феликс сидел на крыльце, машинально обтачивая небольшую деревяшку. Его руки стали крепкими, на предплечьях проступил легкий рельеф мышц — результат двух лет тяжелого труда на морозе и ферме. Он стал выше, скулы очертились резче, а во взгляде поселился тот самый ледяной покой, который когда-то так пугал его в Хёнджине. Теперь он сам был зеркалом своих братьев.       Дверь за спиной скрипнула. Хёнджин, тяжело отдуваясь, вышел на крыльцо. Его округлившийся живот уже отчетливо выступал под свободной туникой, меняя походку старшего брата на осторожную и вперевалку. Он сел рядом, с трудом устраиваясь на ступеньке, и притянул Феликса к себе, закинув длинную руку ему на плечи.       — О чем задумался, Ликси? — тихо спросил Хёнджин. — О завтрашнем дне?       — О поляне, — коротко ответил Феликс, не прекращая своего занятия. — О том, что это всё… механично. Мы идем туда, чтобы вернуться такими же, как ты. С животом и осознанием, что выполнили долг перед кланом.       Хёнджин хмыкнул, поглаживая себя по животу. Лекарь Мун пророчил ему альфу, но сам Хёнджин чувствовал внутри мягкие толчки и был уверен — там омега, такой же нежный и колючий одновременно, каким был Феликс два года назад.       — Ты боишься его встретить, — это было не вопрос, а утверждение.       Феликс замер. Резец соскользнул, оставляя глубокую борозду на дереве.       — Я не боюсь его. Я его презираю. Он просто кусок мяса с инстинктами, как вы и говорили. Если он будет там… что ж. Я посмотрю на него так же, как на любого другого альфу. Как на инструмент. Ты же сам учил меня, хён, что отдавать нужно тело, но не душу.       Хёнджин долго молчал, глядя на то, как белки играют в догонялки на старом дубе. Его высокомерие по отношению к альфам никуда не делось, но беременность странным образом смягчила углы.       — Знаешь, Ликс… когда я был моложе, я думал, что я самый умный, потому что держу их на расстоянии, — Хёнджин тяжело вздохнул. — Я называл их «альфами», я плевал на их чувства. И посмотри на меня теперь. Я ношу ребенка от того, чье имя даже не хочу произносить вслух, чтобы не признавать, что в ту неделю на поляне я ждал его шагов у своей двери больше, чем рассвета. — Он повернулся к Феликсу, и в его глазах блеснула странная печаль. — Быть холодным легко, когда ты в безопасности за забором. Но завтра на поляне, когда запах гона и течки смешается в воздухе, твоя броня может треснуть. Ты вырос, ты стал сильным. Но не пытайся переиграть природу. Если ты увидишь Чана… не пытайся доказать ему свою ненависть. Просто будь выше этого. Используй его, если твое тело потребует, и уходи с высоко поднятой головой. Это и есть наша настоящая победа над ними. Они думают, что владеют нами, потому что они сильнее физически, но на самом деле… они рабы своего желания. А мы те, кто решает, дать им это или нет.       Феликс посмотрел на свои ладони. Он вспомнил каждую свою течку за эти два года. Как он выл в подушку, как его пальцы доводили его до конца, а разум подсовывал один и тот же образ — золотые глаза и широкие плечи. Это было позорно. Это было проклятием.       — Я не дам ему власти над собой, — процедил Феликс. — Больше никогда. Если он подойдет… он увидит только лед.       — Хорошо, — Хёнджин поцеловал брата в макушку. — Иди помогай Чону с вещами. Вам нужно выйти на рассвете. И Ликс… возьми тот нож, что подарил тебе Сынмин. На поляне всякое бывает. Альфы в период гона — существа непредсказуемые.       Феликс кивнул и встал. Его сердце, которое он так долго пытался превратить в камень, предательски дрогнуло. Поляна ждала. Дома, заброшенные на полгода, уже наполнялись весенним теплом, готовые стать свидетелями новых союзов и старых обид.       На рассвете процессия омег вышла из деревни. Феликс шел впереди, неся часть вещей Чону. Он чувствовал на себе взгляды молодых омег, для которых он был примером стойкости и красоты. Когда они подошли к границе леса, за которой начинался спуск к поляне, запах альф — тяжелый, мускусный, древесный, ударил в нос первым же порывом ветра.       