Перерождение Гордого Бессмертного Демона: Судьба напрокат

Воздух над площадью Цюндин, еще недавно звонкий от лязга стали и криков, сгустился до состояния тягучей, леденящей смолы. Источником этого холода была не энергия ци, а абсолютная, всепоглощающая тишина, исходившая от Шэнь Цинцю. Она стояла, игнорируя тёмные, быстро растекающиеся пятна на плече и боку. Её лицо было маской из белого мрамора, по которой лишь легчайшая рябь пробегала от сжатых челюстей. Ее рука лежала на животе, не в защитном порыве, а в странном, почти диагностическом прикосновении. Пальцы слегка вжались в ткань, словно слушая сквозь плоть и боль - живо ли ещё то, что внутри. Когда она заговорила, её голос вырвался наружу низким, сиплым шепотом, будто скребущимся из самой глубины раскалённого пепла. Каждое слово падало отдельно, отчеканенное и тяжёлое, как гиря на весах суда. - Вы. - Взгляд, медленный и неотвратимый, скользнул по Ша Хуалин и замершим за её спиной демонам. - Вы приползли сюда. На наши священные земли. Полагая, что законы Неба и Земли для вас не писаны. Что можно осквернять память предков, калечить тела учеников… - Она сделала крошечный, почти неуловимый шаг вперёд. Всё её существо, казалось, излучало волну давления. - …и покушаться на жизнь, которая даже не успела увидеть солнце. Её глаза, тёмные и бездонные, наконец впились в Ша Хуалин. Но в них не было ярости истекающей кровью женщины. Там была бездна холодного, беспристрастного презрения, перед которым меркли демонические ухмылки. - Ты, девчонка, возомнила себя хищницей, - прошипела Шэнь Цинцю, и её губы искривились в подобие улыбки, от которой кровь стыла в жилах. - Но ты всего лишь щенок, облаявший на пороге чужого дома. Глупый, шумный и обречённый. Ты думала, что рана, яд, моя… временная уязвимость - это твоя победа? - Она покачала головой, и с её тёмных волос упала тонкая шпилька, со звоном разбившись о камень. - Нет. Это твой смертный приговор. Ты только что подписала его своей же кровью. Внутри неё бушевала иная битва. Она не чувствовала привычного, могучего течения ци по меридианам - лишь тягучий, леденящий холод, ползущий от ран. Связь с «Сюя», её духовным мечем, была тусклой и далёкой, будто их поглотил туман. Яд Тяньчуя. «Неисцелимый», как о нём говорили. Но странное было дело - этот леденящий холод не расползался хаотично, не прожигал её духовное ядро. Он, словно обладая собственной мерзкой волей, стекал вниз, концентрировался, сжимался в тугой, ядовитый узел… там, где билось ещё одно, крошечное сердце. Ребёнок… забирал яд на себя? Или яд избрал его своей мишенью? Мысль об этом была острее любого шипа. В этот момент несколько демонов, застоявшихся с краю, были отброшены прочь, будто гигантской невидимой дланью. Воздух затрепетал, наполнившись тяжёлой, неумолимой энергией чистого уничтожения. Меж двух рядов остолбеневших учеников, не спеша, словно сама неотвратимость, прошёл Лю Цингэ, глава пика Байчжань. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было высечено из гранита яростью. Он не смотрел на Шэнь Цинцю - его взгляд, острый как жало скорпиона, уже нашёл Ша Хуалин. Демоница, ещё мгновение назад сиявшая от временного триумфа, почувствовала это. Её бесстрашие, дерзость, вся её ядовитая самоуверенность испарились, сменившись первобытным, животным страхом. Покалечить учеников, устроить резню, украсть табличку - это было одно. Но рана, нанесённая мастеру уровня Шэнь Цинцю, посягательство на её жизнь и жизнь её нерождённого ребёнка… Это был иной уровень. Это был вызов на полное, тотальное истребление. Вызов, который её клан, при всей своей мощи, не был готов принять сейчас, когда она только-только укрепила свою власть. - Назад! - выкрикнула она, но её голос сорвался на визгливой ноте. - Все, назад! К отступлению! Но было поздно. Меч Лю Цингэ, «Чэнлуань», не сверкнул. Он просто исчез из ножен и появился в сантиметре от виска Ша Хуалин. Только запредельная скорость и врождённый демонический инстинкт спасли её. Она рванулась в сторону, но не полностью. Холодное лезвие, не встречая сопротивления, плавно скользнуло по её щеке, от скулы к подбородку, оставив после себя глубокий, ровный разрез. На миг показалась белизна кости, а затем хлынула тёмная кровь. Ша Хуалин не закричала. Она издала короткий, захлёбывающийся звук, больше похожий на всхлип испуганного ребёнка, и рухнула на колени, хватая руками своё изувеченное лицо. Боль была ничто по сравнению с осознанием - её совершенство, её оружие соблазна, её гордость были уничтожены одним ударом. - УХОДИМ! - её надорванный, истеричный крик наконец прорвался сквозь шок. - ВСЕ, НЕМЕДЛЕННО! ОТХОД! Это был сигнал к хаосу. Демоны, видевшие падение своей предводительницы и чувствовавшие ярость Лю Цингэ, бросились врассыпную. Но пути к отступлению уже не было. До этого момента ученики стояли, скованные шоком и дисциплиной. Но вид крови их наставницы, её бледного, искажённого болью лица, крик Ша Хуалин - всё это взорвалось внутри них. Гнев, копившаяся ярость за разрушенный мост, за раненых товарищей, за поруганную святыню, наконец нашел выход. Не было приказа. Не было строя. Молодые люди с рёвом, в котором смешалась ярость и отчаяние, бросились вслед отступающим демонам. Это уже не был бой. Это была охота. Мечи, ещё недавно парировавшие удары, теперь рубили без разбора. Звуки были уже иными - не звон стали, а глухой хруст, влажные шлепки, предсмертные хрипы. Площадь перед павильоном Цюндин превратилась в бойню. Ученики, многие из которых час назад лишь практиковали формы, теперь убивали с холодной, страшной эффективностью. Им было всё равно, что они могут быть слабее или неопытнее. Их вело одно - желание стереть с лица земли тех, кто принёс эту боль в их дом. Ло Бин-гэ не видел этого безумия. Его мир сузился до одной точки - до фигуры Цинцю, которая наконец-то дрогнула. Её прямая осанка сломалась, она слегка согнулась, и рука на животе вцепилась в ткань с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Он подбежал, подхватывая её, не давая упасть. Его собственные раны, ушибы, истощение - всё исчезло, залитое ледяной волной паники. - Шицзунь… Она не ответила. Её дыхание стало прерывистым, поверхностным. И тогда он увидел то, от чего сердце его упало в пропасть. Нижняя часть её светло-зелёных ханьфу, у пояса, начала темнеть. Сначала это был просто более тёмный оттенок зелёного, но быстро, слишком быстро, он превратился в мрачное чёрно-красное пятно, расползающееся вниз по бедру. Это была не только кровь от раны на боку. - Проклятие, - прошептал кто-то рядом. Ло Бин-гэ обернулся и увидел бледное лицо ученика в темно-зеленных одеждах пика Цяньцао - пика врачевания. Юноша, сам едва державшийся на ногах от усталости, уже рылся в поясной сумке. - Дело хуже некуда. Яд спровоцировал родовую деятельность. - Он протянул крошечную золотую пилюлю, пахнущую женьшенем и горькими травами. - Госпожа Шэнь, прошу, проглотите. Это замедлит кровь и даст немного времени. Нам надо на Цяньцао. Сейчас же. Шэнь Цинцю с трудом сглотнула пилюлю, её взгляд был затуманен болью, но в нём всё ещё теплилась острая, не отпускающая ясность. Она кивнула, не в силах говорить. В этот момент к ним подошёл Лю Цингэ. На его мантии были брызги тёмной крови, но он, казалось, не замечал их. Его взгляд, встретившись с взглядом Шэнь Цинцю, смягчился на долю секунды. Без лишних слов он бережно, но уверенно взял её из слабеющих рук Ло Бин-гэ. - Вы, - его голос, грубый и не терпящий возражений, обратился к скопившимся вокруг старшим ученикам. - Оцените потери, организуйте оборону пиков, помогите раненым. Найдите всех старших учеников. Сегодня никто не должен умереть. И ни одного демона живым за пределы гор не выпускать. Он не стал ждать ответа. Собрав ци, он взмыл в воздух, держа на руках бледную, теряющую сознание Шэнь Цинцю. Зелёные одежды её развевались, а чёрно-красное пятно на них становилось всё больше, страшным знаком.

