Нарисованные лица.

Лунный свет в эту ночь был особенно дерзким. Он пробивался сквозь щели в ставнях не робкими лучами, а целыми серебристыми клинками, разрезая бархатную тьму спальни. Один из них лег прямо на кровать, превратив простыни в мерцающее полотно, а кожу Гэвина — в живую, дышащую скульптуру из света и тени. Ричард наблюдал. Он стоял у изножья кровати, не скрываясь во тьме, а будто сам будучи ее сгустком, ожившим и принявшим форму. Его глаза, темные и бездонные, скользили по каждому мускулу Гэвина, по каждой вене под тонкой кожей, с интенсивностью коллекционера, изучающего новый, невероятно ценный экспонат. Но в этом взгляде не было холодной оценки. Там тлел голод. Древний, острый и сфокусированный, как лезвие. — Ты сегодня… сияешь, — произнес Ричард, и его голос был густым, как нераспустившийся бархат ночи. — Не просто живешь. Ты провоцируешь. Гэвин, лежавший на спине, не стал прикрываться. Он встретил его взгляд вызовом. Адреналин, тот самый, который он всегда искал, теперь тек в его жилах теплее и гуще крови. Это был другой риск, более тонкий и опасный, чем погоня по коридорам. — Ты смотришь, как голодный волк на овцу, — парировал он, но в его голосе не было страха. Было возбуждение. — Овца не смотрела бы на волка так, будто сама хочет его съесть, — Ричард сделал шаг вперед, и лунный свет коснулся его руки, превратив пальцы в алебастровые изваяния. — Ты дал мне вкус. Теперь я хочу пир. Он оказался на кровати так быстро, что Гэвин даже не увидел движения. Просто холодная тяжесть прижала его к матрасу, а ледяные ладони захватили его запястья, прижав их к шелковой простыне по обе стороны головы. Сила Ричарда была абсолютной, непреодолимой, но сейчас она не сковывала — она обрамляла. Определяла пространство игры. Гэвин выгнулся, не пытаясь вырваться, а чтобы лучше почувствовать это холодное тело поверх своего, этот контраст температур, который прожигал насквозь. «Так пируй», прошептал он. Ричард наклонился. Его губы коснулись сначала века Гэвина, затем скулы, угла челюсти — ледяные поцелуи, оставлявшие на коже жгучие следы. Каждое прикосновение было медленным, нарочитым, словно он растягивал момент, наслаждаясь каждой деталью. Его язык провел по пульсирующей жиле на шее, и Гэвин сдержанно застонал, впиваясь пальцами в простыни. — Я чувствую, как она бьется, — прошептал Ричард прямо в его кожу. — Эта дикая, упрямая кровь. Она зовет меня. Все громче. — Перестань болтать, — прервал его Гэвин хрипло. Он освободил одну руку и вцепился в черные волосы Ричарда, не отталкивая, а притягивая ближе. — Или ты ждешь письменного приглашения? В темных глазах вампира вспыхнуло что-то первобытное и торжествующее. Он издал низкий, рычащий звук, который больше подошел бы зверю, и впился зубами в предложенную шею. Но это был не тот укус — острый экстаз, смешанный с шоком. Теперь Гэвин был готов. И он был изменен. Боль была острой, краткой вспышкой, и тут же ее смыла волна неприличного, всепоглощающего удовольствия. Это было глубже, чем прежде. Теперь, через связь, он чувствовал не только свой собственный всплеск эндорфинов, но и отзвук наслаждения Ричарда. Темное, сладкое, бездонное удовлетворение хищника, наконец-то получившего свою вожделенную добычу, смешанное с чем-то удивленно-нежным. Гэвин закричал. Глухо, сдавленно, впиваясь ногтями в спину Ричарда, пытаясь протаранить пальцами неподатливую плоть. Его мир сузился до двух точек: жгучего рта на его шее и растущего, давящего жара внизу живота. Каждый глоток, который делал Ричард, отдавался в его теле долгим, томным