Ибо я согрешил.

С приходом зимы быт почти не меняется: утром Саша просыпается сам, умывается ледяной водой и идёт готовить завтрак: ставит печься хлеб, томит в чугунке кашу: на воде или молоке – в зависимости от дня поста. Иногда Рафаил обходится сухоядением. Иногда – не ест вовсе. И никогда не позволяет голодать Саше. Мед, сахар, тушёнка, даже кофе – знай он раньше, что в последней поставке почти всё было для него, умер бы со стыда. – Святой отец, – с рассвета и пока Саша не позовёт его на завтрак, Рафаил молится. Иногда Саша замирает в дверях, наблюдая за ним, но никогда не остаётся незамеченным, – пойдёмте? Рафаил поднимается – он всегда молится на коленях, обращаясь к Богу с той же любовью и тем же смирением, что и Саша к нему. Это должно вызывать ревность, но вместо этого окутывает восхищением, и Саша улыбается мягче. – Как твой роман? – это первый раз, когда Рафаил интересуется его работой, и Саша от неожиданности не сразу собирается с мыслями. Признаваться в богохульстве страшно и стыдно. Вдруг Рафаил не поймёт? Вдруг осудит. – Я пишу об ученике Иисуса. – Интересно, – его голос остаётся привычно спокойным, и Саша чуть заметно выдыхает, – о каком из двенадцати? – Это неканоничный персонаж, – улыбаясь, думает не о нем, о его образе: преданном взгляде и россыпи золотых кудряшек, — он так сильно любил учителя, что стал его тенью. Растворился в нём. И история стёрла его со своих страниц. Рафаил долго молчит, думая о своём – Саша не отвлекает, по глоточку допивая горячий кофе. Пришлось привыкать к странному привкусу козьего молока, но американо слишком сильно ассоциируется с работой. – Это очень тонкий сюжет, – ладонь Рафаила ненадолго касается Сашиных пальцев, – но ты умелый писатель. У тебя получится. Тепло исчезает – Рафаил поднимается из-за стола и закладывает в печь новую порцию дров. Добавляет уже когда Саша успевает отвлечься на мытье посуды. – Только пообещай дать ему имя. – Конечно, – легко обещает, пряча улыбку за отросшими прядями волос, – конечно, дам. Днем Рафаил садится писать иконы. Саша устраивается с ноутбуком рядом и сразу включает режим экономии энергии – стараясь экономить бензин для генератора, он заряжается короткими сессиями и почти не использует телефон. Откуда у него генератор, Саша не знает точно, но предполагает: если отец Рафаил обходится без электричества вообще, значит, это тоже для него. Для Саши. Его забота – не через слова. Через обычные, часто бытовые действия – и это лучшее, что есть в ските. Если не считать саму возможность быть рядом. – Мне нужно будет уйти вечером. Саша удивлённо поднимает голову, ловит прямой взгляд святого отца и усилием воли не отводит свой – Рафаил не любит, когда он прячет лицо. – Куда? – Это часть моего служения, – это не ответ на его вопрос, но Саша не настаивает, – вернусь завтра. Самое большее – через сутки. Ты справишься один? Разумеется, справится. Иначе и быть не может. Он ведь не зря здесь почти месяц. Саша улыбается самому себе и почти не тревожится – это знак доверия. Знак принятия. Вечером Рафаил уходит. Саша провожает его взглядом, пока деревья не поглощают силуэт, и запирает церковь изнутри. Вновь погружается в роман – до тех пор, пока не становится совсем темно и холодно. – Черт, – ругается себе под нос едва слышно, перетаскивая дрова к печи, долго ищет спички, плюнув – возвращается в трапезную. Заодно зажигает вторую свечу. Темнота, казавшаяся нейтральной с Рафаилом, в одиночестве внушает искренний страх. Печь всё-таки разгорается, и Саша ненадолго возвращается к книге – так, отшлифовать написанное, прежде чем можно будет подняться на колокольню с модемом. И оплатить интернет – всегда заранее, чтобы не остаться без связи совсем. Дочитывая последние абзацы, он берет свечу и идет подкинуть ещё дров. Ставит ноутбук на стол, открывает заслонку – с губ срывается вскрик. Саша резко отдергивает руку. Больно. Как правило печью занимается Рафаил – Саша готовит, но к тому моменту она успевает немного остыть. Он обжигался и раньше, но совсем слабо. Не до волдырей. Не до того обожженной кожи, что даже в снегу алая пульсация боли успокаивается не сразу. И возвращается. Стоит только зайти в дом. Поэтому Саша ещё долго сидит на ступеньках, то опуская руку в снег, то пытаясь отогреть заледеневшую кисть. Тихий скрип снега вырывает его из задумчивости – Саша поднимает голову и нос к носу сталкивается с оленем: готовый в любой момент дать деру, он