Ибо я согрешил.

Саша задыхается. Белые перья забиваются в нос, щекотят изнутри горло, обнимают жаром. Чем больше он рвётся, тем сильнее сжимается плотное кольцо, пока наконец не закрывает собой полностью – и свет вдруг становится тьмой. Резко вскочив, Саша склоняется над полом, наклоняется через край узкой кровати. Тело содрогается в кашле. Дышать тяжело, и Саша, одеваясь, вспоминает все народные методы лечения насморка: подышать над горячей картошкой, съесть луковицу, промывание соляным раствором. Рафаил заметит – он замечает вообще всё, и иногда Саша попросту устаёт от этого: он не хочет приносить столько неприятностей – точно заметит. Уложит в постель, принесёт лекарства. И может быть даже останется в его келье вечером. Саша думает об этом мимолетно, занимаясь рутинными утренними делами, учится сдерживать кашель – может, если он будет достаточно скрытен, Рафаил не заметит его состояния. У него даже почти получается – извиняясь за молчание и отстраненный вид, Саша объясняется размышлениями о персонажах. Завтрак проходит в молчании. Потом Рафаил касается его лба ладонью. – У тебя жар. – Ничего страшного, – Саша накрывает его ладонь своей и аккуратно сжимает, отнимая от головы, – я немного отдохну и буду в порядке. – Будешь, – спокойная уверенность Рафаила вызывает улыбку и желание продлить прикосновение – Саша не поддается, – ложись. Я скоро подойду. В келье тепло. Саша снимает обувь и забирается в кровать, накрывается одеялом, лениво зевает. Можно продолжить чтение библии – не для себя. для святого отца и чтобы не быть рядом с ним таким глупым – можно действительно подумать над романом, но голова кажется совсем тяжёлой, и Саша на пару секунд закрывает глаза. Когда открывает, день в самом разгаре – морозное зимнее солнце пробивается сквозь щелочку, освещая изящный профиль, и Саше мучительно жаль, что сам он плохо рисует – видение совершенно иконописное. Тянется к телефону и быстро, пока Рафаил не успел обернуться, делает фотографию. – Вы так красивы, – произносит раньше, чем успевает подумать, и тут же алеет яркой вспышкой стыда, – этот свет, такой яркий. Сегодня морозно? – Холоднее, чем вчера. Рафаил почему-то выходит из комнаты – оставив недописанную икону – и Саша пользуется этим, чтобы украдкой рассмотреть смазанную фотографию. Свет и правда походит на нимб, а если чуть сощурить глаза, то его отблеск сложится в крылья. И двумя яркими точками – глаза. Саша никогда не видел таких раньше – не просто голубые или серые, а прямо льдистые, будто светящиеся изнутри. – Выпей, – вернувшись, Рафаил помогает сесть и поправляет подушку, застывает рядом, – как себя чувствуешь? – Хорошо, – врёт, закрывая глаза под мягким прикосновением ладони, сжимает, отогревая вдруг замёрзшие руки глиняные бока горько пахнущей травами и полевым мёдом кружки, – только почему-то очень холодно. – У тебя озноб, – Рафаил бережно протирает его лоб влажным полотенцем, – голоден? Нужно поесть. Саша мотает головой. Не хочется. Ни супа, ни отвара. Хочется замереть в мгновении, растянуть его на несколько тысячелетий, позволяя острой боли в горле искупать любование. – Разве только немного, – вздыхает, понимая, что не имеет права отказаться. Если не поесть, не будет сил на восстановление – небрежение. К заботе и чуткости святого отца. – В последнее время мне снится что-то очень тревожное, – звучит хрипловато даже после того как горло смягчилось медовым отваром, – пару дней назад мне казалось, что кто-то смотрел на меня ночью. Сегодня я задыхался в чьих-то перьях. Рафаил мрачнеет – Саша отводит взгляд. – Мне кажется, я... – глубоко вздыхает, мысленно подбираясь для следующих слов, – не достоин, святой отец. Отстраненное церковное обращение выстраивает между ними нужное расстояние. Саша стоит на дальнем конце этой границы, обращается – не как он сам, а как один из его персонажей, кто-то более храбрый, более уверенный в себе. – Я не искупил своих грехов, – грудная клетка тяжело вздымается и тут же сотрясается в кашле. Саша бросает взгляд в маленькое зеркало, но не видит своего отражения – и слава богу. Наверное, это очень жалкое зрелище. – Нет. – Но Рафаил... – Саша возражает с жаром. Пытается возразить наперекор строгости священника. – Боль нужна была твоей душе тогда, – Рафаил отрезает безапелляционно, ещё в зачатке гася любое желание возражать, – сейчас это прихоть. Не проси. Псалом девяносто. Помнишь его? Теперь уже – да. Саша шепчет молитву зло, без должного смирения, плавясь в своей обиде – и Рафаил уходит, оставляя