Объект влечения пациента Х.

Обычный день на Красной базе. Совершенно. Обычный день для обычного влюбленного Медика. Заряженный внутренними часами, точно синхронизированными с циркадными ритмами, он открывал глаза ровно за минуту до срабатывания механического будильника на тумбочке. Каждый раз он гасил его прежде, чем тот успевал издать первый щелчок, с чувством маленькой победы над оборудованием. Сегодня — не исключение. Каждый день был, в принципе, такой же, как и предыдущий. Возможно, кроме того, что с каждым днем его влюбленность становилась все сильнее и сильнее. Это была неконтролируемая переменная в безупречном уравнении его бытия, и он ненавидел ее всей душой. И предательски лелеял по ночам, когда мозг, наконец, отключал фильтры. Медик сел на койке, потянулся, надел очки. Лаборатория в предрассветных сумерках была его тихим царством порядка, пока он не превращал его в не совсем тихое и в не совсем порядочное. Он зажег свет. Первым делом — холодильные установки. Длинные пальцы пробежали по веренице пробирок, выравнивая уже и так безупречные ряды. Плазма. Физраствор. Все запасы в норме. Он прикоснулся к холодному стеклу одной из колб, наблюдая, как под его пальцем на миг выступил конденсат. Жизнь в законсервированном виде. Подконтрольная и предсказуемая. В отличие от некоторых. Затем — стерилизатор. Скальпели, зажимы и пилы сияли под светом ламп. Каждый инструмент был продолжением его воли и его контроля. Медик обожал все контролировать. Он взял скальпель, повертел его в пальцах, поймав отражение своего глаза в полированной стали. Однако свои чувства контролировать он не умел. Не то чтобы не умел — просто они отказывались подчиняться законам логики, физики или биохимии. Они жили по своим хаотичным правилам. Поэтому он строго держал их в тайне, под семью замками, где, как он надеялся, их не разглядит ни один, даже самый проницательный взгляд. Потому что намека на взаимность даже не проглядывалось. Он искренне думал, что никто этого не видел. Надеялся. Очень надеялся. Кофеварка зашипела. Он налил кофе в свою обычную кружку — белую с потрескавшейся эмалью и пятном от йода, которое не оттиралось. Он уже вычислил, как именно нужно делать кофе так, чтобы напиток не обжигал губы и язык. Он сделал один глоток, чувствуя, как кофеин начинает растекаться по телу, проясняя мысли. Так лучше. Теперь можно думать. Наконец, бумаги. Стопка рапортов, заказы на реактивы, счета от сомнительных поставщиков. Все подчинялось логике, классификации и четким колонкам цифр. Здесь он был богом — мог вычеркнуть, исправить, поставить печать «Одобрено» или «Отказано». Никакого внезапного учащения пульса или неловкого молчания. Он заполнял очередную форму, когда за стенкой послышались шаги. Тяжелые, размеренные, гулкие. И знакомые до боли. Шаги, от которых чуть вибрировал пол даже здесь, через три комнаты. Медик замер, перо застыло над бумагой, оставляя маленькую кляксу. Он затаил дыхание, нелепо прислушиваясь. Шаги приблизились к двери в коридоре и… прошли мимо. К столовой на завтрак. Медик выдохнул. Он с раздражением посмотрел на кляксу, попытался ее аккуратно промокнуть промокашкой, но лишь размазал. Идеальный документ был испорчен. — Verdammt, — тихо выругался он, откладывая испорченный лист. Контроль дал первую трещину сегодня, а день только начался. Он украдкой взглянул на часы. Без двадцати восемь. Скоро сирена. Скоро бой. Скоро… работа. И возможность снова встать за его спиной, став его тенью и щитом. Мысль об этом заставила сердце сбить рабочий ритм. Медик нахмурился, приложил пальцы к собственной сонной артерии, отсчитывая пульс. — Herzrasen, — констатировал он вслух. — Этиология: неясна. — На самом деле еще как ясна. — Лечение: не требуется. Прогноз: хроническое, вероятно, неизлечимое течение. Он усмехнулся своей шутке, но в усмешке была лишь усталая готовность к новому дню этой тихой пытки. К обычному дню. В восемь ноль-ноль грохот сирены нарушил тишину. Пронзительный вой был сигналом к переходу из уютной рутины в иную, более шумную и смертоносную, но все ту же рутину. Медик раздраженно вздохнул, отложил перо, поддел очки, которые все это время лежали на лбу, и водрузил их на переносицу, чтобы мир обрел четкие границы. Он резко поднялся, костяшками пальцев провел по крышке медигана. Его гордость и творение. Он двинулся на точку сбора неспешной походкой. Коридоры базы вдруг наполнились топотом, бранью, лязгом металла. Из комнаты Скаута донесся визг, Солдат, на ходу надевая шлем, рявкнул что-то невразумительное. Медик лишь покосился на него, мысленно прикидывая вероятные травмы, которые тот получит сегодня, и запас необходимых швов. Хаос боя был ему знаком до мелочей. Свист пуль, взрывы, крики товарищей — или тех, кто ими притворялся — запах пороха, гари, крови и пота. Автоматически составленные маршруты и планы действий. Ну и… Хэви. Его взгляд, даже не пытаясь сопротивляться, тут же нашел громоздкую фигуру у ворот. Он уже был там, проверяя лентоприемник «Саши», стоя к Медику своей могучей спиной. Красивый? Да, черт возьми. Прямо как скала. Неприступный бастион из плоти и металла, который не содрогался даже от шквала свинца. В бою он ревел, заглушая все остальные звуки, что-то кричал на своем родном, смешивая ругательства, призывы