Ибо я согрешил.

Саша стоит на коленях, стыдливо опустив голову. От каменных плит сквозит холодом, теплый свет свечей расплывается смазанными светлыми пятнами, ладан тяжестью ложится в лёгкие, сковывая дыхание. прости меня, господи, ибо я согрешил. я возжелал... Ангела. Саша прижимается лбом к сухой холодной ладони и тяжело сглатывает, не в силах протолкнуть сквозь плотно стиснутые губы признание. мужчину. – Не стыдись исповедовать грехи, – голос священника спокоен и участлив, и только лишь самые внимательные смогут услышать холод – Саша слышит. Саша чувствует его кожей, и от того видит себя меньше и ничтожней, горбится, шепчет на грани слышимости. – Святой отец, я согрешил. Признание не помогает, наоборот, едва собравшись, Саша снова замолкает. Как признать, что один только взгляд на беловолосого священника вгоняет его в жар, что он не верил в Бога вовсе и не верит сейчас, что сама его исповедь обращена не к небу, но к святому отцу. – Я виноват в маловерии, – признаётся, не каясь, – в гордыне. Повисает тишина, и Саша больше угадывает, чем понимает, что ему нужно продолжить. – Я с высокомерием смотрел на тех, кто глупее меня, – понимание, что Ангел слушает его признание, мгновенно окрашивает щеки болезненным румянцем, – тех, кто меньше читал, меньше знал, меньше интересовался искусством. – Ты раскаиваешься? Саша не рискует поднять взгляд, опасаясь увидеть разочарование и презрение, и потому лишь кивает. – Да, святой отец. нет, святой отец. – Но не это тяготит твою душу, – непоколебимая уверенность в голосе Рафаила заставляет Сашу вновь опустить голову, до побелевших костяшек сжимая переплетенные на коленях пальцы. – Простите, святой отец, – Саша тянется вслед за прикосновением, когда Рафаил отходит от него, но не смеет просить о большем, – мне стыдно. – Я никуда не спешу, – голос звучит чуть в стороне – Саша бросает быстрый взгляд, но Рафаил собирает потухшие свечи, ничуть не обращая на него внимания. Становится немного легче. – Я полюбил мужчину, – признание слетает с губ обжигающей честностью. Рафаил замирает, оборачивается – Саша тут же горбится снова, пряча взгляд в собственных коленях. – Ты возлежал с ним? – эхо шагов, шелест рясы, сухое прикосновение – Саша послушно подаётся ему навстречу, позволяя поднять голову за подбородок, и не отводит взгляд. На этот раз – действительно виноватый. – Только во снах, святой отец, – хватка становится жёстче, но Саша благодарен за этот отзвук боли: он позволяет ему не потеряться, – мой... возлюбленный – человек самых высоких нравов. Он не позволил бы и помыслить. – Ты говоришь от сердца? – Рафаил изучает Сашино лицо пристально и долго, ищет следы неповиновения. Ищет и не находит. – Тогда я отпускаю тебе этот грех. Прикосновение становится лаской, и Саша, замирая от какого-то щенячьего восторга, целует его пальцы. * До прихода не ездят машины, есть только лесная дорога – долгая, двенадцать километров в одну сторону. Деревни вокруг опустели, поля заросли лесом и поглотились болотцами. Церковь – стоит. Революция, гражданская война, великая отечественная, когда под сводами храма располагались партизанские отряды, наконец, забытье – именно время разрушило приход, время и разъехавшиеся по ближайшим городам люди. – Почему вы решили восстановить церковь? – Саша спрашивает негромко, всё ещё опасаясь вызвать гнев. – Потому что мог, – Рафаил отвечает не сразу, будто и сам не знает ответа на свой вопрос. Заброшенная в середине семидесятых, церковь долгое время разрушалась под влиянием времени, потом – руками отца Рафаила – превратилась в скит. – Почему ты продолжаешь приходить? потому что люблю. Но говорить это сродни самоубийству, и Саша старается отовраться как можно ближе к правде. – Я писатель. Пытаюсь найти вдохновение, вот и всё. Отец Рафаил ничего не отвечает, но под его внимательным взглядом скулы Саши сами собой краснеют. Он всегда был послушным. Сейчас эта ложь во спасение. – Можешь брать с собой ноутбук, – голос священника раздаётся совсем рядом с Сашей. Он вздрагивает и тут же благодарно кутается в большой шерстяной платок: осенние вечера становятся холоднее с каждым днём, а он снова слишком легко одет. * – Тебя что-то тревожит? – Рафаил почему-то никогда не обращается к нему по имени, но Саша и не настаивает. Ему достаточно уже того, что святой отец позволяет проводить время рядом с собой: пока ухаживает за церковью, пока готовит припасы на зиму, пока молится: долго, истово, преклонив колени пред алтарем. И вот удивительно. Сашино отражение в зеркале всегда выглядит жалко. Рафаил – внушает трепет. – Я не чувствую, что искупил своё вожделение, – подаренный Рафаилом серебряный крест кажется удавкой на шее, но за время Саша чуть осмелел, и потому больше не давится словами, боясь быть отвергнутым. – Я прошу о… об искуплении, святой отец, – губы вдруг становятся совсем сухими, и Саша украдкой облизывает их, прежде чем