Нус-Клеония

      Совместные заседания Семи Мудрецов Рощи давно уже представлялись Анаксагору не интеллектуальным турниром, а особой формой казни для разума. Медленной, удушающей, где истину забивали насмерть табуретами конформизма и шелестом пергаментных свитков. Он пришел к этому выводу на первом же году своего избрания и с тех пор лишь укреплялся в нём. Нынешнее заседание висело где-то в зыбком пространстве между всепоглощающей скукой и тихим, но неуклонно нарастающим желанием бросить в говорящего чернильницей. Ощущение напоминало песчинку, застрявшую под веком: вроде бы и не ослепляла, но моргать было больно, и избавиться от неё никак не удавалось.       Зал Совета в Роще Муз был выдержан в стиле, который наиболее точно можно было бы описать как «напыщенная архаика»: высокие своды, расписанные устаревшими аллегориями; тяжёлые дубовые столы, на которых пыль оседала быстрее, чем рождались новые идеи; и тяжёлый, спёртый воздух, пахнущий старым пергаментом, воском и невысказанными компромиссами. Воздух здесь казался гуще, будто сама атмосфера сопротивлялась любым попыткам её всколыхнуть.       Анаксагор сидел, откинувшись на спинку своего неудобного резного кресла, приняв позу, граничащую с откровенным пренебрежением к происходящему. И он, казалось, безучастно наблюдал за тем, как старейший из мудрецов, Теокл, жевал губами, разбирая очередной донос на какого-то поэта за «неуважение к Геосиде». Впрочем, если быть точным, наблюдал он только за одним-единственным человеком уже второй час подряд, не отрывая взгляда. Разве что изредка, когда пустота вместо левого глаза, скрытая под повязкой, ныла призрачной болью, напоминая о цене вопросов.       Этот человек называл себя теперь Периклом. Младший брат Аглаи, светский лев, щёголь, пустышка. Его титулы были неофициальны, но оттого не менее весомы: король сплетен, принц бессодержательных раутов, наследник состояния, которое он, казалось, тратил исключительно на тщетные попытки выглядеть дороже собственной личности. Для Анаксагора же он навсегда застыл в памяти под другим, более простым определением: невыносимая помеха. Назойливая, яркая, как фреска в купальнях, и столь же бессмысленная.       Внешне Перикл почти не изменился за последние годы, прошедшие с того злосчастного Агона. Всё так же безупречно сидели на нём нелепые, дорогие кафтаны. Сегодня — цвета перезрелой вишни, расшитые серебряными нитями, которые ловили скупой свет зала и отбрасывали блики на потолок. Длинные, огненно-рыжие волосы были уложены с небрежной, купленной за большие деньги искусственностью. Казалось, время не просто пощадило его, а наделило дополнительной дозой самодовольства.       Лицо его — настоящее произведение искусства бездарного мастера. Слишком правильные черты, словно выточенные резцом скульптора, который забыл вложить в них смысл: высокие скулы; прямой нос; губы, вечно растянутые в улыбке, которая не достигала глаз. И глаза. Холодного, пронзительного синего цвета, цвета льда на рассвете. Сейчас они блуждали по залу с выражением сладкой скуки, будто он присутствовал на плохо поставленном спектакле.       Именно в эти синие, пустые глаза Анаксагор и смотрел, пока Теокл что-то монотонно бубнил о канонических интерпретациях текстов.       Анаксагор не просто видел — он анализировал. Читал, как по карте. Отмечал каждое мимолётное движение зрачков, скользящих по лицам собравшихся, каждый почти неощутимый наклон головы в сторону того, кто говорил. И он знал, чувствовал на уровне учёного, привыкшего видеть паттерны там, где другие видят хаос, что этот взгляд был далеко не таким рассеянным, каким казался. Он регистрировал. Собирал данные. О слабостях, о союзах, о том, кто зевает, а кто сжимает кулаки под столом.       И в то же время — намеренно, демонстративно — этот взгляд ни разу не скользнул в его сторону. Полное, абсолютное, раздражающее до зубовного скрежета игнорирование. Словно Анаксагор был пустым местом, пыльной статуей в углу, не заслуживающей даже секунды внимания этого сияющего ничтожества.       Это показное пренебрежение, эта нарочитая слепота заставили уголок губ Анаксагора дёрнуться в подобии усмешки, лишённой всякой теплоты.       Всё так же, — пронеслось у него в голове с горьким, знакомым раздражением. — Всё так же играешь в красивого идиота. Удобная и безопасная маска. Идиоты ведь не задают вопросов. Идиотов не боятся.       Его собственные мысли, обычно острые и выстроенные в безупречный логический ряд, сегодня сбивались в кучу, натыкаясь на этот яркий, бессмысленный барьер.       