***

Шэнь Цинцю погрузилась в океан боли, где не существовало ни времени, ни памяти, ни чего-либо, кроме всепоглощающего, жгуче-холодного мучения. Она не чувствовала разницы между ядом, растекающимся по жилам, и схватками, разрывавшими её изнутри. Это была одна сплошная, ужасающая агония, в которой тонули сознание и воля. Клочьями доносились голоса, будто из-под толстой пелены воды. «…Воды! Ещё чистой воды, быстро!» «…Полотенца пропитались, замените!» «… пульс у матери слабеет…» Едва её внесли в прохладный, пропахший травами и кровью главный павильон пика Цяньцао, сквозь туман боли она разглядела знакомые, строгие черты. Её рука, холодная и липкая от пота, с неожиданной силой вцепилась в рукав шелкового ханьфу Му Цинфана, лорда пика врачевателей. Глаза её, широко распахнутые от страдания, встретились с его внимательным, усталым взглядом. - Я… знаю устав… - прошипела она, и каждое слово давалось ценой невероятных усилий, вырываясь на кровавом пузыре у губ. - Знаю, что по правилам… спасают вначале мать… - Её пальцы впились в ткань, белые от напряжения. - Но клянусь тебе своей душой, Цинфан… если придётся выбирать… спаси моего ребёнка. Не дай ему умереть. Обещай мне. В её голосе, сквозь хрип и боль, звучала не просьба, а приказ, выкованный из самой сути её отчаяния. Му Цинфан, мужчина лет пятидесяти с лицом, испещрённым морщинами заботы, не отвёл глаз. Он лишь слегка наклонил голову, коротко и чётко: - Будет сделано всё возможное для вас обоих, шицзе. Доверься мне. Но тяжесть в его глазах говорила о том, что «всё возможное» в этой ситуации может оказаться чудовищно малым. Роды превратились в затяжную, изматывающую битву на три фронта: против времени, против яда и против истощения самой Шэнь Цинцю. Воздух в отгороженной части павильона был густым от пара целебных отваров, дыма курильниц с очищающими благовониями и тяжёлого запаха крови. Помощницы, ученицы Му Цинфана, двигались быстро и молча, но их лица были напряжены. Воды в тазах окрашивались в алый и розовый цвета быстрее, чем их успевали менять. Испачканные полотенца складывались в углу в зловещую, растущую кучу. Лю Цингэ, доставив её, несколько минут стоял как вкопанный у входа в павильон, его грозная, воинственная аура казалась здесь абсолютно неуместной, беспомощной. Сжав кулаки, он резко развернулся и ушёл, не в силах выносить эту тихую пытку. Лучше было вернуться к остаткам боя, к чему-то, что можно было разрубить мечом. Внутри же, у низкой кушетки, Му Цинфан вёл свою войну. Его руки, тонкие и жилистые, излучали тёплую, насыщенную целительную ци - нежную, но настойчивую. Одной ладонью он направлял энергию в точку на запястье Шэнь Цинцю, пытаясь стабилизировать её разорванный, ускользающий жизненный поток, который яд превращал в ледяной ручей. Другой рукой, через ткань, он мягко, но безостановочно массировал её живот, пытаясь помочь мышцам, скованным одновременно спазмом родов и окоченением яда, выполнить свою работу. - Ещё немного, Шэнь-шицзе, - его голос звучал ровно, пытаясь пробиться сквозь её стоны. - Сосредоточься на дыхании. Вдох… и на выдохе - тужься. Ребёнок хочет увидеть мир. Помоги ему. Но силы покидали её. Бледность приобрела смертельный, восковой оттенок. Веки тяжелели. Сознание ускользало в тёмные, манящие бездны, где не было боли. Му Цинфан видел это. Он кивнул одной из старших учениц, и та поднесла к губам Шэнь Цинцю тонкую фарфоровую ложку с густой, тёмной субстанцией, пахнущей железом и горькими кореньями/ И наконец, после долгого, мучительного часа, когда казалось, что чаша её страданий переполнена, произошло неизбежное. - Голова! - тихо, но чётко произнесла одна из помощниц. Му Цинфан перехватил инициативу. Его движения стали ещё более точными, выверенными. Ещё одно усилие, выжатое из последних резервов её воли, ещё одна направленная волна его энергии и тельце, скользкое и покрытое не только природной смазкой, но и странными, тёмными прожилками, словно тенью яда под кожей, вышло на свет. Это был мальчик. Маленький, сморщенный, с тёмными, влажными волосиками на голове. Му Цинфан быстро, профессионально принял его, очистил рот и нос, перерезал пуповину нефритовым ножом, запечатав срез особым прижигающим талисманом. Он завернул младенца в заранее подготовленную мягкую стерильную ткань и слегка похлопал по спинке, ожидая того самого, жизнеутверждающего звука - первого крика. Тишина. Глубокая, звенящая, леденящая тишина. Младенец не заплакал. Не издал ни звука. Его крошечная грудная клетка судорожно, прерывисто вздымалась, губы посинели, но из них не доносилось ни писка, ни хрипа. Он лежал в руках Му Цинфана безмолвным, словно изваяние из воска, отравленное в самом начале пути. Шэнь Цинцю, лежавшая в изнеможении, с полузакрытыми глазами, уловила эту тишину. Она была страшнее любой боли. Её веки дрогнули, взгляд, потухший и затуманенный, медленно пополз к свёртку в руках Му Цинфана. Она увидела его бледное, беззвучное личико. И в ней что-то оборвалось. - Нет… - вырвался у неё хриплый, надтреснутый шёпот. Потом громче, срываясь на крик, в котором смешались все её страхи, вся потеря, всё отчаяние последних лет: - НЕТ! НЕ СНОВА! ОТДАЙТЕ МНЕ ЕГО! ОН ДОЛЖЕН КРИЧАТЬ! ПОЧЕМУ ОН МОЛЧИТ?! Она попыталась подняться, слабые руки потянулись к ребёнку, но тело не слушалось. Истерика, долго сдерживаемая болью и ужасом, вырвалась на волю. Слёзы, которых не было даже в самые страшные моменты родов, хлынули потоками, смешиваясь с потом и кровью на простынях. - Я не могу… не могу снова… - её голос превратился в нечленораздельное, душераздирающее рыдание. Она билась в беспомощной ярости и скорби, угрожая сорвать и без того едва держащиеся швы на своей жизни и рассудке. Му Цинфан, не теряя ни секунды, бережно передал безмолвного младенца в опытные руки ближайшей помощницы, выкрикивая чёткие указания: - Греть! Массаж точек на стопах и ладонях! Готовить отвар «Девяти жизней» для микстуры! Действовать быстро, яд парализует органы дыхания! Её крик, отчаяние и яростные попытки подняться стали последней каплей для истерзанного тела. Вслед за душевным надрывом случился физический. Как только Му Цинфан ввел иглы, пытаясь усмирить бушующий дух и остановить истерику, он заметил неладное. Окровавленная простыня под Шэнь Цинцю, и без того страшного вида, вдруг начала пропитываться алым с