негромко всхрапывает и всё-таки наелоняется, касается бархатным носом плеча, обдает горячим дыханием щеку. Саша отмирает. Залезает одной рукой в карман, пытаясь найти что-то съестное, другой осторожно касается умной морды. Олень издаёт фырчание и сбрасывает его руку. Делает несколько шагов назад. Замирает – и вдруг в несколько больших прыжков устремляется обратно в лес. Момент потерян, и Саша снова опускает руку в снег. Надо же. Чудо. И сами собой в голове появляются строки, где безымянный ученик выхаживает детей льва, пока его учитель исцеляет раненых и больных. Рафаил возвращается днём, когда Саша меняет масло в лампадках – храм постоянно требует присмотра: сотри воск с пола, протри пыль с икон, почисти лампадки, вымой полы, выбей ковры и постирай покров. Закончил? Начинай сначала. Эти действия давно превратились в рутину. Саша делает их механически, как только замечает, что что-то снова пришло в негодность. – Всё прошло хорошо? Рафаил кивает – и сразу же, не отдохнув, присоединяется к работе. Саша мысленно вздыхает. Признаваться, что травмировал руку, обещав справиться, ему не хочется. Это гордыня – подсказывает приученный к чтению библии и строгим церковным постулатам разум. Это боязнь разочаровать – шепчет сердце. И Саша уже не знает, кому верить. Рафаил замечает его боль сам, хмурится, кивком головы зовёт за собой. – Я не злюсь на тебя. Саша удивлённо поднимает взгляд. – Ты смотришь напуганно, – Рафаил бережно обрабатывает его руку, накладывает мазь, оборачивает бинтом, после – аккуратно сжимает в ладонях. Губы касаются костяшек. – Извините. – Тебе не за что извиняться, – задумчиво и немного печально, не стесняясь смотреть прямо а глаза, – ты всё делаешь правильно, Саша. Не благодаря мне. Сам. Через несколько часов ожог проходит – сам собой, как и следы розги тогда – и Саша улучает свободную минуту, чтобы вознести своему ангелу молитву. Рафаил почему-то хмурится. * Вечером, перед самым сном, Саша читает вслух библию: прислонившись спиной к ногам Рафаила. Ему хорошо. Хорошо и спокойно. На улице завывает вьюга, в трапезной – тепло настолько, что можно снять носки и пройтись босиком по доскам. За ночь комнаты остынут, а утром Рафаил затопит печь снова. я люблю тебя. Буквы складываются в слова, слова – в строки, строки – в надрывный кашель. Рафаил подаёт ему кружку с молоком и зарывается пальцами в кружево волос. Саша не чувствует его взгляда – наверное, думает о своём. Уходя в свои мысли, святой отец часто позволяет себе больше жестов привязанности. – Я видел оленя, – произносит почти шёпотом, чтобы не напрягать горло, – вчера вечером. – Он подошел? Саша счастливо кивает. – Обычно олени приходят на рассвете. Я могу разбудить тебя, если хочешь. Покормим их вместе. Вместо ответа – невесомое прикосновение губ к ладони. Саша закрывает глаза, уткнувшись щекой в его тонкие пальцы, и даже не дышит. Хрупкий момент застывает каплей мёда в янтаре, а после – резко и необратимо – время запускает свой бег вновь. К пальцам подбирается холод, тело отдается болью в затекших мышцах. Приходится встать. – Спокойной ночи, отец Рафаил. – Отдыхай. Саша задерживается, положив руку на косяк двери, наблюдает с мягкой улыбкой за его спокойной уверенной работой. В тысячекратном повторении одних и тех же дел рождается смирение, в смирении – сам Рафаил. * Проснувшись среди ночи, Саша долго рассматривает тьму – чудится чужой взгляд – но когда дрожащей рукой он зажигает свечу, там никого нет. * – Будь тихим и не делай резких движений, – Рафаил ведёт стайку оленей за собой, протягивая вожаку крупный кусок соли, остальные идут следом. – Они давно вас знают? – если на Сашу олени поглядывают с опаской, то к Рафаилу тянутся сами, тычутся мордами в его руки, трутся боками. Рафаил не прогоняет. – Не первый год. Подойди. И вот странно – олени не бросаются прочь, когда Саша приближается, даже позволяют дотронуться до мягкой шерсти, пока он кормит их кусками чёрного хлеба. – Иногда приходят лисы, можно увидеть волков, – голос Рафаила полон любви и невысказанной нежности к миру – и к Саше. Саша понимает это случайно, когда вдруг подняв голову, видит его улыбку. – Наступит весна – покажу тебе медвежат. – Спасибо. – За что? Саша не отвечает – просто оглядывается по сторонам: над деревьями встаёт солнце, блестит снег, пугливые олени подставляют рукам свои умные мордочки. До весны ещё целая жизнь. Здесь. С Рафаилом. И его маленькими чудесами.