Они кружили вокруг одного и того же назойливого вопроса: зачем он здесь?       Зачем этот паренёк, чей ум, судя по всему, был занят исключительно покроем рукавов и сортами вина, просиживал часы на заседаниях, где решали судьбы философии? Из прихоти? Чтобы потом щегольнуть в свете «участием в делах Рощи»?       Вопрос из зала вернул его к действительности. Голос принадлежал мудрецу Критону, и в нём звучала та самая нота, которую Анаксагор ненавидел больше всего: подобострастная неуверенность, прикрытая напускной важностью.       — И так, учитывая мнение почтенного Теокла, вопрос остаётся: как нам поступить с лабораторией на западном крыле? Средства на её содержание иссякли, а исследования... — Критон бросил быстрый, скользкий взгляд на Анаксагора, — ...некоторые исследования вызывают сомнения в своей каноничности. Предлагаю помещение опечатать до выяснения.       В зале повисло тягостное молчание. Все знали, чья это лаборатория. Анаксагор почувствовал, как под повязкой заныло сильнее. Это была его мастерская. Где стояли инкубаторы с гибридами геозавров, где в колбах пульсировали образцы золотой крови златиусов. Его святилище.       И тут, прежде чем он сам раскрыл рот, чтобы выжечь Критона язвительной тирадой о том, что такое «прогресс», раздался голос. Ленивый, томный, сладкий как патока.       — О, простите, что перебиваю эту увлекательнейшую дискуссию о... печатях, — произнёс Перикл, грациозно поднявшись с места. Все взгляды, включая ледяной взгляд Анаксагора, устремились к нему. Он поправил кружевной манжет, будто готовясь к самому важному жесту в жизни, — Просто мне показалось, или почтенный Критон забыл упомянуть один нюанс? А именно — что западное крыло и та самая лаборатория находятся на земле, которую три поколения назад Ваша семья, дорогой Критон, заложила моему дяде за долги по ипподрому. И согласно скрепам, которые, к счастью, пылятся в нашем архиве, право распоряжаться помещением до полного выкупа долга остаётся за нашим домом,— он сделал театральную паузу, наслаждаясь немой сценой. Критон побледнел, будто его насильно окунули в молоко, — И, — продолжил Перикл с убийственной небрежностью, — поскольку я, как глупый младший отпрыск, отвечаю сейчас за эти скучные земельные вопросы... я решил, что лаборатория пустует зря. Поэтому вчера пожертвовал её и всё её оборудование — в дар Роще Муз, с единственным условием: чтобы в ней продолжал свою ценную работу тот, кто в ней уже трудится. Как же его... Ах, да... Мудрец Анаксагор. Кажется, так?..       В зале взорвался гул. Анаксагор сидел, ошеломлённый. Его лабораторию... пожертвовали? Ему? Через юридическую уловку и с аристократической руки этого... этого щёголя? Это было не спасение. Это была милость. Самая унизительная форма помощи.       Перикл поймал его взгляд. В тех синих, ледяных глазах не было ни тени торжества, ни намёка на «Вы мне теперь обязаны». Там была лишь... проверка. Быстрый, аналитический взгляд, который длился долю секунды, а затем растворился в привычной томной пустоте. Он кивнул Анаксагору, легчайшее движение головы, и сел, снова погрузившись в роль зрителя на плохой пьесе.       Анаксагор впервые за всё заседание полностью оторвал взгляд от Перикла. Он смотрел на стол перед собой, на собственные пальцы, сжатые в кулак так, что ногти впились в ладонь. В груди бушевала буря из ярости, недоумения и чего-то ещё, холодного и колющего, похожего на щепотку стыда. Его спасли. И спасителем оказалось самое пустое существо в этом зале, которое играло в какую-то свою, непонятную игру. В игру, где Анаксагор был всего лишь пешкой.       Он медленно разжал пальцы. На ладони остались красные полумесяцы.       Хорошо, — подумал он с ледяной, направленной внутрь яростью. — Ты хочешь играть? Поиграем. Я разберу тебя на составные части, как любого геозавра. Я узнаю, что скрывается за этой вишнёвой мишурой. А потом... потом я сделаю так, что ты сам пожалеешь о том дне, когда решил обратить на меня внимание.       Он поднял голову. Его взгляд, цвета бледного аквамарина с пурпурной точкой в центре, снова нашёл Перикла. Тот уже о чём-то шептался с соседом, беззаботно смеясь. Но Анаксагор уже не видел пустоты. Он видел загадку. И его разум, алчный до неизвестного, уже начал свою работу, отбросив скуку и раздражение, как пустую шелуху.       Заседание продолжалось, но для Анаксагора оно уже закончилось. Началось что-то другое. Охота. Эксперимент.       А где-то в глубине его сознания, под слоями логики и высокомерия, что-то едва заметно дрогнуло. Что-то древнее и опасное.       Любопытство.