пугающей, стремительной скоростью. Не отдельными пятнами, а сплошным, быстро растекающимся потоком, тёплым и безостановочным. «Остатки плаценты. Или всё вместе, усугублённое ядом и шоком», - молнией пронеслось в сознании Му Цинфана. Самый страшный кошмар любого акушера, будь то в мирной деревне или в небесной обители заклинателей. Матка, ослабленная ядом, истощением и, возможно, не до конца очищенная, отказывалась сокращаться, чтобы пережать зияющие кровеносные сосуды. Она не погрузилась в лечебный сон от игл. Её сознание стало ускользать куда глубже - в липкую, холодную темноту потери крови. Взгляд, ещё секунду назад полный безумной боли, затуманился, стал невидящим. Тянущиеся к ребёнку руки обмякли и упали. Губы, шептавшие «малыш…», затихли. - Цинцю! Шэнь Цинцю! - голос Му Цинфана, всегда такой ровный и сдержанный, приобрёл резкую, металлическую нотку. Он отбросил в сторону иглы для успокоения - теперь они были не нужны. Его пальцы вновь нашли её запястье. Пульс был нитевидным, частым, и с каждым ударом сердца слабел. Кожа стала не просто бледной, а прозрачно-синюшной, холодной на ощупь. «Она уходит», - с леденящей ясностью осознал он. - Всем сюда! - рявкнул он. - Маточное кровотечение! Готовить отвар «Горькой стали» для сокращения матки, немедленно! Жгут из корня аира и пау-вана, растереть в порошок, смешать и влить! Греть камни солевые для низа живота! Быстро! Павильон взорвался новой, ещё более отчаянной суетой. Помощницы бросились выполнять приказы, их лица были искажены не усталостью, а страхом. Одна, самая опытная, продолжала бороться за безмолвного младенца в углу, её руки, излучавшие тёплую ци, не останавливались ни на секунду. Му Цинфан склонился над Шэнь Цинцю. Он схватил её холодные, безжизненные руки и начал с силой растирать их, вливая в точки Хэ-гу на тыльной стороне ладоней потоки собственной, мощной целительной энергии. Он больше не был просто лордом пика, соблюдающим дистанцию. Он был врачом у постели умирающей женщины, которую знал долгие годы - коллегой, а в чём-то, возможно, и немым свидетелем её одинокой борьбы. - Шэнь Цинцю! - его голос гремел, заглушая шум. - Ты не смеешь! Ты не смеешь уходить сейчас! Слышишь меня? Твой сын жив! Он дышит! Он борется за жизнь там, в углу! Но он не может бороться один! Ему нужна мать! Он вводил длинные иглы в указанные точки на её ногах и животе, каждая - с резким, точным движением, чтобы шокировать организм, заставить его отозваться. Его пальцы, смазанные густой, пахнущей полынью и миррой мазью, начали глубокий, почти жестокий массаж её низа живота, пытаясь мануально заставить сокращаться гладкую мускулатуру матки. Это было больно, даже для бессознательной, но тело дёргалось в ответ. - Ты хочешь его увидеть? - продолжал он, не переставая работать, его слова лились потоком, смесью приказа, мольбы и яростного убеждения. Он отбросил все церемонии, все «шицзе» и «шиди». - Тогда борись! Вытащи себя обратно из этой тьмы! Я знаю, ты можешь! Ты, которая одним взглядом заставляла трепетать старших мастеров, которая выстояла в одиночку против всех пересудов! Неужели ты сдашься вот так? Твоему сыну нужны твои руки, твой голос, твоя сила! Он не издал ни звука, Цинцю! Он не крикнул этому миру о своём приходе! Разве ты позволишь ему уйти безмолвно? Разве ты не хочешь услышать, как он наконец заплачет? Он говорил, обращаясь к самой глубине её духа, к тому инстинктивному, материнскому ядру, что могло сохраняться даже за гранью сознания. Одновременно он принимал от помощниц склянки и чаши. Ему бережно приоткрыли рот Шэнь Цинцю, и он влил ей в глотку густой, чёрный как смола отвар «Горькой стали» - смесь трав, с дикой силой стимулирующих сокращения. Затем последовал другой состав, порошок аира и пау-вана, размешанный в крепком выдержанном отваре - чтобы остановить кровь, «запечатать» её силой яньской энергии. Тепло от раскалённых солевых камней, завёрнутых в полотна, приложили к её животу и ступням, пытаясь разогнать леденящий холод, подступавший от конечностей к сердцу. Минуты растягивались в вечность. Му Цинфан, могучий заклинатель и врач, почувствовал, как его собственная ци тает, переливаясь в её тело в тщетной попытке зажечь угасающую искру. На его лбу выступил пот. В воздухе висел тяжёлый, медный запах крови, который уже не перебивали благовония. И вдруг - слабейшее движение. Почти незаметный спазм под его руками, работающими на её животе. Затем ещё один, чуть сильнее. Му Цинфан замер, затаив дыхание. Его взгляд метнулся к простыне. Ужасающий поток алого… замедлился. Превратился в более медленное, но всё ещё пугающее сочение. - Сокращается, - прошептал он, и в его голосе прозвучала хриплая надежда. - Продолжайте греть! Ещё отвара, полпорции! Он снова склонился к её уху, его голос стал тише, но не менее настойчивым: - Вот так. Вот так, Цинцю. Ты слышишь меня? Ты делаешь это. Ты возвращаешься. Он ждёт тебя. Твой маленький воин живой. Он дышит. И он будет дышать. Но ему нужна его мать. Открой глаза. Вернись к нам. Её веки дрогнули. Слабый, едва уловимый стон вырвался из её синих губ. Борьба была далека от завершения. Кровотечение замедлилось, но не остановилось полностью. Она была на краю пропасти, лишь одной ногой ступив обратно на зыбкую почву мира живых. Ребёнок в углу по-прежнему лежал в опасной тишине, его борьба была не менее отчаянной. В стороне помощницы отчаянно боролись за жизнь новорождённого. Одни растирали его крошечные конечности тёплыми руками, вливая в кожу тонкие струйки ци. Другие с помощью миниатюрной пипетки из бамбука пытались влить ему в рот каплю сконцентрированного отвара. Мальчик всё ещё не плакал, но его грудь теперь поднималась чуть заметнее, а синева на губах слегка отступила, сменившись болезненной синевато-бледной окраской. Му Цинфан оторвал взгляд от бледного личика младенца и медленно выпрямился. Его пальцы, только что ощущавшие едва уловимый пульс, теперь лежали на запястье ребёнка, ища не биение крови, а нечто иное - тончайшую вибрацию духовной энергии. Каждый ребёнок, рождённый от культиваторов, даже самого слабого уровня, несёт в себе искру ци своих родителей с момента зачатия. Это как тихий светильник, который можно разжечь в могучее пламя. Он сосредоточился, направляя тончайшую нить своей собственной, умиротворяющей ци в меридианы новорождённого, пытаясь