И среди сотен запахов Феликс моментально вычленил один. Хвоя и мороз. Запах, который не изменился за два года.        Поляна встретила их шумом пробуждающейся жизни. Домики, простоявшие зиму в запустении, теперь поспешно обживались. Феликс, игнорируя зазывающие жесты молодых омег, прошел в самый конец поселения, туда, где за густыми зарослями орешника стояла небольшая, почти покосившаяся хижина.       Запах пыли и старого дерева ударил в нос. Феликс немедленно принялся за работу, он яростно выметал сор, протирал полки, пытаясь заглушить нарастающий гул в крови. Внизу живота уже начало сладко тянуть — первая весенняя течка на поляне обещала быть мощной. Каждое движение отдавалось в теле трепетом, но лицо омеги оставалось каменным.       «Пусть приходит, — думал он, сжимая тряпку так, что побелели костяшки. — Пусть посмотрит, кого он потерял. Я выберу Минхо. Или Чанбина. Кого угодно, кто заставит его взбеситься. Я хочу увидеть, как его напускное благородство треснет».       К вечеру, когда над поляной взошла огромная, налитая серебром луна, Феликс закончил. Он сидел у окна, расчесывая свои отросшие светлые волосы, когда учуял его. Хвоя, мороз и… нечто раскаленное, первобытное.       Чан не стучал. Дверь просто медленно открылась, и на пороге возник силуэт, который два года преследовал Феликса в кошмарах и грезах. Альфа стал еще шире в плечах, его взгляд стал тяжелее, а аура силы теперь буквально заполняла пространство домика. Чан замер, жадно вдыхая запах повзрослевшего омеги. Его зрачки расширились, а штаны стали предательски тесными — вид Феликса, сильного, изящного и холодного, действовал на него хлеще любого афродизиака.       — Уходи, Альфа, — голос Феликса прозвучал как хруст льда. Он даже не повернул головы. — Тебе здесь не рады.       Чан сделал шаг внутрь, закрывая за собой дверь.       — Два года, Ликс... Я ждал два года, чтобы просто сказать тебе, почему я так поступил. Ты был при смерти. Если бы я тебя не прогнал, твои братья не забрали бы тебя к лекарю, и ты бы сгорел в ту же ночь. Я вырвал себе сердце, чтобы ты выжил.       Феликс наконец повернулся. Его глаза сверкнули высокомерием, точь-в-точь как у Хёнджина.       — Какая трогательная сказка. Но мне неинтересны оправдания куска мяса, ведомого инстинктами. Ты выполнил свою функцию, спас «щенка» для клана. Молодец. А теперь выметайся. Я жду Минхо, он обещал зайти.       Чан дернулся, как от пощечины, но в его глазах вспыхнуло нечто иное. Он подошел ближе, нависая над Феликсом.       — Хватит. Хватит говорить словами своего брата. Хватит называть меня «Альфа», глядя на меня этим ледяным взглядом. Где тот Феликс, который прыгал через ров? Где ты сам, Ликс? Отыщи себя под этой коркой льда.       — Его больше нет, — Феликс встал, оказавшись почти лицом к лицу с Чаном. — Его убил ты. В тот день на крыльце. А теперь вон из моего дома!       — Не уйду, — Чан скрестил руки на груди, и его голос вибрировал от начинающегося гона. — Все остальные дома заняты. Мне некуда идти, так что я останусь здесь.       Ликс ядовито усмехнулся, хотя внутри всё скручивало от желания просто прижаться к этой горячей груди.       — Ну и ладно. Спи на полу, как собака. Но предупреждаю, если полезешь ко мне, у меня под подушкой нож. Сынмин научил меня приемам, от которых ты, Альфа, быстро окажешься на лопатках.       Чан внезапно подался вперед, так что Феликс почувствовал его горячее дыхание на своих губах. В глазах альфы плясало темное золото.       — Смотри только, чтобы ты сам не лег передо мной на лопатки, Ликси, — прорычал он. — Твой запах говорит мне совсем другое. Твое тело кричит о том, как сильно ты хочешь, чтобы я тебя коснулся.       