и победные кличи. Медику же нравился этот же голос в менее напряженной обстановке. После боя, в столовой или в тишине коридора. Он сразу становился не оглушающим, а низким, обволакивающим. Как теплый мед, или как работающий моторчик. Или мурлыканье. Только не котенка, а огромного, довольного льва. Дурацкая мысль, но Медику это сравнение нравилось, и вычеркнуть его из сознания не вышло. И был один роковой раз. Поздний вечер, Хэви зашел на плановый осмотр, смертельно уставший после десятичасовой обороны. Он вошел и опустился на табурет с глухим стоном. Веки уже слипались, и голова клонилась вперед. Медик, проверяя рефлексы легким постукиванием молоточка, что-то бормотал себе под нос. Тоже спать хотел — пальцы не слушались, пока пытались фиксировать частоту пульса на запястье. И тогда Хэви, даже не открывая глаз, тем самым низким мурлыкающим голосом проговорил: — Все хорошо, Герберт, пойдем спать. Сказано было на русском, поэтому Медик не понял ничего, кроме своего имени — «Герберт» — но даже от этого чуть пар из ушей не повалил. Пришлось быстро отправить сонного Михаила спать, чтобы успеть посмущаться в лаборатории перед сном одному. Он сидел так, наверное, минут десять, анализируя каждую микросекунду. Тембр голоса — сниженный на 15-20 герц по сравнению с боевым, указывает на расслабленность. Контекст — крайняя степень утомления. Невербальный компонент — полное отсутствие мышечного напряжения, закрытые глаза. Выводы были туманны и ни к чему не приводили. Но сердце уже сделало свой вывод. И именно тогда Медик понял, что поплыл и берега не видно. Это был полноценный сбой всей системы. Идиотская влюбленность. И самое ужасное — плыть обратно уже не хотелось. Сирена смолкла, сменившись резкой, отрывистой трелью. Хэви обернулся, его взгляд скользнул по другим членам команды и на секунду задержался на Медике. Он коротко кивнул с небольшой улыбкой на губах: — Доктор, — произнес он уже обычным, боевым тоном. Медик приветливо кивнул в ответ и тут же уставился на дисплей медигана, делая вид, что проверяет калибровку. Контроль, черт тебя дери. Сейчас работа. Потом все остальное. — Да, да, идем, — пробормотал он настолько тихо, что больше никто и не услышал, и двинулся вслед за тяжелой, несуразной и слишком притягательной фигурой. И Медик так следовал за ним каждый раз. Красноватый густой луч целебной энергии был неразрывной нитью, связывающей жужжащее нутро аппарата и широкую, затянутую в потрепанный жилет спину. Ему нравилось думать, что они связаны таким образом. Что даже в абсурдном маскараде насилия их связывает хоть что-то физическое, пусть и созданное технологией. Хоть в каком-то плане. В плане выживания. Хотя он надеялся на романтический. В некоторые, обычно ночные, моменты его воображение раскрашивало этот луч в другие цвета. Не целебный красный, а, может быть, что-то более оранжевое или теплое золотистое, как свет лампы в уютной комнате. Луч, который связывает не доктора и пациента, а просто двух людей. Хотелось его поцеловать. Привстав на цыпочки, чтобы дотянуться — по-другому бы не получилось. Обнять так, чтобы почувствовать всю необъятность этой спины, уткнуться лицом в грудь. Приходить не в пустую лабораторию, зная, что Хэви храпит за стенкой, а чтобы Хэви храпел прямо у него в лаборатории, отбирая все одеяло. Сексуальные мысли, очевидно, тоже закрадывались — например, когда Хэви, разминаясь, потягивался, и на могучих плечах натягивался жилет. За эти мысли было особенно стыдно — они казались осквернением чего-то простого и хорошего. Как вскрывать прекрасный цельный механизм, просто чтобы посмотреть на шестеренки. В основном хотелось перестать быть «доктором» и позволить себе быть просто Гербертом. Для кого-то одного. — Доктор! Слева! — рявкнул Хэви, внезапно разворачивая пулемет и открывая огонь по выскакивающему из-за угла Синему Скауту. Медик вздрогнул, мысленные картинки тут же разлетелись. Замечтался. Его пальцы сами собой довернули регулятор мощности, луч на секунду стал ярче, восполняя рывком только что полученные Хэви царапины. Мозг переключился с режима «томные непрофессиональные грезы» на режим «расчет траекторий и приоритетов угроз». Он почувствовал, как устройство подвыло протестом под нагрузкой, но показатели на дисплее тут же поползли к безопасной зеленой зоне. Хорошо. Целостность не нарушена. Потому что в основном лечение — это была никакая не связь и не мистическая нить между душами. Это была работа. Высокоточная, жизненно важная и требующая концентрации. Они не два сердца, бьющихся в унисон, а два узла в боевой схеме: ударный кулак и механизм поддержки. Оставшуюся часть боя он следил не за линией плеч Хэви, а за колебаниями индикатора на дисплее и другим оружием. Сейчас основная угроза — Снайпер на вышке, а не сексуальность его коллеги. Работа-работа-работа. Повторять это про себя, как мантру. А все остальное — тихий бред уставшего разума, который надо игнорировать хотя бы в момент опасности. А потом уже снова уходить с головой в свои бесполезные и совершенно непозволительные фантазии. Медик старался свою работу совершенствовать. С фанатизмом. Каждый вечер, когда база затихала, он не шел отдыхать, а снова склонялся над чертежами, формулами и результатами вскрытий — несанкционированных, разумеется. Он