нащупать ответный отклик. Внутри маленького тельца он обнаружил холодную, запертую наглухо комнату. Ци была… не отсутствовала вовсе. Она была там, но словно замороженная, заключённая в ледяной саркофаг яда. «Неисцелимый» действовал не просто как физический токсин; он работал на духовном уровне, блокируя саму возможность циркуляции энергии, парализуя душу в зародыше. Му Цинфан сдержанно выдохнул. Кожа была прохладной, с едва заметным синеватым мраморным рисунком под поверхностью - верный признак того, что яд глубоко в тканях и меридианах. Он аккуратно взял несколько капель крови из крошечной пяточки на специальную нефритовую пластину и соскоб с языка на тонкий шёлковый платок - для последующего анализа. Старший помощник, мужчина лет тридцати с внимательным взглядом, молча ждал его указаний. Му Цинфан протянул ему образцы. - Изучи. Используй «Метод трёх отражений» и кристалл Чжэнь Ду. Мне нужна не просто констатация яда, а его природа, глубина проникновения в духовные каналы и… есть ли хоть малейший просвет, слабое место. Твоё мнение будет ценным. - Понял. А… послать весточку остальным лордам пиков? - осторожно спросил ученик. Му Цинфан покачал головой, его взгляд был тяжёлым. - Нет. Пока никому. Ситуация… хрупкая. Любое неосторожное слово, любое давление извне может всё разрушить. Молчи. Помощник почтительно поклонился и удалился с образцами. Му Цинфан вернулся к столу. Он смотрел на малыша, лежавшего в луче света из окна. Черты лица были утончёнными, нос аккуратным, линия бровей уже сейчас обещала ту же выразительность, что и у матери. В них, даже в таком состоянии, безошибочно угадывалась Шэнь Цинцю. Холодная, отстранённая, неприступная Шэнь Цинцю. Му Цинфан был врачом. За долгие годы на пике Цяньцао он научился видеть не только раны на теле, но и шрамы на душе. Её ледяная маска, её язвительность, её почти патологическое отчуждение - для других это была высокомерная странность. Для него, наблюдателя, это читалось как система укреплений. Крепостные стены, возведённые вокруг раненого, доверчивого сердца, чтобы больше никогда не подпустить к нему боль. Откуда она пришла? Кто она такая на самом деле? Никто не знал. Появилась из ниоткуда, приведённая самим Юэ Цинъюанем, окутанная тайной и молчаливым покровительством главы секты. Му Цинфан никогда не лез в чужие дела, не пытался ни сблизиться, ни противостоять. Он просто наблюдал. И сегодня он увидел достаточно, чтобы сложился горький пазл: жизнь этой женщины до Цаньцюн была кромешной тьмой. Полным дерьмом, простите за грубость мысли. А сейчас её некогда прекрасное, всегда собранное лицо было мертвенно-бледным, губы искусаны до крови в беззвучных криках, ресницы слиплись от слёз отчаяния. Она дышала ровно под действием игл, погружённая в исцеляющий сон, который давал телу шанс на передышку, а душе - на временное бегство от кошмара. Му Цинфан бережно взял завёрнутого в тёплые пелёнки младенца и положил его в маленькую, специально подготовленную плетёную люльку, которую поместил рядом с кушеткой матери, в зоне её досягаемости, если бы она проснулась. Он кивнул самой опытной из помощниц, акушерке с добрыми, усталыми глазами. - Ни на шаг от них. Следи за дыханием матери, за цветом кожи, за любым движением. У ребёнка - каждые пол-часа проверяй пульс и температуру ладонью. При малейшем изменении - сразу ко мне. - Поняла, Му-шибо. Он вышел из прохладной полутьмы лечебных покоев на освещённый ярким послеполуденным солнцем двор пика Цяньцао. Воздух, обычно напоённый ароматами сушащихся трав, сейчас был острым от запаха крови, дыма костров, на которых кипятили бинты, и приглушённой суеты. Со всех сторон прибывали носилки с ранеными, ученики в темно-зеленых одеждах сновали между павильонами. И над этим хаосом, рассекая небо, к двору, словно метеор, устремился знакомый силуэт на мече. Лю Цингэ приземлился с такой силой, что под ногами взметнулась пыль. Его лицо было искажено нетерпением и тревогой. - Шиди! - его голос прозвучал резко, перекрывая окружающий гул. - Как она? Где Цинцю? Почему ты не с ней?! - Он сделал шаг вперёд, его взгляд метнулся к входу в главный павильон. Му Цинфан не двинулся с места, его руки были спрятаны в широких рукавах. Он встретил взгляд «бога войны» спокойным, усталым взором врача. - Шисюн, шицзэ в порядке. Она жива, - произнёс он ровно, - Жива и отдыхает. Ей сейчас нужен покой больше всего на свете. - Тогда я могу её увидеть? Проверить сам! - Лю Цингэ сделал ещё шаг. - Нет. Не можешь. - Его голос стал твёрже, в нём зазвучала стальная врачебная воля, перед которой отступали даже лорды пиков. - Ей нужен сон, а не твоё беспокойство. Не мешай ей. И не мешай мне работать. Лю Цингэ замер. Его глаза сузились. Он знал Му Цинфана давно. Знавал его как тихого, погружённого в травы и свитки лекаря, но также помнил и того Му Цинфана, который мог одним взглядом и тихим словом заставить замолчать ссорящихся старших мастеров, если они мешали лечению. Эта тихая, но абсолютная непреклонность была сейчас в нём. - Что случилось, шиди? - спросил Лю Цингэ уже тише, но с тем же неотступным давлением. Он не был дураком. Видел в каком состоянии он принёс Шэнь Цинцю. «В порядке» от такого врача, как Му Цинфан, могло означать что угодно, от «она выживет» до «она умрёт через сутки». - Говори прямо. Ребёнок? Му Цинфан несколько секунд молча смотрел на него, взвешивая. Лю Цингэ, при всей своей воинственности, был предан секте и… определённо, не равнодушен к Шэнь Цинцю. Сказать ли ему? Рискнуть? - Ребёнок родился, - наконец сказал он, обходя прямой ответ. - Мальчик. - И? - Лю Цингэ не отступал. - И ему требуется особый уход. Как и его матери. Всё, что я могу сказать сейчас. - Му Цинфан повернулся, чтобы уйти, давая понять, что разговор окончен. - Вернись к своим обязанностям, шисюн. Школу нужно обезопасить. А мне к моим пациентам. Но Лю Цингэ схватил его за плечо. - Цинфан. Ты что-то скрываешь. Я видел её живот. Видел яд. Ребёнок… он жив? С ним... все нормально? Вопрос повис в воздухе. Му Цинфан обернулся, и в его глазах Лю Цингэ прочёл ту самую тяжесть, которую боялся увидеть. - Он жив, - повторил Му Цинфан, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность, страшная для такого человека. - Пока. А что касается «нормальности»… - Он отвел взгляд. - Яд «неисцелимым» называют не для красного словца. Он действует на душу. Теперь угадай, на чью душу он подействовал в первую очередь. Он выдержал паузу, позволив Лю Цингэ понять весь ужас смысла. - Так что оставь нас в покое. И молчи. Пока я не найду… хоть какую-то зацепку. - С этими словами Му Цинфан сбросил его руку с плеча и медленно зашагал обратно к павильону

