Целиноградский синдром.

Глава 1: Балласт Третий час дня. Солнце в упор било в запыленное окно, пробиваясь сквозь щели в шторах и выжигая на сетчатке красные пятна. Нафиса проснулась от того, что кто-то громко матерился за стеной. Не то чтобы это её беспокоило — скорее, это был привычный, фоновый звук этого места, вроде пения птиц в более благополучных районах. Она потянулась, костяшки пальцев щёлкнули. Воздух в комнате был спёртым, пахло табаком, дешёвым парфюмом и чем-то ещё, сладковато-приторным — знакомый барыга, у которого она ночевала уже седьмую ночь кряду, явно недавно проветривал свой «офис». Дом был хороший, да. По местным меркам — просто хоромы. Тут и горячая вода была почти всегда, и плита работала, и даже кондей висел на стене, правда, с прошлого лета сломанный. Но всё равно это был тот самый неблагополучный район, где каждый подъезд пахнет одинаково — отчаянием и щелочью. «Снитчи, крысы», — лениво подумала Нафиса, представляя тех, кто сбежал отсюда в новостройки. Предатели, которые первым делом начинали стучать копам на своих же. Она сбросила с себя замызганное одеяло. На ней были те же самые чёрные шорты, серая майка и спортивки от «адидас», в которых она уснула. Менять их не было ни сил, ни желания. Гигиена — другое дело. Она швырнула ноги в потрёпанные «кампусы», не завязывая шнурки, и побрела в ванную. Дорогущая корейская умывашка, которую она когда-то отжала у зазнавшейся столичной чикули, стояла рядом с засаленным куском хозяйственного мыла. Контраст. Нафиса тщательно очистила лицо, наслаждаясь прохладной гелевой текстурой, почистила зубы до скрипа, плеснула в себя ледяной воды. С зеркала на неё смотрела чуть осунувшаяся девчонка с тёмными, почти чёрными глазами, в которых плескалась то ли скука, то ли злость. Хватило. Из комнаты донёсся шорох. На пороге ёрзал один из младших, «принеси-подай». Лет тринадцати, щуплый, с перепуганными глазами. — Наф, принёс. Как ты говорила. На тумбочке аккуратно стояла банка «Ред Булла» и лежал хот-дог в смятой бумажке. Вид у него был не то чтобы свежий. — Отлично. Свали, — бросила она, не глядя на него. Парнишка юркнул за дверь. Нафиса отломила кончик сосиски, пожевала. Резиновая. Запила ледяным энергосом. Этого хватило, чтобы запустить двигатель. В кармане шорт привычно и успокаивающе лежала «бабочка» — рукоять плавно переходила из фиолетового в синий, градиент. Её талисман. День был предсказуемо пустым и по-своему насыщенным. Первым делом — к Арманчику. Он думал, что он у неё единственный, главный. Наивный. Она позволила ему повисеть на ней минут десять, послушала его болтовню про тачку, которую он чинит, потрогала за затылок. Получила пачку сигарет и обещание завезти вечером «чего-нибудь повеселее». Потом — к Лёхе. Он тоже считал себя исключительным. Более настырный, пытался залезть под майку. Получил локтем в ребро и тут же стал послушным. От него она ушла с новой, криво заправленной сим-картой и парой сотен на «мелочёвку». Под вечер нашла своих — девчонок из банды. Сидели на лавке у подъезда, курили, сплетничали. Кислые, злые, свои. — Нафик, че как? — хрипло крикнула одна, Азалия, с татуировкой паука на шее. — Да хуёво. Скучно, блять, — Нафиса плюхнулась рядом, закурила. — Деньги есть, а тратить нихуя не на что. Разве что на новые носки. Она задрала ногу, показала розовый носок с дыркой на большом пальце, торчавший из «кампусов». Девчонки загоготали. — Адидас, блять, последний писк, а носки — говно, — фыркнула Азалия. — Похуй. Мне удобно. А эти… в юбках да на каблуках — просто мазохистки ебаные. Она потянула время с ними, треплясь ни о чём, но чувствуя себя своей. Здесь. Среди таких же отбросов. Но настоящая жизнь начиналась с ночью. СМС пришло за полночь. Координаты. Чужой блок на окраине. Там уже ждали. Три кабриолета, низкие, злые, с затемнёнными стёклами. Лоурайдеры. Музыка из сабвуферов отдавалась вибрацией в груди. Возле машин кучковались пацаны. Серьёзные, взрослые. Не то что её ухажёры. К ней подошёл Старший. Не главный, но один из. Лицо каменное. — Ну что, Асаубаева, горишь? — А то, — она кивнула, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Держи. Не ссы. Просто стреляй куда скажут. Он сунул ей в руки что-то холодное и неказистое. Uzi. Короткий, почти игрушечный. Она взвесила его на ладони. Дрянь. По сравнению с тем, что было у других: «калаши» с обрезанными прикладами, а у одного пацана — вообще М4, стыренный, по слухам, у самих мусоров. Ещё один с AR-15 щеголял. Нафиса почувствовала, как закипает обида. Её считают мелкой? Девочкой, которой дали попинать ствол для галочки? — Это чё за хуйня? — буркнула она, сжимая рукоять «узи». — Мне что, из рогатки стрелять? Старший хмыкнул, но не засмеялся. Он посмотрел на неё оценивающе, потом полез в разгрузку. — Ну раз ты у нас такая дерзкая, держи, балласт свой отработай. Три металлические лимонки, осколочные, тяжеленные