сидел над расчетами, выводя сложные уравнения, описывающие распределение энергии в тканях при взрывном воздействии. Только в последнее время ничего путного не получалось. Цифры упрямо не сходились, графики выглядели как кардиограмма паникующего пациента, а новые модификации медигана, рожденные в муках этих вычислений, на тестах давали один сбой за другим. Вместо усиления регенеративного потока, луч начинал мерцать, угрожая превратить подопытного — обычно несчастного Солдата, который соглашался на всё за обещание «супер-силы» — во что-то липкое и многоногое. Один раз, в результате сбоя у Инженера выросла третья, полностью функциональная рука. Тот так радовался, хватая одновременно три гаечных ключа и приговаривая, что теперь его скорость постройки увеличится на 33,3%, пока не заревспавнился после случайного попадания гранаты, и аномальная конечность не пропала вместе со старым телом. Он потом еще неделю ходил за Медиком, настойчиво прося «добавить это на постоянной основе». Упомянул мимоходом, что Снайперу тоже очень понравилось. Медик даже думать не хотел про контекст. Как-то раз после провального эксперимента, Хэви, зайдя с очередной тарелкой еды, застал его за уничтожением испорченных чертежей. Медик яростно комкал листы, швыряя их в мусорное ведро. — Опять не вышло? — Не вышло! — выдохнул Медик, срывая очки и потирая переносицу. — Ничего не выходит уже две недели. Тупик. Оборудование капризничает. Формулы врут. И Солдат опять с хвостом бегает. Хэви наблюдал за ним, прислонившись к косяку. Потом тихо сказал: — Может, переждать надо? Отдохнуть. Вдохновение само придет. — Вдохновение… — Медик фыркнул, надевая очки обратно. Так работало только в гуманитарных науках — в науках, в которых разбирался Миша. — Если остановиться — наступает стагнация, а за ней — деградация навыков и полный застой. Ничего путного не выйдет, только время потеряешь. Это не поэму писать. Хэви покачал головой. — Не согласен. По-моему, оно похоже. И там, и тут — нужно поймать ритм. Правильное чувство. Медик ничего похожего не видел. Он это и пробормотал в итоге, отворачиваясь к своим приборам, но в голосе уже не было прежней уверенности. Было лишь раздражение от собственного бессилия. Он настолько старался по двум причинам. Первая, резонная: чтобы Хэви чувствовал себя лучше. Чтобы каждый респавн был не просто возвращением к исходной точке, а шагом вперед. Чтобы его тело восстанавливалось быстрее, ткани срастались крепче, а боль от ранений была приглушенной. Вполне себе благородная и профессиональная цель. И вторая: просто чтобы… произвести на него впечатление. Пускай Хэви как-нибудь случайно заглянет в лабораторию, увидит эти чертежи, сложные приборы, и в его простых голубых глазах мелькнет не просто уважение, а восхищение. Чтобы он подумал: «Какой «доктор» умный». Может быть, тогда он обратит на него внимание не как на функциональный придаток к своему пулемету, а как на личность. Как на Герберта. И Хэви внимание обращал. Только совершенно не такое, какое хотелось. Оно было простым, прямым… и очень дружеским. Такое внимание он обращал абсолютно на всех. Точнее, Медику и этой искренности было более чем достаточно, лишь бы этот здоровяк был рядом, бросал на него короткие взгляды и вообще существовал в радиусе досягаемости его медигана, но… Почти в каждом бою это тоже происходило. В те редкие секунды затишья, когда «Саша» вдруг умолкала, исчерпав ленту, или когда Хэви отступал за груду ящиков, чтобы перезарядиться, наступал короткий миг. И он оборачивался. Его лицо, обычно искаженное боевой яростью или напряжением, на мгновение преображалось. Оно становилось просто человеческим — заляпанным гарью, с грязной полоской от виска до подбородка. Голубые глаза находили Медика, цеплялись за его фигуру. И тогда Хэви рявкал что-то вроде: — Спасибо! Иногда добавлял короткое «доктор», иногда обходился без него. Просто «спасибо», брошенное через всю площадку. Больше на него в пылу сражения никто не отвлекался. Иногда, может быть, Скаут, чтобы поныть, что его никто не лечит, при этом отбегая так, что луч медигана попросту не доставал. Идиот. Все остальные выражали признательность позже, обычно в столовой за ужином. Но чтобы прямо посреди пуль и взрывов… Так делал только Хэви. Всегда. И каждый раз что-то в Медике давало сбой. Так, что аж очки на кончик носа съезжали. Тогда он торопливо поправлял их, впихивая дужку обратно, одновременно отводя взгляд куда-то в сторону — на кирпичную стену, на труп Синего Солдата, куда угодно, только не на это лицо. Он делал вид, что его внимание полностью поглощено регулятором мощности луча, который он крутил уже вхолостую. — Да-да, не за что, — бормотал он в ответ, или: — Стабилизация в пределах нормы, — или какую-то другую техническую тарабарщину, выдуманную на ходу. Он надеялся, что грохот и крики поглотят не только слова, но и это дурацкое смущение. Он был благодарен маске, за то, что она скрывала нижнюю часть лица, но был уверен, что его уши пылают, как два сигнальных фонаря. А в голове в это время стучала одна и та же мысль: Он сейчас видит. Все видит. И как очки съехали, и какой Медик краснющий. «Спасибо» — это тривиальное социальное взаимодействие, требующее минимального ответного кивка, а не