***

Ночь опустилась тяжёлая и беззвёздная, словно само небо скорбело о произошедшем. В кабинете Му Цинфана горела единственная масляная лампа, отбрасывающая дрожащие тени на стены, заставленные стеллажами со свитками. Воздух был густ от запаха старой бумаги, пыли и горьких трав. Сам лорд пика Цяньцао сидел, уткнувшись в разложенные перед ним манускрипты, его глаза, красные от усталости, бегали по строчкам, выискивая то, чего, как он уже начинал бояться, не существовало. «Неисцелимый». Название говорило само за себя. В трактатах о ядах о нём упоминали лишь вскользь, как о явлении почти мифическом, порождении самой глубинной демонической скверны, не имеющем антидота в мире людей. Его действие описывалось просто: «Ци цепенеет, меридианы леденеют, жизнь угасает в беззвучном крике». Му Цинфан провёл рукой по лицу, ощущая груз беспомощности, давящий на плечи тяжелее горы. Он перечитал всё, что было в его библиотеке, и даже послал учеников в главное хранилище секты. Результат был нулевым. Тихий стук в дверь прервал его мрачные раздумья. Вошла дежурная акушерка. - Учитель, госпожа Шэнь начала приходить в себя. Дрогнули веки, дыхание стало менее глубоким. Мы, как и приказывали, дали ей успокоительный отвар с сандалом и шалфеем. Она снова погрузилась в сон, но уже более поверхностный. Скоро проснётся окончательно. Му Цинфан кивнул, не находя слов. Он был не готов. Не готов смотреть ей в глаза и сообщать, что её жертва, её невероятная сила воли, её мольба - всё это, возможно, привело лишь к тому, что на свет появилось живое, дышащее существо, обречённое на немую, отравленную агонию. Он отложил свиток и вышел из кабинета, чтобы подышать ночным воздухом и собраться с мыслями. Двор пика Цяньцао был погружён в тишину, нарушаемую лишь далёкими голосами дежурных и шелестом ночных насекомых. И тогда он увидел это. В небе, разрезая тьму неестественно ярким серебристым следом, летела фигура на мече. Но не так, как летают все заклинатели - стремительно и уверенно. Нет. Это был бешеный, неровный полёт, меч шатался, а фигура на нём едва держалась. И это был меч Юэ Цинъюаня, «Сюань Су». Му Цинфан замер, ошеломлённый. Глава секты, безупречный, невозмутимый Юэ-чжанмэнь, чей меч десятилетиями не видели извлечённым из ножен более чем на пару цуней, летел сейчас на нём, обнажённом до конца, как последний безумец. Это зрелище было настолько шокирующим и противоестественным, что у Му Цинфана на мгновение перехватило дыхание. Чем ближе фигура подлетала, тем чудовищнее становилась картина. Юэ Цинъюань, чьи одежды всегда были безупречны, был в разорванном и запачканном ханьфу, волосы разметались по ветру. Его лицо, обычно каменная маска спокойствия, было искажено таким отчаянием и болью, что его было почти не узнать. Он не совершил грациозной посадки. Он резко, почти падая, спикировал ко двору, споткнулся при приземлении и рухнул на колени, зарывая пальцы в холодную землю. Затем, с тихим, надорванным стоном, поднялся и, шатаясь, устремился к Му Цинфану. - Шиди… - голос Юэ Цинъюаня был хриплым, лишённым всякой властности. В нём слышалось только одно - животный страх. - Она… дитя… Говори! Всё говори! Му Цинфан инстинктивно сделал шаг вперёд, чтобы поддержать его. - Глава, успокойтесь. Они… оба в павильоне. Живы. Но Юэ Цинъюань, казалось, не слышал. Он схватил Му Цинфана за рукав, и его пальцы дрожали с такой силой, что это чувствовалось даже сквозь ткань. - Веди меня к ней. Сейчас же. Му Цинфан, понимая, что противостоять этому шторму бесполезно, лишь кивнул и повёл его по тихому коридору к отдалённому покою. Он приоткрыл дверь, собираясь предупредить, приготовиться, но слова застряли у него в горле. В комнате, освещённой мягким светом одной затенённой лампы, на кушетке полусидела Шэнь Цинцю. Её длинные чёрные волосы были распущены и падали волной на плечи и простыни. Лицо, хоть и бледное, с синевой под глазами, было удивительно расслабленным, на губах играла слабая, но безмятежная улыбка. В её руках, прижатый к груди, лежал завёрнутый в мягкую ткань свёрток. Она склонилась над ним, и её палец нежно касался щёчки младенца, который тихо, почти беззвучно, делал слабые сосательные движения, приникнув к её груди. Картина была настолько мирной, настолько естественной и светлой, что она резко контрастировала со всем ужасом, что творился за дверью этого покоя и внутри маленького тельца. Оба мужчины замерли на пороге, словно вкопанные. Му Цинфан почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он понял: действие успокоительных трав ещё не прошло. Она находилась в состоянии мягкой эйфории, в счастливом забытьи, не помня ужаса родов, не слыша зловещей тишины своего сына. Она видела лишь своего ребёнка, живого, тёплого, рядом. Юэ Цинъюань стоял, не дыша. А затем, не сказав ни слова, он пересёк комнату и рухнул на колени прямо перед кушеткой, как падает измождённый путник перед источником, которого боялся уже никогда не найти. Его руки, те самые, что держали власть над тысячами жизней, безвольно опустились на край постели. Он поднял голову и посмотрел на Шэнь Цинцю. И в этом взгляде было всё: океан вины, бездонное раскаяние, немой ужас и такая незащищённая, оголённая любовь, что Му Цинфану, привыкшему к сдержанности высших кругов, стало не по себе. - А-Цзю… - прошептал Юэ Цинъюань, и его голос сорвался. - Прости меня. Прости… Я не уберёг. Я не… не был рядом. Это всё я… Шэнь Цинцю медленно подняла на него глаза. В её взгляде не было ни привычной холодности, ни раздражения. Была лишь лёгкая, сонная недоумённость и та самая улыбка, застрявшая на губах. - Юэ-шисюн?.. Что ты?.. Всё хорошо… Смотри… - Она ещё нежнее прижала к себе свёрток. - Он такой маленький… Он кушает… Она была вне реальности. Вне кошмара. И это зрелище было одновременно самым прекрасным и самым душераздирающим, что Му Цинфан видел в своей долгой жизни. Он видел улыбку Шэнь Цинцю - настоящую, беззащитную, счастливую. Му Цинфан понял, что должен вмешаться. Пока она не начала