Ибо я согрешил.

Рафаил смотрит на него холодно и внимательно, будто решает: достоин ли. Долго молчит – всё это время Саша ждёт ответа, уязвимо склонив голову вниз. Это церковь. Здесь лучший помощник – смирение. – Нет, – произносит, наконец, делая шаг назад, – ты просишь о служении. Не о прощении. Саша нетвердо поднимается. Спрашивает снова, заранее готовясь к хлесткому ответу: отказы всегда заставляют его чувствовать себя уязвимо. – Пожалуйста. Он восстановил заброшенный храм – не пожалев сил, просто потому что мог. Саше кажется, они похожи. Он и церковь. Фасад идёт трещинами, кожа раскалывается на части, осыпается, раскрывая затаившуюся под ней пустоту. – Пожалуйста, – безнадёжно повторяет ещё раз, – я не буду мешать. Голос Рафаила догоняет его уже у самого выхода, когда Саша поворачивает ручку двери. – Двери храма открыты для всех, – настолько тихо, что Саше вначале чудится, что это его собственные мысли, – ты придёшь завтра. И мы поговорим. * Первые дни Саша сверялся с картой на каждом повороте, отчаянно беспокоясь заплутать и выйти к погосту или обветшавшей деревне. Сейчас – даже не задумывается. Ноги сами несут его, отмеряя расстояние. Километр, ещё один, третий. Ближе к концу начинают болеть икры и ступни. Двенадцать до церкви, столько же обратно. Пять часов пешком. Это сродни медитации. Лесная дорога. Тишина, перебиваемая редкими криками птиц и шелестом ветра в кронах. Сейчас Саша не уходит – бежит, огорошенный привычной холодностью священника и его же отказом. Бежит от стыда. От собственной наглости. Неужели правда поверил, что его примут в скит? Поверил. Он проводит ночь без сна, снова пытается начать писать: в черновиках лежат заметки о будущих сюжетах, но слова кажутся неповоротливыми и тяжеловесными, и Саша вновь возвращается в постель. Утро приближается медленно, сквозь короткие десятиминутные урывки, когда Саше удаётся задремать и тут же вскочить в страхе проспать весь день. В конце концов он не выдерживает. Первый автобус отходит от его остановки без десяти семь. До границы с лесом чуть меньше часа пешком. Дойдёт. Не сломается. Не ломается — Саша понимает это внезапным осознанием, резко останавливается, дотягивается до лопаток там, где должны были остаться следы на коже. Ничего. Ни остаточной боли, ни следов разорванной кожи, ни припухлости – будто его погладили, а не высекли. Боль точно была настоящей. Саша это помнит. Рафаил использовал что-то тонкое и жесткое. Прут? Тонкий ремень? Какая разница, если дискомфорта не было уже утром, а вылечиться так скоро попросту невозможно. – Ангел, – Саша шепчет это восхищенно, едва шевеля обкусанными губами, ещё раз касается лопаток и застёгивает куртку обратно. Это невозможно. Невозможно – но вот он здесь, чувствует чудо под своими руками. Мозг судорожно работает, пытаясь найти рациональное объяснение – Саша атеист, он верит в силу человеческого упрямства: пирамиды, многометровые, картины, государева дорога – 260 километров по северным лесам и прошедшие по ней фрегаты! Если не знать, сколько сил Пётр вложил в её строительство, тоже кажется – чудо. Как объяснить заживление следов, Саша не знает и не хочет знать, чтобы не очернять светлый образ Рафаила: он не мог накурить его дурманом. Не мог устроить представление. Не мог манипулировать – да и зачем ему это? Саша кутается в куртку плотнее – медленно наступает осень. Нужно будет съездить обратно в Москву за тёплыми вещами или попросить прислать что-то из старого – уезжая из Петербурга, он отдал копии ключей родителям, чтобы квартира совсем не застоялась без людей. — Святой отец? – сегодня Саша раньше обычного. Он толкает дверь храма, заходит в среднюю