комнату в странной напряженной тишине. В мгновение становится пусто. И тишина из комфортной становится пугающей. Саша неловко встаёт – голова тут же вспыхивает обручем головной боли – нашаривает домашние тапочки, быстро идет к двери и чуть ли не вываливается в коридор, потерявшись во внезапном приступе паники. – Саша! Рафаил не даёт ему упасть, подхватывает на руки, прижимает к себе, позволяя упокоить голову на груди. Тревожно. Как же тревожно. – Посмотри мне в глаза. Саша не может. Хочет – и не может, вновь чувствуя в себе это затягивающую смесь стыда и ненависти к своим слабостям, поэтому только жмурится, прижимаясь к Рафаилу сильнее, а после – пытается отстраниться. – Сашенька, – голос святого отца доносится как из-под толщи воды, – пожалуйста, посмотри на меня. Дыши. Вдох. Два. Три. Выдох. Спокойно. Я с тобой. Тонкие пальцы обхватывают лицо, заставляют поднять голову, и Саша ещё долго дышит под его счёт, пока сердце не успокаивает свой бег. Понимание собственной убогости и несостоятельности никуда не исчезает, но уходит на периферию, и Саша наконец собирает себя по кусочкам заново. – Извините, – шепчет, не пытаясь отстраниться, и Рафаил не отталкивает его тоже, – извините, пожалуйста, я не знаю, что на меня нашло. Знает. Такое уже было. Но раньше Саша справлялся с приступами самостоятельно. И далеко не так мягко. Поэтому он благодарит искренне, коротким тихим спасибо, и только тогда делает шаг назад. Рафаил не отпускает – наоборот, прижимает к себе сильнее. Целует в макушку. Снова повторяет. – Я с тобой. Разум почти не сохранил панику – Саша не помнит, как вскочил, как добрался до двери, как сжал пальцами рясу и как долго дышал под размеренный ритм его голоса. Помнит обращение – удивительно нежное, контрастно хрупкое. Сашенька. – Я не хочу быть вам обузой, – правда даётся на удивление легко: вслед за тревогой приходит пустота, и Саша пользуется этим моментом спокойствия для признания в том, что беспокоит его больше всего, – я знаю, что меня вообще не должно быть здесь. Я не самый полезный в быту человек и часто... – Саша, – Рафаил прерывает его твёрдо, но без злости, – путь к Богу всегда труден. Знай, что испытание веры производит терпение. Соборное послание- – Апостола Иакова? – Саша неуверенно улыбается, обмякает, и только теперь Рафаил отпускает его, позволяя вернуться в кровать. – Первая глава. Ложись. Тебе тепло? Тепло. Очень. И отходил Рафаил не чтобы наказать его одиночеством – сейчас это кажется абсурдным – а чтобы подбросить в печь дров. И очень быстро вернулся. * Рафаил позволяет ему поболеть – Саша понимать это, когда острая фаза сходит и начинается долгое остаточное выздоровление. Он не спорит. В чем-то ему даже нравится болеть: лежать в постели, пить тёплые отвары, писать, почти не отрываясь от клавиатуры. Рафаил рядом – и иногда Саша дремлет, из-под полуопущенных ресниц наблюдая за его работой. – Я закончил главу. Можете отправить её редактору? Безымянный ученик называет своего Иисуса на ты и по имени, но тогда было совсем другое время – Саша находит в формальности своё мазохистское удовольствие. – Я не умею, – Рафаил отвечает после короткого молчания, – сходишь когда поправишься. Саша удивлённо выкидывает брови – даже почта? В самом деле? – но не спорит. Отец Рафаил выглядит не настолько молодо, чтобы застать в школе компьютеры. А дома? – Расскажите мне о себе, – вдруг понимает, что не знает о Рафаиле вообще ничего. Как его звали до пострига, где он родился и кем хотел стать. Раньше это было вежливостью и нежеланием разрушать построенный в голове идол. Теперь же Саша чувствует себя готовым к откровениям. – У меня много братьев, – Рафаил откладывает кисть, рассеянно разглядывая Сашу, будто пытаясь угадать, что ему интересно, – я должен был стать врачом, но разгневал отца, поэтому оказался здесь. – Вы бросили всё из-за... – Саша не хочет показаться грубым или толстокожим, поэтому замолкает, подбирая слова, – разлада в семье? – Из-за гордыни. И отсутствия смирения. Рафаил молчит. Саша – тоже. Думает о своём. – Я не жалею. Это ценный опыт – теперь я понимаю Его лучше. – Отца? И снова пауза. Потом – кивок головой. Рафаил рассматривает руки, будто пытаясь найти в них ответы на свои вопросы. – Спасибо. Саша вздрагивает. Тут же становится неловко, он – такой, какой есть, душный и социально неловкий – не заслужил этой благодарности. Не от святого отца. Не из уст ангела. – За что? – но когда Рафаил смотрит на него, Саша не отводит взгляд и не замирает. — За откровение.