задавать вопросы. Пока не заметила, что ребёнок не плачет, не шевелится активно, а лишь слабо сосёт. - Шицзе, - мягко, но твёрдо произнёс он, входя в комнату. - Вам ещё очень слабо. И ребёнку нужен покой. Шисюн, пожалуйста, дайте им отдохнуть. Шэнь Цинцю кивнула, её веки уже снова начали тяжелеть от лекарства. - Да… устала… - её голос стал тише. Она аккуратно переложила поспевшего заснуть младенца в колыбельку рядом и опустилась на подушки, её улыбка постепенно таяла, сменяясь естественной усталостью. Юэ Цинъюань не двинулся с места. Он продолжал стоять на коленях, уставившись на неё, будка статуя, высеченная из скорби. Му Цинфану пришлось мягко, но настойчиво взять его под локоть и вывести из покоя в пустой, тёмный коридор. В темноте коридора, пахнущего лекарственными травами и стерильной чистотой, Юэ Цинъюань, казалось, потерял всю свою несокрушимую твердыню. Он был просто человеком, раздавленным неведомой тяжестью. - Правда, Цинфан, - повторил он, и его слова прозвучали как приговор самому себе. - Всю правду. О ребёнке. Му Цинфан собрался с мыслями. - Чжанмэнь, - начал он, тщательно подбирая слова. - Шицзе Шэнь была ранена шипом, пропитанным ядом, известным как «Неисцелимый». Его действие стремительно и целенаправленно - он ищет уязвимую, растущую жизненную силу, чтобы укорениться в ней. В теле взрослого, сильного культиватора, даже ослабленного, его путь мог быть иным. Но в её случае… - Му Цинфан сделал паузу, глядя прямо в глаза Юэ Цинъюаня. - Ребёнок в утробе представлял собой самый мощный, самый чистый концентрат её же ци и жизненной силы. Это не вина ни её организма, ни тем более дитя. Это механизм яда. Он, как паразит, потянулся к сильнейшему источнику жизни, который оказался наиболее беззащитен перед такой скверной. Он видел, как в глазах Юэ Цинъюаня мелькнуло дикое, невыносимое облегчение - Шэнь Цинцю не пострадала, - тут же сменившееся новой волной ужаса за ребёнка. - Итог таков, - продолжил Му Цинфан ровным, клиническим тоном, за которым скрывалась собственная беспомощность. - Организм шицзе, благодаря её невероятной силе воли и, возможно, некоторым свойствам её собственной ци, смог изгнать яд из своих основных меридианов и крови. Сейчас она физически не отравлена. Её раны заживут, ци восстановится. Но цена… - Он жестом указал в сторону покоя. - Цена - это её сын. «Неисцелимый» теперь в нём. Он заблокировал его врождённые духовные каналы, сковал его собственную ци в самом зародыше. Мы не знаем, до скольких лет он сможет прожить. Не знаем, сможет ли он когда-нибудь говорить, видеть или слышать в полной мере. Его развитие, особенно духовное, находится под огромным вопросом. Сейчас он дышит, но каждый его вздох - это борьба. Я не могу дать вам прогноз. Только наблюдение и… борьба за каждый день. Юэ Цинъюань слушал, не дыша. Каждое слово Му Цинфана вбивало новый гвоздь в крышку гроба его надежд. - Но… но ведь что-то можно сделать? - вырвалось у него, уже почти без веры. Му Цинфан тяжёло вздохнул. - «Неисцелимый» не зря носит своё имя. Противоядия нет. Ни в мире людей, ни, согласно всем легендам, в преисподней, ни даже у небожителей. Это не болезнь, которую можно излечить. Он сделал паузу, давая этим словам достичь сознания Юэ Цинъюаня, а затем продолжил, в его голосе появилась слабая, но упрямая нота - нота врача, отказывающегося сдаваться, даже когда битва кажется проигранной. - Однако его действие можно подавлять. Сдерживать. Не давать ему окончательно задушить эту искру жизни. Для этого потребуется ежемесячный приём четырёх особых, редких лекарств. Они у меня есть, но их запас необходимо будет постоянно пополнять - их состав сложен, а ингредиенты растут в опасных или труднодоступных местах. Он подошёл ближе, говоря уже тише, но с предельной серьёзностью. - И самое главное - ему постоянно, ежедневно, будет требоваться помощь сильного заклинателя. Кто-то должен будет вливать в его заблокированные меридианы чистую, мощную ци, чтобы проталкивать его собственную, застывшую энергию, поддерживать в нём циркуляцию, не давая яду окончательно сковать органы и сознание. Это подобно тому, как вручную качать насос, чтобы вода текла по заржавевшим трубам. Му Цинфан посмотрел на дверь покоя. - Лучше всего для этой роли подходит госпожа Шэнь. Её ци, по сути, и есть источник его жизни. Их энергии резонируют. Она сможет тоньше всего чувствовать его состояние и направлять свою силу, чтобы очищать и поддерживать его духовные каналы. Но это… это будет тратой её собственных сил. Дитя станет её вечным якорем. Он закончил. В коридоре повисла тишина, в которой было слышно только тяжёлое дыхание Юэ Цинъюаня. Перед ним лежал путь не к спасению, а к долгой, изматывающей осаде. - Нам следует вернуться, - тихо сказал Му Цинфан, кивнув в сторону покоя. - Эффект успокоительного скоро сойдёт на нет полностью. Юэ Цинъюань кивнул, словно автомат, и последовал за ним обратно. В комнате царила тихая, почти священная атмосфера. Малыш, слабый и бледный, лежал в колыбельке, придвинутой вплотную к её кушетке. Её рука, тонкая и бледная, с синеватыми прожилками у запястья, лежала поверх одеяльца, и её мизинец был обёрнут вокруг крошечного, почти невесомого кулачка сына. Она не спала. Её глаза, остекленевшие от трав, теперь были чуть более осмысленными, но в них плавала глубокая, невысказанная тревога. Она смотрела на ребёнка, не отрываясь, словно пытаясь силой воли разгадать его тайну. - Почему он… такой лёгкий? - её голос прозвучал хриплым шёпотом, едва слышным. - Как пушинка… Она медленно повернула голову, её взгляд скользнул по Юэ Цинъюаню, стоявшему у изголовья. - И такой… спокойный. Совсем не плачет. Это… нормально? Юэ Цинъюань, не говоря ни слова, осторожно сел на край кушетки. Он двинулся с предельной бережностью, будто боялся разбить хрустальную вазу. Мягко, но уверенно он обнял её за плечи и помог ей приподняться, чтобы она могла сидеть, опираясь спиной на его грудь. Её тело было холодным и почти невесомым, как у птицы со сломанным крылом. Она позволила ему сделать это, не сопротивляясь, её внимание всё ещё было приковано к колыбельке. Му Цинфан придвинул низкий табурет и сел напротив, чтобы она могла видеть его лицо. Он начал говорить. Тихо, чётко, без медицинских сложностей, но и без смягчающих оборотов. Он говорил о яде «Неисцелимом». О его