часть, проходит к иконам, не зная, можно ему сейчас проходить в скит или лучше остаться здесь. Остаётся. Даже не открывает ноутбук. Просто встаёт у распятого Иисуса, складывает руки за спиной и так замирает, глубоко провалившись в свои мысли. – Пойдём, – голос Рафаила раздаётся у самого уха. Саша стремительно оборачивается – эхо опять исказило расстояние. Эхо и задумчивость. Рафаил не рядом – собирает прогоревшие свечи и сразу же зажигает новые. Электричество в церкви так и не появилось. Даже чтобы отправить файл редактору, Саша поднялся вчера на колокольню с подключенным к ноутбуку модемом. – Куда? – Поможешь мне. И Саша помогает: собирает яблоки, помогает варить варенье, молится, счищает с пола воск, получая в награду молчаливое присутствие отца Рафаила и нехитрый монастырский ужин. Они почти не говорят – короткие указания, благословение на труд, несколько слов о приближении зимы. К вечеру Саша чувствует себя таким уставшим, что одна только мысль о возвращении в город вызывает у него протест. – Переночуешь здесь, – Рафаил разламывает кусок хлеба пополам, больший отдаёт Саше, – после утренней молитвы вернешься в город. Захочешь остаться – жду с вещами. Нет – не заставляю. Жизнь при храме не для всех. Саша бросает взгляд украдкой, проверяет, искренен Рафаил в своём предложении или это продиктовано обязанностью. Натыкается на прямой ответный и тут же сосредотачивает внимание на трещинах на столе. Саша не любит смотреть в глаза, чувствуя себя агрессивно и уязвимо одновременно. Раньше это не проявлялось так остро – да, Саша всегда был интровертом, но окончательно отвык от людей за те несколько лет после университета, когда целыми днями писал и редактировал свои романы, увлеченный волной признания. Читателям нравилось. Ему – тоже. Контракт с издательством, первая выпущенная в печать книга, следом за ней – ещё две. Саша работал без продыху, почти не встречаясь с людьми. Заказывал доставку, выходил в дневные часы в пустую кофейню, ночью гулял. Роман застопорился на последней трети, когда пришло время сводить все нити воедино. Саша писал, стирал, писал заново – после попросил у издательства отсрочку. Сменил обстановку. Вернулся в Петербург, чтобы повидаться с родителями, после – уехал в небольшой городок в области. И вот он здесь. В совершенно противоестественной привязанности к святому отцу, остаётся – подумать только – остаётся на служение в ските. * Постепенно Саша привыкает: к ежедневному труду, к молитвам, к жёсткой узкой кровати, даже к молчанию – не сразу, но привыкает. Даже начинает писать новый сюжет. Пока неторопливо, наметками персонажей, краткими штрихами сюжета. Приближается зима, и дел в приходе становится только больше: медленно, но верно Рафаил готовится к зиме. На Севере они длинные и тяжёлые. И очень, очень холодные. Саша чувствует это каждый день, когда после работы во дворе приходится отогревать горячим дыханием пальцы. – Принеси мне воды, – Рафаил дописывает икону, одну из множества аккуратно запакованных в картонные коробки. Вчера Саша перебирал их, пересчитывал, чтобы после подписать и замотать скотчем. Пресвятая Богородица – 10. Владимирская икона – 12 Святой ангел хранитель – 27. . . . Со дня на день приедет поставка. Последняя перед зимним сезоном – отец Рафаил редко покидает скит. Всё самое нужное выращивает сам, остальное – обменивает на иконы. Церковь не приносит деньги от прихожан, но ничего и не просит. Возможно только поэтому Рафаила ещё не заставили перейти в другой приход. – Встреть водителя, – Рафаил просит раньше, чем Саша успевает услышать шум шин на дороге. Так привык к тишине леса, что сразу улавливает чуждые звуки? Объяснение