лекции. Значит, лучше промолчать, сделать вид, что не расслышал… Нет, это будет странно, надо уйти и проверить Снайпера… Куда уйти, если Хэви еще не полностью восстановился! Индикатор показывает 87%, нужно довести до сотни, потому что это долг… доктора… И так по кругу, пока мысли не успокаивались, а в реальности проходила лишь пара секунд. Хэви, так и не дождавшись вменяемого ответа, лишь пожимал плечами, как бы говоря «ладно», и поворачивался обратно к линии врагов. И снова становился боевой единицей. А Медика он оставлял наедине с позорными мыслями и чистой уверенностью, что в этот момент он выглядел и чувствовал себя как полнейший идиот. Надо будет спросить у Шпиона советы по самообладанию в критических ситуациях. Без уточнения подробностей. Но это совсем отчаянная мысль. Медик вел бой уже на автомате. Когда из-за груды развороченных ящиков выскочил зареспавнившийся Синий Скаут с диким гиканьем, Медик даже не вздрогнул. Его тело среагировало раньше, чем мозг успел отдать команду. Он развернулся, и тяжелая медицинская пила рассекла воздух, заставив Скаута отпрыгнуть с визгом. Не тратя времени на преследование, Медик тут же перенацелил луч медигана на ближайшего союзника. Им оказался Снайпер, который, какого-то черта, был не на своей привычной точке на возвышении, а прямо тут, в гуще боя, прислонившись к стене рядом с Медиком и перезаряжая свою винтовку. — Ты живой тут? Чуть не принял тебя за вражеского Шпиона. — Verpiss dich. — Точно наш, — хохотнул Снайпер, когда индикатор показал 85% — видимо, приемлемый для него результат, — подтянул к себе винтовку и быстро ускакал прочь, вскоре скрывшись за поворотом. Пошел, все-таки, искать новую точку. Самообладания точно не хватало. Вспомнить хотя бы еще один особо позорный инцидент, о котором Медик вспоминал только в самые темные ночи, и каждый раз его охватывало желание немедленно эмигрировать на другую планету. После очередного «спасибо», Медик, вдруг поддавшись порыву нежности, облегчения и полнейшего безумия, стоя в десяти метрах от него, поднес руку к своим губам и послал в его сторону быстрый воздушный поцелуй. Хэви в тот момент как раз наклонился поднять свой пулемет, и поцелуй, вероятно, пролетел над его головой, врезавшись в стену. Зато Медик в ту же миллисекунду понял чудовищность содеянного. Даже если Хэви этого не увидел, факт оставался фактом: он это сделал. На поле боя. При свидетелях. Какой кошмар. И последующие несколько ночей были наполнены жестоким самоистязанием. Медик настолько глубоко ушел в свои мысли, что не заметил, как смолкли выстрелы и прозвучала сирена окончания боя. Он стоял, механически удерживая луч медигана на спине Пиро, который уже давно потушил свой огнемет и мирно копался в карманах. По плечу Медика прилетел дружеский, но со всей силы, хлопок. Пиро, наконец устал ждать, когда доктор соизволит отключить аппарат. Удар выдернул сознание из рефлексии обратно в реальность. Медик вздрогнул, чуть не выронив медиган, и резко выключил его. Жужжание стихло. Пиро что-то неразборчиво булькнул в свою маску. — Да, да. Все в порядке. Иди. И, не глядя больше ни на кого, доктор поплелся на базу, нагоняя удаляющиеся спины товарищей. Глупо, конечно, после всего этого было полагать, что никто ничего не замечает. Если уж он сам, обладая, как он считал, железной самодисциплиной, способен на такие идиотские выпады, то что уж говорить о других, чьи профессии буквально построены на наблюдении? О Снайпере с его колючими глазами или об умном Инженере. Да даже Скаут, вечно вертящийся как юла, наверняка что-то улавливал своим примитивным чутьем. Нет. Лучше об этом не думать. Совсем. Каждая такая мысль — это шаг к паранойе. Лучше делать вид, что все в порядке. Что он просто очень усердный, немного нервный специалист, который краснеет от перегрева устройства. И все. Вечером, когда пыль и порох оседали, превращаясь в налет на подоконниках, лаборатория снова погружалась в работу. Медик чиркал отчеты, которые в основном состояли из раздраженных строчек: «Пациент №4 (Солдат) продемонстрировал регрессивную реакцию на лечение, усугубив травму головы путем преднамеренного столкновения со стеной. Рекомендация: рассмотреть возможность временного отстранения от ношения шлема». Потому что все исследования заходили в тупик. Больше ничего гениальный доктор придумать не мог. Потом он мыл инструменты. Скоблил щеткой засохшие капли крови с зазубрин хирургической пилы. И ждал. Не признаваясь себе в этом открыто, но все же прислушиваясь краем уха к шагам в коридоре. Хэви приходил почти каждый раз. Его визиты были непредсказуемы по содержанию, но предсказуемы по факту. Иногда он приносил поесть — Медик действительно забывал о таких мелочах, как ужин, погруженный в расчеты, и Хэви, видимо, это замечал. Он молча ставил на край стола тарелку с чем-то горячим и сытным. Один раз борщ поставил. Медик никогда раньше не ел борщ. Он вообще не понял, откуда Хэви его взял — сам приготовил, что ли. Иногда заходил поболтать — о поломке «Саши», о глупости Скаута, о медведях в Сибири, которых, по его словам, не стоит бояться, если знать, как себя вести. Медик мог слушать его часами, — недаром у Миши докторская степень по литературе — лишь изредка вставляя реплики, боясь нарушить этот поток мысли. И