природе - тянуться к зарождающейся жизни. О том, как он покинул её тело, найдя себе новое пристанище. Он объяснял про заблокированные меридианы, про застывшую ци, про борьбу за каждый вздох. Он говорил о лекарствах, которые нужно будет искать и готовить. И, наконец, о самом главном - о необходимости пожизненной помощи сильного заклинателя. Шэнь Цинцю слушала. Сначала её лицо было просто внимательным, сосредоточенным. Потом в глазах, всё ещё затуманенных слабостью, начали проступать первые трещины. Когда Му Цинфан произнёс слова «пожизненная зависимость», «никогда не сможет культивировать самостоятельно», «прогноз неизвестен», по её бледным, исцарапанным щекам медленно, одна за другой, покатились слёзы. Они текли беззвучно, не сопровождаясь ни рыданиями, ни всхлипами. Это были слёзы абсолютного, бездонного горя, которое слишком глубоко, чтобы издавать звуки. Она не перебивала. Не задавала больше вопросов. Она слушала, и с каждым словом в её взгляде, устремлённом на спящего младенца, росла не ненависть к демонам или яду, а тихая, всепоглощающая ненависть к самой себе. К своему телу, которое не сумело защитить. К своей силе, которая оказалась бесполезной. К тому выбору, который она сделала когда-то, приведший её сюда, к этой кровати, к этому приговору для собственного сына. - …Это не ваша вина, - мягко, но твёрдо закончил Му Цинфан. - Вина лежит на том, кто нанёс удар. Ваша же вина лишь в том, что вы… живы и любите его. Этого достаточно, чтобы бороться. Он встал. Его работа как врача, сообщившего страшный диагноз, была закончена. Теперь начиналась работа родных. Его взгляд скользнул между сидящей, опёртой на Юэ Цинъюаня Шэнь Цинцю и главой секты, чьё лицо было застывшей маской скорби. Му Цинфан не был глуп. Он давно складывал два и два - странную преданность Юэ Цинъюаня, его лихорадочные прилёты, эту немую, но абсолютную близость сейчас. Ребёнок, даже больной, имел её черты, но в изгибе бровей, в форме уха… угадывалось иное. Он не спрашивал. Это не было его делом. Его делом было дать им шанс и оставить наедине с их общей бедой. - Я оставлю вас, - тихо сказал он, склонив голову. - Отвар для укрепления сил и первая порция подавляющих лекарств будут готовы к утру. Если состояние любого из них ухудшится - пришлите за мной немедленно. Он вышел, бесшумно закрыв за собой дверь, оставив в комнате густую, тяжёлую тишину, нарушаемую лишь тихим, прерывистым дыханием младенца и беззвучными слезами Шэнь Цинцю. Она сидела, облокотившись на него, и смотрела сквозь пелену слёз на крошечное личико. Её рука, лежавшая на одеяльце, слегка дрогнула. Юэ Цинъюань почувствовал это дрожание всем своим существом. Он не знал, что сказать. Никакие слова не могли исправить сломанного. Он лишь осторожно, едва касаясь, положил свою ладонь поверх её холодной руки, что лежала на детском кулачке. Не сжимая, не удерживая. Просто покрывая её своей теплотой, своей силой, своим молчаливым обещанием. В этом жесте не было страсти. Не было даже явной нежности. Это был жест защиты. Жест человека, который принимает на себя часть этой чудовищной тяжести. Жест отца, признающего своего сына в тот самый миг, когда тому вынесли приговор. И жест мужчины, который любит мать этого ребёнка достаточно, чтобы стоять с ней в самом центре ада, не отворачиваясь. Шэнь Цинцю не отдернула руку. Она позволила ей лежать под его ладонью. Слёзы Шэнь Цинцю текли безостановочно, заливая её бледное лицо и оставляя тёмные пятна на простыне. Они были тихими, но от этого - только страшнее. В них была вся её сломленность, всё отчаяние, которое она десятилетиями копила под маской льда и язвительности. - Почему? - её голос, сорванный и хриплый, наконец вырвался наружу, нарушая тишину. - Почему Небеса так немилостивы ко мне? - Она не смотрела на него, её взгляд был прикован к беззвучному младенцу. - Если я грешна, если я заслужила кару… почему они бьют не по мне? За что виноват этот маленький… этот маленький ребёнок, который только что родился? Неужели… неужели мне суждено терять дитя за дитя? Неужели мне на роду написано… никогда не быть матерью? Её плечи затряслись от нового приступа беззвучных рыданий. И тогда, сквозь шум собственного горя, из её уст, помимо её воли, вырвалось имя, которое она не произносила вслух много-много лет, имя, от которого всё внутри Юэ Цинъюаня сжалось в ледяной ком. - Скажи мне, Ци-гэ… Почему так? Ци-гэ. Юэ Цинъюань вздрогнул так сильно, что её спина, прислонённая к его груди, почувствовала это содрогание. Это имя было ключом к потайной комнате его души, полной боли, вины и того самого обещания, которое он не сдержал. С того дня, как он нашёл её уже взрослой, уже гордой и колючей, она никогда его так не называла. Это был знак того давнего доверия, того мира, где они были просто Ци-гэ и Сяо Цзю, двумя детьми в аду, державшимися друг за друга. - Сяо Цзю… - его голос прозвучал надломленно. - Прости… Я… - Не надо, - резко, с внезапной силой перебила она, её голос стал резким, как лезвие. Она попыталась отстраниться, но у неё не было сил. - Не говори «прости». Меня тошнит от твоих извинений. Они ничего не меняют. Ни тогда, ни сейчас. Она задышала чаще, собрав остатки воли. - Ты спрашивал… можешь ли ты быть отцом. Можешь ли быть… моим супругом. - Она проглотила ком в горле. - Я… я позволила бы тебе. Давно позволила бы. Мне не нужны твои титулы, не нужна твоя власть. Мне нужно… - её голос снова дрогнул, - только одно. Скажи мне, Ци-гэ. Скажи мне прямо сейчас. Почему тебя не было тогда? Почему ты не спас меня? Ты… ты и вправду забыл своё обещание? Или… или у тебя было объяснение? Хотя бы одно вразумительное объяснение, кроме трусости или равнодушия? Он молчал. Молчал так долго, что она решила, что он снова выбрал молчание. Что его тайна, его гордыня, его статус главы секты - всё это снова окажется важнее их сломленных жизней и жизни их умирающего сына. В её глазах вспыхнула знакомая, леденящая пустота, сменившая слёзы. Она слабо потянулась, чтобы отодвинуться, собраться, изгнать его из этого хрупкого пространства горя. - Иди… иди отдохни, - прошептала она. И тогда он заговорил. Голос его был низким, монотонным, лишённым всяких эмоций. Но в этой монотонности таилась такая бездна выстраданной боли, что Шэнь Цинцю замерла. - Я не забыл. Ни на миг. - Он начал. - Когда я сбежал от Цю и