и смертоносные, легли ей в свободную руку. Холодок от металла пробежал по коже мурашками. Обиду как рукой сняло. Её сменила пьянящая, густая волна адреналина. Нафиса неуклюже затолкала гранаты в карманы спортивок, перехватила «узи» по-серьёзному, как учили. — Не подведу, — выдохнула она, и это было единственное за весь день, что не было матом и что она сказала абсолютно искренне. Дверца кабриолета распахнулась. Она нырнула внутрь, на заднее сиденье, к другим таким же одуревшим от предвкушения и злости пацанам. Машина рванула с места, ветер ударил в лицо. Где-то там, в кармане, градиентная «бабочка» ждала своего часа. Астана за окном превращалась в размытое пятно огней, и Нафиса Асаубаева наконец-то чувствовала себя живой. --- Кабриолет рванул вперёд, подбрасывая на кочках. Музыка умолкла — остался только рёв мотора и свист ветра в уши. Сердце Нафисы колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Потная рука впилась в шершавую рукоять «узи». — Вот эти ублюдки! — проорал водитель, тыча пальцем в группу людей у подъезда одноэтажки. — Жмутся, как тараканы! Давай, сука, свети их! Планировка двора была адской ловушкой — круговой, с одним въездом и выездом. Как в аквариуме. И они были акулами, запертыми здесь с этими золотыми рыбками. Стрелок справа от Нафисы, коренастый пацан с перекошенным от ненависти лицом, первым высунулся из окна. — За братана! — его голос сорвался на визг, и длинная очередь из автомата ударила по толпе. Стекло подъезда взорвалось дождём осколков. Первые тела дёрнулись и рухнули на асфальт. Крики. Не человеческие, а какие-то звериные, пронзительные. Кто-то побежал, но куда? Они были в центре этого круга ада. — Наф, блять, работай! — крикнул ей в ухо старший, сидевший спереди. Она высунулась из окна, прижала приклад к плечу. Хлипкий «узи» затрещал в её руках, отдаваясь болезненной вибрацией. Она не целилась. Просто водила стволом по толпе, по окнам, по дверям. Очередь легла по бегущей женщине, согнув её пополам. Пули шлёпали по стенам, оставляя рваные белые шрамы на кирпиче. Это было… пусто. Ни страха, ни ужаса. Только оглушающая, всепоглощающая какофония. Визги. Вой сирен где-то вдали. Рёв двигателя. И сухой, частый треск собственного автомата. Она увидела, как из-за угла выскочил мужчина с древним охотничьим ружьём. Глухой выстрел, и зеркало заднего вида их кабриолета разлетелось в хлам. — Ёб твою мать! — взвыл водитель, резко дёрнув руль. Ярость, внезапная и ослепляющая, ударила в голову. Эти крысы стреляют в них?! — Отъебись,деда! — закричала Нафиса, отрывая одну из гранат от пояса. Она выдернула чеку, почувствовав слабый щелчок. Не целясь, почти не глядя, швырнула её в сторону того подъезда, откуда выбежал мужик с ружьём. — Грена-а-а! — кто-то успел прокричать с другой машины. Секунда тишины. Показавшаяся вечностью. Затем — оглушительный, разрывающий барабанные перепонки ба-бах! Окно в ближайшей квартире вылетело целиком, рамами и всем подобным. Клубы дыма и пыли, кирпичная крошка. Крики стихли — их заглушил звон в ушах и вой тех, кто был ранен осколками. Ощущение было… божественным. Всего одна маленькая штуковина — и такой хаос. Такая власть. Вторую гранату она швырнула уже почти артистично, подбросив в воздух, в сторону гаражей. Новый взрыв, вспышка пламени, чья-то «девятка» загорелась, осветив всё вокруг адовым заревом. Третью она придержала. На потом. Машины, закончив круг, с ревом рванули к единственному выезду. Нафиса обернулась. Сквозь дым и пыль она видела обезображенные тела, лужи крови, чёрные от копоти стены. Слышала дикий, не прекращающийся плач ребёнка. Где-то там, в этой мясорубке, остались отцы, матери, дети. Её это не колыхнуло. Это были не люди. Это были мишени. Фон. Шум. Их не преследовали. Ещё на выезде они увидели мигалки коповских машин, перекрывающих дальние улицы. Но те даже не двинулись с места. Они знали. Цена погони — свинец в боковины, а потом — война. Настоящая. А у этих ментов были свои семьи, которые они боялись потерять. Они предпочли отсидеться и потом разгребать последствия. Через двадцать минут они были в центре. Дорогой клуб, яркие неоновые вывески, шикарные тачки у входа. Они ввалились внутрь, пахнущие порохом, бензином и смертью. На них косились, но узнавали — и отводили взгляды. Бармен, бледный, наливал им виски без лишних слов. Старший поднял бокал. — За удачную вылазку. И за наших. Никто не забыт, ничто не забыто. За всё платят. Дорого. Нафиса чокнулась со всеми, залпом выпила. Алкоголь обжёг горло, но не смог перебить вкус крови и гари, который, казалось, навсегда въелся в нёбо. В кармане её спортивок всё ещё тяжело лежала последняя, неиспользованная граната. Про запас. Она поймала своё отражение в зеркале за барной стойкой: растрёпанная черновласая девчонка в балаклаве лавандового цвета, с бешеным блеском в глазах. И усмехнулась. Сегодня был хороший день.