ведь тогда диалог правда получался! Не тот сбивчивый нервный лепет, что вырывался на поле боя, а настоящий, двухсторонний разговор. Они болтали о пустяках и о важном совершенно спокойно. В эти моменты Медик не чувствовал себя неловко или позорно. Не было этого давящего груза скрываемой тайны. Было просто… комфортно. Позже, уже лежа в постели, он анализировал этот феномен. Возможно, дело было в контексте. На поле боя присутствовали не только они вдвоем. Там были глаза других, давление командной динамики, необходимость играть строго отведенные роли. А в замкнутом пространстве роли размывались и оставались просто люди. Следовало бы рассмотреть другие вариации построения, чтобы на поле боя они с Хэви оказывались на отдельном, изолированном фланге. Подальше от остальных. Возможно, тогда эффективность работы Медика возрастет. А эффективность боя остальной команды при этом стремительно устремится к нулю. Они же все останутся без лечения. К чертовой матери. А еще этот план был слишком очевиден. Даже Скаут заметил бы подвох. Придется довольствоваться краткими минутками покоя в лаборатории. А иногда, когда Хэви был слишком измотан, он просто появлялся в дверях, весь огромный и поникший, смотрел на Медика усталыми глазами, говорил: «Спокойной ночи, доктор» — и уходил, оставляя после себя чувство чего-то незаконченного. А вот сегодня в его лаборатории, нарушая священный вечерний ритуал ожидания, засел еще и Снайпер. Тот сидел на койке для пациентов, болтая ногами, и жаловался на «адскую ломоту» в правой руке, которой он нажимал на спуск. — Всё простреливает, от плеча до кончиков пальцев, — ныл он, потирая локоть. — Нерв защемило, наверное. От постоянного напряжения. Медик с раздражением осматривал его конечность. Щупал мышцы, сгибал и разгибал локоть. — У тебя все показатели в абсолютной норме, — процедил он сквозь зубы. — Никакого воспаления, отечности, повреждений нервных окончаний. Ты симулируешь. Убирайся. У меня работа. Но его больше волновало не мнимое недомогание, а то, что этот длинный тощий болтун может прервать его священные посиделки. — Не скажи, док, — томно протянул Снайпер, игнорируя приказ убираться. — Может, хотя бы укольчик обезболивающего? Для профилактики. — Для профилактики тебе нужно перестать часами сидеть в одной позе! — огрызнулся Медик. — Ты не!.. В дверь постучали. Три четких, негромких удара. Медик, даже не оборачиваясь, уже знал, кто там. Он, скрывая радость, крикнул: — Заходи! Дверь открылась, не скрипнув — Хэви давно знал, как ее толкнуть, чтобы не было шума. И в проеме, почти заполняя его собой, возник он. Затем зашел, слегка согнувшись. Его взгляд скользнул по лаборатории, задержался на Медике, склонившемся над Снайпером, и на самом Снайпере, который тут же приобрел вид еще более мученический. Видимо, решив, что он прерывает важный процесс, Хэви пробормотал, слегка кивая: — Не буду мешать. — Ты не мешаешь, — тут же перебил его Медик. Внутри все сжалось от досады. Миша мешал разве что этому притворщику отнимать у них время. Мысль о том, чтобы схватить ближайшую медицинскую пилу и распилить Снайпера пополам, промелькнула яркой и соблазнительной картинкой. Все равно после респавна будет как новенький, а так хоть минут пятнадцать тишины и покоя. Медик оторвался от его руки и развернулся. У Хэви в руках был небольшой бумажный пакетик, уже слегка промокший снизу и испачканный жирными пятнами. Опять поесть принес. Медик почувствовал странный ком в горле — от нежности и от раздражения на самого себя. Он снова забыл поужинать, снова засиделся, а Хэви, внимательный, снова это заметил. Это было одновременно бесконечно мило и невыносимо стыдно. Снайпер за этой сценой наблюдал с неподдельным похабным интересом. Хэви не считал, что он не мешает, потому что, когда Медик сделал несколько неуверенных шагов к нему, чтобы взять пакетик, он, вместо того, чтобы вручить ему сверток, молча положил его на ближайший стол. И прежде чем Медик успел что-то сказать — поблагодарить, извиниться за беспорядок, — тяжелая, увесистая ладонь, способная ломать хребты, опустилась на его плечо. Прикосновение было, несомненно, сознательно смягченным, но даже от сдержанной силы Медик все равно слегка покачнулся. Хотя больше он покачнулся от того, что под ладонью халат, а сквозь него и кожа, начали накаляться. — Ешь, — просто сказал Хэви. Руку сразу он не убрал. Ладонь так и осталась лежать на плече, и это уже само по себе было событием, нарушающим все протоколы личного пространства. А затем он чуть двинулся и большими пальцами легонько поправил складку халата, которая, по-видимому, съехала. Чтобы ткань ровно лежала. Мозг Медика на мгновение полностью отключился. А когда сознание, с трудом перезагружаясь, попыталось обработать данные, первой мыслью был панический внутренний вопль: Что?! Это что за интим?! Странное действие, для которого не было предусмотрено ни одной категории. Это не было медицинским осмотром. Это не было товарищеским похлопыванием. Это было… что это было. Хэви, словно и не совершил ничего из ряда вон выходящего, просто кивнул еще раз, встретил растерянный взгляд Медика и попятился к двери, снова съёжившись, чтобы не задеть косяк. — Спокойной ночи, доктор. Дверь закрылась. Гулкие шаги начали затихать в