Феликс рыкнул, инстинктивно выставляя руки вперед, чтобы отпихнуть его, но ладони уперлись в твердые, как камень, мышцы торса. Жар между ними стал невыносимым. Ночь только начиналась, и за стенами домика уже слышались первые стоны омег и рыки альф, призывающих своих пар.       Ночь за окном хижины была густой, как смола, и лишь свет одной сальной свечи на маленькой кухоньке дрожал, отбрасывая длинные тени. Чан, нарезая вяленое мясо и хлеб, двигался плавно, но в каждом его жесте чувствовалось напряжение, мышцы спины перекатывались под тонкой тканью, а гон заставлял его чувства обостриться до предела.       Феликс вышел из комнаты медленно, чеканя каждый шаг. Его вид был вызывающим: рубашка расстегнута чуть сильнее, чем нужно, взгляд ледяной, но щеки горели от подступающего жара. Он молча сел за стол и, не дожидаясь приглашения, взял кусок мяса прямо с доски Чана.       Альфа замер, медленно повернул голову и усмехнулся. В его глазах вспыхнуло опасное золото.       — Раз уж ты решил, что я всего лишь «альфа-кусок мяса», то давай играть по моим правилам, — голос Чана стал низким, рокочущим. — В мире инстинктов ничего не дается даром. За еду и кров ты должен расплатиться. Например, подставить мне свою сладкую попку прямо сейчас.       Феликс едва не подавился, но тут же вскочил, опрокидывая стул. Его рука привычно метнулась к поясу, где покоился нож.       — Еще одно слово, Альфа, и я выпущу тебе кишки раньше, чем ты успеешь моргнуть, — прошипел Ликс, и его голос сорвался на высокую ноту из-за течки. — Ты за себя не ручаешься? Я тоже.       — Если сможешь меня завалить — пожалуйста, — Чан бросил нож на стол и сделал шаг вперед, широко расставив ноги. — Ну же, Ликс. Покажи, чему тебя научил Сынмин.       Это стало последней каплей. Обида, копившаяся два года, ярость от его предательства и невыносимый зуд внизу живота взорвались в Феликсе одновременно.       — ТЫ ЛЖЕЦ! — вскрикнул Феликс и бросился на него. Он использовал инерцию, наваливаясь всем телом, и за счет внезапности ему действительно удалось повалить Чана на пол. Феликс мгновенно оказался сверху, оседлав мощные бедра альфы, придавливая его руки к доскам пола. Он тяжело дышал, глядя сверху вниз, и в его глазах стояли слезы гнева. — Ты бросил меня! Ты сказал, что я обуза! — кричал он, занося кулак.       Но именно в этот момент реальность ударила по нему обухом. Феликс почувствовал под собой не просто бедра, а раскаленную, стальную мощь. Возбуждение Чана, твердое и большое, уперлось ему прямо в нежное, истекающее смазкой лоно через слои одежды. Ликс на секунду дезориентировался, его зрачки расширились, а по телу прошла судорога желания, которую невозможно было скрыть. Чан, который до этого момента лишь поддавался, внезапно перехватил инициативу. На что вообще рассчитывал Феликс? Альфа был вдвое тяжелее и в разы сильнее. Одним резким движением Чан перехватил запястья омеги и, извернувшись, перекатил его под себя.       Глухой удар спиной о деревянный пол выбил из Феликса дух, но не успел он вдохнуть, как Чан навалился сверху, вжимая его в доски всем своим весом. Теперь Феликс был зажат между полом и яростным, изголодавшимся альфой.       — Ты хотел борьбы, Ликс? — прорычал Чан прямо в его губы, обжигая их дыханием. — Ты хотел быть холодным и сильным? Но твоя омежья суть течет мне на бедра прямо сейчас.       — Отпусти… — выдохнул Феликс, но его руки уже не толкали Чана в грудь, а судорожно сжимали его плечи, притягивая ближе.       — Ни за что, — Чан впился в его шею, кусая и зализывая кожу прямо над пульсирующей веной. — Больше никогда.       Борьба мгновенно превратилась в нечто бесконтрольное. Феликс выгнулся, когда рука Чана грубо залезла ему в штаны, и стон, который он так долго сдерживал, наконец сорвался с губ, заполняя маленькую кухню. Лед окончательно треснул, оставляя только первобытный жар, в котором не было места словам братьев или старым обидам, только двое изголодавшихся существ на полу, готовых растерзать друг друга от любви и ненависти.