кажется логичным и тут же уводит на задний план мимолетное удивление. – Здоров, – водитель, грузный мужчина под сорок, пинает колеса чёрного внедорожника, стряхивая с них ошметки грязи – жидкие бурые подтеки облепили стены до самых окон. Дорога сейчас не сахар, – турист? паломник? Могу подвести обратно. Саша вежливо отказывается. – Отец где? – Внутри, – голос звучит чуть хрипловато. Привыкший к беззвучным дневным диалогам через взгляды и короткие слова, Саша выдавливает ответ через силу, – он выйдет, когда закончит с работой. Позвольте, я начну разгружать... поставку. Саша не уверен, что использовал правильное слово, но водитель также далек от религии, как и он – это чувствуется по каждому его взгляду и слову. Только висит под лобовым стеклом большой деревянный крест. – А, – разочарованно, – послушник. Подожди чутка, покурить хочу. Саша вымученно улыбается. Украдкой сглатывает, смачивая пересохшее горло. Когда вечерами отец Рафаил читает вместе с ним библию, он пьёт горячее молоко с мёдом и только благодаря этому не задыхается на первом же стихотворении. Чужой взгляд ощущается почти физическим, и Саша невольно горбится, опускает голову, пряча лицо за волосами, думает о своём издателе – Павлуша легко сходится с людьми. Он бы наверняка разбил неловкое молчание своим жемчужиным смехом. Шутил. Касался. Флиртовал. Саша любил его – преданно, снизу вверх, как прекрасного писателя и невероятного человека. Потом любовь перешла в дружбу – Павлуша ничего и не заметил – и Саша вздохнул с облегчением. Павлуша – огонь, живой и прекрасный, притягивающий взгляды, обжигающе опасный. Поглощающий в себе любого, кто осмелится приблизиться. – Давно тут? – водитель не отстаёт, и в чем-то Саша может его понять: наверное, ему очень скучно, но он здесь при чем? неужели не видно, что он не хочет говорить? – Саша, – голос Рафаила холоден и строг, и всё равно Саша тянется к нему всем своим существом, – возвращайся к молитве. Псалом девяносто. Водитель бросает окурок на землю и открывает багажник. Начинает носить коробки. – Больно хилый, – задумчиво кивает в сторону ушедшего Сашки, провожая его масляным взглядом: с таким-то смазливым послушником и вечера коротать приятнее, а что все священники в тайне педики, для него не секрет – кто же ещё добровольно запретит себе женщин, – зиму-то переживет? – Надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы, потекут – и не устанут, пойдут – и не утомятся, – Рафаил отвечает негромко, – откуда это, сын мой? – Из библии, – водитель не смущается. Его вообще мало что может смутить, – новый завет? – Книга пророческая Исаии 40:31. Ветхий. Зайди на исповедь перед уходом. Твоей душе есть что сказать. * Саша не помнит псалмы наизусть, потому открывает молитвенник, находит нужные строчки, негромко читает. Раз, второй, третий. живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего Постепенно приходит спокойствие – Саша читает псалом ещё дважды, прежде чем подняться с колен. Привычно заменяет прогоревшие свечи – воск они будут топить и заливать из них новые. Всё, что можно переработать, используется снова и снова, пока не износится окончательно. Потом выходит на улицу – водитель стоит на коленях перед отцом Рафаилом. Кается? Саша не слушает, присаживается на крыльцо, поднимает взгляд к хмурому небу. Холодно. Нужно было накинуть под куртку платок. Звук отъезжающей машины кажется кощунственно громким. Саша вздрагивает, поднимает взгляд – отец Рафаил смотрит на него с привычным отстраненным спокойствием. Подзывает к себе. – Тебе нужно решить, – кружась, на щеку падает первая снежинка, – уйти сейчас или остаться до весны. Ночью будет метель.