коридоре, пока не растворились в тишине. Медик стоял на том же месте, словно вкопанный. Плечо все еще горело. Он медленно перевел взгляд на пакетик на столе. Внутри сэндвич. Ужасный, большой, нелепо собранный, с кривыми ломтями хлеба, меж которыми торчал гигантский розоватый кусок какой-то колбасы, после первого укуса которой Медику бы точно стало плохо — настолько жирной она была. Такие калорийные сэндвичи мог есть только Хэви со своим метаболизмом парового котла. Неаккуратный кусок бутерброда аккуратно завернутый в чистую бумажную салфетку, а потом еще и в лист газеты, чтобы ничего не выпало и не испачкалось. Кто-то потратил на это лишние тридцать секунд. Мило. Очень мило, даже если неидеально. И только тогда Медик позволил себе выдохнуть. Он поборол — с трудом — острое желание поднять свою собственную руку и прижать ладонь к тому месту на плече, где секунду назад лежала тяжелая рука Хэви. Если бы Снайпер не стоял у него над душой, он бы так и сделал. Потому что там словно остался отпечаток. Не физический, конечно, не синяк — хотя Хэви мог бы таким прикосновением оставить и гематому, если бы захотел, — а тепловой тактильный след. И такое оставалось не только сейчас, а всегда — каждый раз, когда Хэви его трогал. Будь то похлопывание по спине, случайное касание рук, когда тот передавал инструмент, или вот это вот… Хэви вообще был очень тактильный. В отличие от Медика. Для русского телесный контакт был таким же естественным способом общения, как речь. Он хлопал по плечам, толкал локтем, мог в шутку обнять так, чтобы ребра захрустели. Его чувства выражались и в словах, и в действиях. Медик же мало того что мало говорил, так еще и прикасался к пациентам только инструментами или в перчатках. Поэтому каждый раз приходилось себя сдерживать. А был бы он таким же тактильным, как Хэви, мог бы трогать его постоянно. Под предлогом дружеских объятий, проверки мышц на напряженность после боя, банального «потеснись, дай пройти». И никто не нашел бы в этом ничего странного. Это была бы просто их манера общения. А так… случайные прикосновения всегда выглядели нарочитыми и подозрительными, и приходилось довольствоваться редкими касаниями, инициатором которых всегда был Хэви. Единственные случаи, когда Медик мог оторваться — были приемы. И плановая регенерация. Он стоял, слегка склонив голову набок, с глупой растерянной улыбкой. Давление… распределенное неравномерно, температура тепла… предположительно, 36.6 градусов… но субъективно воспринимаемая как более высокая… Возможная вибрация… И ничего анализу не поддавалось. Сопротивлялось, как живая, дикая материя. Интригующе и смущающе. Научную душу это бесило. Теплопроводность кожи через ткань халата. Да, но почему тогда тепло идет изнутри? Он усмехнулся сам себе, понимая, что все его попытки рационализировать проваливаются. Кажется, придется изучить влияние передоза окситоцина, дофамина и бог знает чего еще на эмоциональную стабильность и общую адекватность взрослого мужчины. Испытуемый: он сам. Результаты, скорее всего, будут плачевными. — Ты че там замер? Медик вздрогнул всем телом. Блаженная улыбка мгновенно испарилась, сменившись раздражением. Он вообще забыл, что Снайпер тоже здесь. Что ему опять надо? Точно, рука. Идея расстрелять его из шприцемета нелетальными, но очень болезненными транквилизаторами никогда не была такой привлекательной и этически оправданной. Хотя бы за вторжение в личное пространство его мыслей. Медик резко отдернул руку, которая, оказывается, уже бессознательно поднялась и зависла в сантиметрах от того самого плеча. Затем, чтобы скрыть нелепый жест, он с панической поспешностью схватился за ближайшую папку, лежавшую на столе. Он открыл ее, уткнулся носом в какие-то абсолютно бессмысленные в данный момент графики по расходу бинтов за прошлый месяц, делая вид, что изучает что-то архиважное. — Ничего, — буркнул он в бумаги. — Концентрация. Это важно для диагностики. Ты бы тоже попробовал иногда, вместо того, чтобы отвлекать медицинский персонал от работы. Проговорив это, он внутренне поморщился. Звучит как оправдание. Слишком многословно для простого «ничего». Слишком оборонительно. Он швырнул папку обратно на стол, отчего та захлопнулась с громким шлепком, и поспешно подошел к Снайперу, нависая над ним. — Где конкретно болит? — выдохнул он сквозь зубы. — Показывай. И если я не найду ни малейшего признака воспаления или защемления, я найду тебе сам нерв. И продемонстрирую. Наглядно. — У тебя уши красные, — уже вовсю заливался тот. — Я не знаю, о чем ты, — проговорил он ледяным тоном, хотя понимал, что уши и правда сейчас задымятся. Он чуть не схватил ту же самую папку, но затем, вспомнив о первоначальной цели, направился к стеллажу с колбочками. — Хэви просто зашел занести мой ужин. Я часто забываю поесть в рабочем процессе, а он, как человек с… более разумным подходом к базовым потребностям, осуществляет логистику. Рациональное распределение ресурсов для повышения общей эффективности команды. Он произнес это целым монологом, глядя куда-то в пространство между бутылочками с хлороформом и формалином. В ответ Снайпер фыркнул. Медик сжал кулаки. — Распределение ресурсов. Ясно, понятно, очень научно. А то, что ты после его ухода пялишься на дверь и гладишь себя по