попал в Цаньцюн… всё, о чём я мог думать, это о тебе. О том, что ты там, одна, и что каждый день для тебя - пытка. Я видел это в своих кошмарах. Я рвался назад, как безумный, но я был слаб. Гораздо слабее, чем думал. Он сделал паузу, его рука, всё ещё лежавшая поверх её руки, слегка сжалась. - Мой Шицзунь говорил, что нужно время, что нужно набраться сил, освоить основы. Но я не слушал. Я был нетерпелив, одержим. Мне казалось, что если я буду просто достаточно рьяно, достаточно фанатично следовать пути, то обрету силу мгновенно. Я… я пошёл по Пути Единства Человека и Меча. Самый короткий, самый опасный, запретный путь. Шэнь Цинцю медленно повернула голову, чтобы взглянуть на его профиль. Его лицо было обращено в пустоту, глаза - безжизненны, смотря в прошлое. - Я потерпел неудачу. Ци взбунтовалась. Она рвала меня изнутри. Я был на грани взрыва, превращения в кучку кровавого пепла. И тогда… тогда, чтобы просто выжить, чтобы не дать энергии разорвать моё тело на куски, я… я совершил отчаянный, безрассудный поступок. Я насильно связал свою жизнь со своим мечом, «Сюань Су». Связал навсегда. Я превратил свою собственную продолжительность жизни… в топливо для духовной энергии. Он произнёс это так просто, но каждое слово было подобно удару молота. - Каждый раз, когда я извлекаю меч, я теряю часть своих лет. Каждый раз, когда я использую его силу, я приближаю свой конец. Это была цена за мою поспешность. Цена за то, чтобы не стать беспомощным калекой или трупом в тот момент. Шэнь Цинцю слушала, не веря своим ушам. Безумие. Чистейшее безумие. - После… после этого, - продолжил он, - моё тело и меридианы были в таком состоянии, что даже дышать было больно. Учитель… он отвернулся от меня. Сказал, что я опозорил его учение своим безрассудством. Он запер меня в духовных пещерах. Не для исцеления. Для наказания. Более года… больше года, Сяо Цзю, они держали меня там. Я кричал. Умолял. Рвался на волю, к тебе. Они не слушали. Они выпустили меня только тогда, когда я был полностью сломлен, истощён, когда во мне не осталось ни капли сил, чтобы даже ползти. Он наконец посмотрел на неё. В его глазах стояла та самая, давнишняя боль затравленного зверя, смешанная с вечной, неискоренимой виной. - А когда я выбрался… когда я наконец смог добраться до того места… до поместья Цю… прошло уже несколько дней с момента его разрушения. Всё было в пепле и крови. Тела, обгоревшие останки… Я искал тебя. Дни и ночи, перерывая пепелище. Я нашёл… нашёл обгоревший труп молодой служанки, похожей на тебя сложением. Я думал, что это ты. Что ты умерла. Что я опоздал. Он закрыл глаза, сжимая веки, пытаясь загнать обратно ту давнюю агонию. - Я жил с этим. С мыслью, что убил тебя своим промедлением, своей глупостью. А потом… потом ты появился на Конференции. Живой. Сильной. Красивой. И убила своего учителя, чтобы спасти мою жизнь. - Его голос сорвался. - И я… я не смог ничего сказать. Не смог объяснить. Как я мог? Как я мог прийти к тебе и сказать: «Прости, Сяо Цзю, я не спас тебя, потому что был глупым мальчишкой, который чуть не убил себя, а потом меня год продержали в яме, как животное»? Это звучало бы как жалкая отговорка. Как попытка оправдаться. Я решил… просто быть рядом. Защищать тебя. Давать тебе всё, что ты захочешь. Даже если ты ненавидишь меня молчанием. Это была моя расплата. Он закончил. В комнате снова воцарилась тишина - насыщенной шоком, болью и страшным пониманием. Шэнь Цинцю смотрела на него широко раскрытыми глазами. Вся её обида, всё непонимание, вся ярость последних лет сталкивались с этой чудовищной правдой. Он не забыл. Он не предал из равнодушия. Он… он совершил невероятное, безумное самопожертвование в попытке спасти её. - Дурак… - вырвалось у неё, первый осмысленный звук после его исповеди. - Большой, безнадёжный дурак! Как ты мог… как ты мог быть настолько безрассудным? Путь Единства… это же верная смерть! - В её голосе звенела не злоба, а ужас. Ужас за него, за того мальчика, который готов был сжечь себя ради призрака спасения. - Я думал только о тебе, - тихо ответил он. - Только о том, чтобы поскорее стать достаточно сильным, чтобы вырвать тебя оттуда. Больше я ни о чём не думал. И тогда она поняла. Поняла всю глубину его чувства, которое было не просто братской привязанностью или поздним раскаянием. Это была одержимость. Готовая на самоуничтожение. И это… это было так страшно и так… Слёзы снова навернулись на её глаза, но теперь они были другими. В них была жалость. Боль за него. И странное, горькое облегчение - он не бросил её. - И теперь… теперь ты сжигаешь свою жизнь каждый раз, когда достаёшь меч? - спросила она шёпотом. - Да. - И из-за этого… ты никогда не вынимаешь его полностью? - Да. Она откинула голову назад, к его плечу, закрыв глаза. Перед ней проносились образы: его вечная сдержанность, его странная, почти болезненная щепетильность в отношении меча, его молчаливая жертвенность в мелочах. - Дурак..., - прошептала она. Она снова посмотрела на сына. На их сына. - Но теперь… теперь у нас есть он, - её голос дрогнул. - И он… ему нужна твоя сила, Ци-гэ. Не та, что сжигает тебя. А та, что здесь. - Она слабо нажала своей рукой, всё ещё под его ладонью, на крошечный кулачок сына. - Ему нужен его отец. Живой. Настоящий. На долгие годы. Ты больше не имеешь права растрачивать себя. Ни на демонов, ни на… на старые долги. Твой долг теперь - здесь. Юэ Цинъюань почувствовал, как по его щеке катится что-то горячее. Он не мог вспомнить, когда плакал в последний раз. Возможно, в той самой пещере, когда силы окончательно оставили его. - Я буду здесь, Сяо Цзю, - прошептал он, наклоняясь, чтобы его лёгкое, прерывистое дыхание коснулось её волос. - Я буду отцом нашему сыну. Буду твоим… чем угодно, чем ты позволишь мне быть. И я найду способ. Найду способ помочь ему. Найду способ… жить дольше. Для вас обоих. Клянусь своей душой и своим мечом. Это не было примирением. Слишком много боли, слишком много сломанного между ними и внутри них. Но это было начало. Начало разговора. Начало совместного несения тяжести. Впервые за много лет между ними не было лжи, не было недоговорённостей. Была только страшная правда, маленький, тихо дышащий ребёнок между ними и дрожащие от усталости и слёз руки, наконец-то сцепившиеся не в отчаянии, а в обещании - бороться вместе.