продолжить, – пожалуйста, святой отец, вы можете высечь меня? Взгляд Рафаила темнеет – Саша различает в нём гнев и что-то более глубокое, чудом не разочарование. – Ты читал послание Апостола Павла к евреям? Саша мотает головой, пряча лицо за отросшими каштановыми прядями. – Где прощение грехов, там не нужно приношение за них. Богу угодно сокрушение духа, а не умервщление плоти. – Простите, святой отец, – Саша осторожно протягивает руку, надеясь почувствовать сухой успокаивающий жар ладони Рафаила, но натыкается на пустоту. Сердце сжимается в страхе. – Так говорит Библия, – продолжает спокойно, – смотри на меня. Никогда не прячь взгляд. И Саша смотрит – теплый свет свечей окружает святого отца неземным сиянием, вокруг белых волос разливается нимб. Ангел. Его Бог. – Но Библия говорит и иное. Как Христос пострадал за нас плотию, то и вы вооружитесь тою же мыслью, ибо страдающий плотию перестает грешить. Первое послание Петра, – ладонь коротко касается скул, помогая убрать с глаз волосы, ложится на плечо и чуть надавливает. Саша подчиняется. – Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши. Наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились. Откуда это? Саша молчит. Он знаком с библией, читал в университете, но никогда не запоминал наизусть. – Книга пророка Исаии. Молись о прощении. Я скоро вернусь. Не зная, сколько времени прошло, Саша послушно шепчет заученные наизусть молитвы, обращаясь к своему богу и своему ангелу, чья милость так скоро принесёт ему боль и искупление. – Закрой глаза. Это не первый раз, когда Рафаил пускает его во внутреннюю обитель, но первый, когда Саша так слепо за ним следует. Он пытается считать шаги, сопоставить их с поворотами в памяти, но в голове воцаряется абсолютная, блаженная пустота. – Продолжай молиться. Заученные обращения к Богу не вызывают никаких эмоций – Саша шепчет их бездумно, всем сердцем устремившись к святому отцу, и Рафаил замечает это. Удар вырывает вскрик. Спину пересекает полоса жгучей боли, Саша вздрагивает, инстинктивно пытается закрыться, но Рафаил накрывает его ладони своей и заставляет крепче сжать край скамьи. – Исповедь. – Прости меня, господи, ибо я возжелал мужчину, – Саша на мгновение замолкает, собираясь с мыслями, и в этот момент его настигает новый удар. – Я хочу видеть его каждый день, хочу видеть его улыбку и утешать, – не сдержавшись, Саша снова кричит. Рафаил бьёт без жалости, – утешать в горестях. Колени затекают, по подбородку течёт слюна, глаза крепко зажмурены, и всё равно Сашу затапливает иррациональное облегчение. С каждым ударом он чувствует себя всё легче и легче, пока боль окончательно не вытесняет собой стыд и отчаяние. К этому моменту Рафаил уже не ждёт от него признаний, покрывая спину ровными размеренными ударами розги. Саша даже не сразу понимает, что всё закончилось. Осознание загорается только когда Рафаил встаёт на колени рядом с ним и, сжав его ладони своими в молитвенном жесте, начинает шептать молитву о спасении души. – Спасибо, – хрипло шепчет в ответ, прижимаясь щекой к покаравшей его руке, – спасибо, святой отец. Сознание затапливает тьма. * Когда Саша открывает глаза, на дворе уже глубокая ночь. Он осматривается с интересом, всё ещё чувствуя остаточную слабость. Келья с жёсткой кроватью, никаких лишних вещей, под подушкой – Библия. Саша с благоговением прикасается к затертым страницам, открывает на случайной странице. И услышана была молитва обоих пред славою великого Бога, и послан был Рафаил исцелить обоих. – Можешь остаться на ночь, – Святой отец смотрит на него удивительно мягко – и, впервые за всё время общения, обращается по имени, – ты хорошо справился, Саша. Рафаил касается кончиками пальцев его век, и окутанный легкостью и теплом, Саша быстро возвращается в сон. Впервые за долгое время он не видит вообще ничего: ни бесконечные лабиринты, ни невидимых преследователей, ни жарких сцен, где он плавится в удовольствии, подставляя лицо нежным поцелуям. Пустота. И только под утро Рафаил вдруг обретает крылья. Саша думает о нём всё утро, пока его пальцы быстро бегают по клавиатуре – брошенный на середине роман вдруг обретает продолжение, и Слава Богу. Издатель уже начал напоминать о себе ежедневными звонками. Он пишет до самого вечера, не обращая внимание ни на голод, ни на затекшие в неудобной позе мышцы. Перечитывает написанные главы. Отправляет файл редактору. Неуверенно возвращается в церковь и замирает в проходе, вдруг почувствовав себя кощунственно лишним. – На этом всё? Рафаил будто чувствует: оборачивается ещё до того как Саша подходит к нему, смотрит с привычным холодом. – Я могу остаться? – Ты получил что желал, – короткий безапелляционный ответ. Саша опускается на колени, чувствуя как они отзываются уже привычной болью. – Я грешен, святой отец, – губы касаются тыльной стороны ладони в жесте признания и покорности, – позволь мне служить моему Богу.