плечу, где он тебя трогал, — это часть рациональной логистики? Для улучшения кровообращения? Медик замер, держа в руках колбу с какой-то мутной жидкостью. Внутри у него все оборвалось. Он резко обернулся, мечась между гневом и паникой. — Это… это абсолютно не твое дело! — уже возмущенно вскинулся он. Мысленно осадил себя: так реагировать — равно подтверждать все догадки Снайпера. Поэтому продолжил более спокойным тоном: — Ты здесь для того, чтобы руку лечить, или для того, чтобы… высказывать свои ненаучные инсинуации?! Сейчас отправлю тебя… на респавн. И все сразу перестанет болеть. Он вскинул руки, а затем, понимая, что потерял лицо окончательно, снова судорожно повернулся к колбочкам, начал беспорядочно перебирать их, звеня стеклом, пытаясь хоть как-то восстановить контроль над ситуацией. — Да ладно тебе, не кипятись, — Снайпер лениво поболтал ногами, сидя на койке. Его уверенность была невыносима. — Парень он простой. Прямолинейный. Намеков не понимает. Прямо скажи, да и дело с концом. А так ты только сам себя изводишь. Медик, стиснув зубы так, что челюсти заныли, наконец нашел нужную колбочку — с прозрачной жидкостью, которая на поверку оказалась обычным физраствором с легким седативным эффектом. Пусть хоть уснет. Он молча отправился к шкафу со стерилизованными шприцами. — Ты несешь беспросветную чушь, — отчеканил он, не глядя на Снайпера. Он открыл стеклянную дверцу, взял тонкий шприц. — Мои отношения с Хэви — это отношения профессионалов. Коллег. Основанные на взаимном уважении и эффективном взаимодействии на поле боя. Твои бульварные предположения оскорбительны не только для меня, но и для него, и что самое главное — они абсолютно ненаучны. Эмоции — это химические реакции, а не повод для сплетен. — Он ловким движением выцедил шприц из упаковки. — Мы с Инженером поспорили на деньги, сознавайся быстрее. Медик уже набирал в шприц немного воздуха, чтобы потом выпустить его вместе с каплей раствора. Пальцы продолжали движение, набирая из колбы нужную жидкость, стараясь, чтобы не было пузырьков. Его мозг на какой-то миг отключился от слов, полностью сосредоточившись на процессе. — Вы с Инженером… — машинально пробормотал он, глядя, как прозрачная жидкость медленно поднимается по прозрачному цилиндру. Он довел ее ровно до половины — оптимальная доза для легкого успокоения без побочных эффектов. И вот тогда, когда игла уже была готова к работе, а рука сама потянулась к ватному шарику со спиртом, сказанное наконец долетело до мозговых центров, отвечающих за осмысление реальности. Он резко поднял голову. Глаза за линзами очков в ужасе расширились. — Вы с Инженером, — повторил он уже громче, выпучив глаза, — сделали что?! — Поспорили на деньги, — невозмутимо пожал плечами Снайпер, словно речь шла о ставках на скачках, а не о личной катастрофе Медика вселенского масштаба. — Пятьдесят баксов. Я говорю, что ты первый признаешься. Он говорит, что Хэви. Я не хочу проиграть ставку. Кажется, теперь ему требовалось что-то по-настоящему мощное. Морфий. Или цианистый калий. Для себя. Медик округлил глаза до таких размеров, что они, казалось, вот-вот вывалятся из орбит и зазвенят по кафельному полу. Пальцы разжались, и шприц чуть не выскользнул — он едва успел схватить его. Спор. Инженер. Пятьдесят баксов. — Инженер… тоже знает?! Медик смотрел на Снайпера с немым ужасом. В глубине души он отчаянно надеялся, что тот сейчас рассмеется, скажет «конечно нет, ты что, поверил?», сорвет маску и окажется, что это вражеский Шпион, который просто решил сломать ему психику перед сражением. Так было бы даже лучше. Врага-то можно нейтрализовать. Правду — нет. Но Снайпер лишь вздохнул и развел руками. — Ты сам не замечаешь, насколько часто вы переглядываетесь, — он закатил глаза так, будто пытался рассмотреть собственный мозг через черепную коробку, демонстрируя всю глубину всеобщей осведомленности. — Ты краснеешь, когда он рядом, аж до ушей. Сидите тут у тебя по вечерам. Он тебе еду носит. Болтаете. — Снайпер сделал паузу для драматического эффекта. — Все на базе знают. — Он обвел руками воздух, показывая целую базу. — Кроме Хэви, разумеется. Тот либо слепой, либо просто не хочет верить, пока ты сам не ляпнешь. Медик стоял, как громом пораженный. Его мир рухнул в одно мгновение. Все на базе знают. От болтливого Скаута до молчаливого Шпиона. Видят. Обсуждают. И делают, черт бы их побрал, ставки. Тело, запрограммированное на рутину, сработало на автопилоте, пока сознание было полностью парализовано. Рука сама потянулась к ватке со спиртом, протерла участок кожи на руке Снайпера, а затем, точным движением, ввела иглу и медленно выдавила содержимое шприца. — О, — сказал Снайпер, с легким удивлением глядя на свою руку. — И правда, больше не болит. Эффективно. Медик все это время не приходил в себя, пока Снайпер проворно спрыгнул с койки, похлопал себя по месту укола и быстрыми шагами направился к двери, чтобы выскользнуть в коридор, притворив дверь, но не до конца. А Медик остался стоять посреди лаборатории, все еще сжимая в руке пустой шприц. Он очень медленно опустился на ближайший табурет. Как это. Все знают. Он же так старался это прятать! Неужели по нему действительно все настолько видно? Он думал, что так искусно скрывается за маской