спазмом. Ричард пил, и его собственное тело, всегда такое сдержанное, начало отвечать. Холодная плоть, казалось, согревалась от живой крови, от близости, от звуков, которые издавал Гэвин. Он оторвался от шеи, его губы и подбородок были испачканы алым. В лунном свете он выглядел одновременно божественно и демонически. — Слишком… много одежды, — прохрипел Гэвин, пытаясь стянуть с него рубашку. Ткань, старинная и тонкая, поддалась с неприличным треском. Их тела слились уже без преград. Холод Ричарда обжигал, а жар Гэвина, казалось, растапливал вековой лед в жилах вампира. Движения были не плавными, а резкими, отчаянными, полными того самого животного голода, который они оба теперь делили. Гэвин не просто позволял — он требовал, отвечал каждому толчку, кусая в ответ мускулистое плечо Ричарда, чувствуя на языке солоноватый привкус древней кожи. Ричард, казалось, потерял всю свою аристократическую выдержку. Он был силой природы, древним штормом, обрушившимся на Гэвина. Его шепот на ухе Гэвина был грубым, лишенным всякого изящества: —Ты… ты забираешь у меня больше, чем я у тебя… Твоя жизнь… она въедается в меня, как яд… как воздух, без которого нельзя… Гэвин не мог ответить связно. Его мир качался на грани. Боль от укуса, почти исчезнув, превратилась в пульсирующий эпицентр наслаждения. Каждое движение Ричарда отзывалось эхом в той самой точке, где их сущности были теперь связаны. Он был полон. Он был опустошен. Он был на краю. Когда волна наконец накрыла его, это было не тихим угасанием, а взрывом. Белое, беззвучное цунами, смывающее все мысли, все страхи, оставляя только чистое, ослепительное ощущение падения в бездну, зная, что тебя поймают. Его крик был подавлен губами Ричарда, который в этот момент впился в его шею с новой, финальной силой, как будто желая в последний глоток забрать с собой всю его душу. Они рухнули вместе, сплетенные, дыша навзрыд. Воздух в комнате пахло медью, потом, сексом и озоном, будто после грозы. Лунный свет теперь лежал на них обоих, освещая бледную, совершенную кожу Ричарда и покрытое мурашками, живое тело Гэвина. Ричард первым нарушил тишину. Он медленно, с непривычной нежностью, провел языком по двум свежим, еще сочащимся каплями крови ранкам на шее Гэвина, запечатывая их. Затем опустил голову ему на грудь, прислушиваясь к бешеному стуку сердца, которое постепенно замедлялось. — Никогда… — голос Ричарда был непривычно тихим, почти сломанным. — Никогда за всю эту бесконечность… я не чувствовал такого. Не просто насыщения. А… полноты. Гэвин, все еще не в силах пошевелиться, провел рукой по его спине, по старым, невидимым шрамам, которые знал теперь через их связь. — Потому что это не было взятием, — выдохнул он. — Это был обмен. Они лежали так, пока луна не начала клониться к западу. Впервые за много веков Ричард не чувствовал, как с рассветом его тянет обратно в холод полотна. Он чувствовал только тяжесть удовлетворенного тела и теплую, живую связь с тем, кто лежал рядом. С тем, кто добровольно поделился с ним не просто кровью, а самой своей дикой, яркой, скоротечной жизнью. И в этом обмене, в этой ночи, родилось что-то новое. Не вампир и не человек. А они. Сущность, сотканная из тьмы и света, вечности и мгновения, страха и доверия. И когда первые, робкие лучи зари окрасили горизонт, Ричард не отвернулся к стене. Он просто притянул к себе спящего Гэвина, в чьих жилах теперь навсегда будет течь эхо его собственной силы, и закрыл глаза, впервые за долгие века встречая новый день не с тоской, а с тихим, непоколебимым ощущением: дом.