раздражения и профессионализма… Где он прокололся? Оказывается, его тайна уже давно тайной и не была. Она была публичным достоянием и поводом для споров. Ладно, по крайней мере, единственный человек, который должен был об этом узнать в последнюю очередь, все еще пребывал в блаженном неведении. Хэви. Простой парень. Не улавливающий подтекстов, не читающий между строк. Значит, он не поймет так просто. Еще есть шанс все исправить. Теперь от Медика зависело, свернет ли эта ситуация в тупик или… Он даже не мог закончить мысль. Какое «или»? Что он мог предложить? Признание? Бред. Его взгляд упал на дверь. Снайпер оставил ее приоткрытой. Через маленькую щель в лабораторию просачивались звуки базы, запахи столовой. И вдобавок ощущение, что за ней сейчас стоят и подслушивают. С тихим стоном Медик поднялся. Пришлось дойти до двери и толкнуть плотнее, чтобы щелкнул замок. Это чтобы лучше думалось. Он понятия не имел, что делать. Никакая инструкция не покрывала эту ситуацию. Все скоро обещало вскрыться. Если знает вся база — скоро узнает Хэви. Простой логический вывод. Информация, особенно такая сочная, не может долго оставаться в замкнутом кругу. Кто-нибудь проболтается. Солдат рявкнет что-нибудь невпопад во время боя, или Скаут прокричит двусмысленную шутку. Даже не факт, что кто-то специально ему расскажет. Судя по всему, он скоро поймет это сам, если Медик уж настолько очевиден. Хэви был простым, но не глупым. Это был просто вопрос времени, и отсчет уже начался. Нужен был хоть какой-то план или стратегия. А была только пустота внутри и стыд-стыд-стыд. Год назад план, кстати, был. В приступе отчаяния он попытался создать любовное зелье. Современное и сложное, основанное на точных дозах феромонов, окситоцина и психотропных соединений, избирательно воздействующих на нервную систему. Он провел за расчетами недели, ставил опыты на подопытных крысах — две из них после этого неразлучно спали в одном углу клетки, что он счел обнадеживающим знаком, — и в конце концов у него даже получилось. В колбе заиграла жидкость нежного перламутрово-розового цвета, пахнущая розочками. А когда пришла пора реализации… Флакон с оптимальной дозировкой стоял на столе, рука уже тянулась к нему с мыслью «добавить в вечерний чай Хэви», но его охватил такой приступ отвращения к самому себе, что он чуть не разбил колбу. Он сидел и смотрел на свое творение, и оно вдруг показалось ему самым неэтичным из всего, что он когда-либо делал. Красть чужую волю? Подменять свободный выбор химической реакцией? Это уничтожало саму суть того чувства, которое он испытывал. Оно должно было быть добровольным. Или не быть вовсе. С яростью, направленной преимущественно на самого себя, он схватил флакончик, распахнул окно в лаборатории и выкинул его в ночную темноту. Розовая струйка блеснула в свете фонаря и исчезла. Снизу почти сразу же раздалось громкое раздраженное: «Ай!» голосом Инженера, который, видимо, как раз проходил мимо. Медик поспешно захлопнул окно. Позже, уже глубокой ночью, когда он лежал, пытаясь заставить себя уснуть, из комнаты Снайпера, донеслись странные то ли какие-то полустоны, то ли бормотания… и ворчание самого Инженера. Медик натянул подушку на голову, пытаясь заглушить эти подозрительные звуки и решил твердо не связывать эти события, а вместо этого вычеркнуть этот инцидент из памяти, как неудачный эксперимент. И с тех пор старался не встречаться глазами с Инженером и Снайпером одновременно, особенно, если они стояли слишком близко друг к другу. Некоторые открытия науке были ни к чему. Теперь же, стоя у запертой двери и вспоминая эту историю, он с горечью подумал, что, возможно, зря сделал рабочее зелье. По иронии судьбы, именно эти двое, ставшие невольными жертвами его алхимического провала, сделали его личную жизнь предметом своего спора. Карма действительно существует. И у нее очень плоское чувство юмора. «Сознавайся быстрее». Легко было говорить Снайперу, когда на кону не хрупкие отношения с дорогим тебе другом, коллегой и единственным человеком, чье присутствие делало эту бетонную коробку хоть немного похожей на место, где можно не просто существовать между респавнами. А пятьдесят долларов. «Поспорили на деньги». Это вообще какое-то чудовищное неуважение. Очень унизительно. Пускай теперь побегают без его лечения. Оба. Неделю. Минимум. Он тяжело вздохнул, отойдя от двери и потянувшись к своему рабочему столу. Пальцы привычным жестом потянулись к перу, но остановились в воздухе. Писать было бессмысленно. Все мысли были о другом. Медик больше всего в своей жизни боялся совершить ошибку. И мелкую, бытовую оплошность, и необратимую. Он боялся этого гораздо больше, чем поражения в бою или гнева администрации. Он был уверен, что одно сознательно сказанное неверное слово, один лишний, слишком долгий взгляд, одна случайная, но уже не случайная, улыбка могли разрушить все. И потому он молчал и будет молчать. Даже сейчас, когда вероятность тотального провала, судя по данным от Снайпера, стремительно приближалась к единице. Надеялся — уже почти не надеялся — что наука и железный распорядок дня когда-нибудь одержат верх. Что они подавят и растворят эту совершенно неконтролируемую переменную в его безупречном уравнении бытия. Переменную по имени Хэви.