Синяя вспышка зажжённой спички / The Blue Spurt of a Lit Match

Нижестоящие суды Министерства магии резко контрастировали с величественными и внушительными залами Визенгамота, расположенными на несколько этажей выше. Спрятанные в малоизвестном уголке ведомства, эти залы напоминали старое хранилище, в котором давно не было порядка. Пол был выложен мозаикой из выцветших зелёных плиток — некоторые треснули, другие покрылись пятнами от пролившихся зелий и эликсиров. Было очевидно, что помещение повидало немало судебных процессов: деревянные скамьи стонали и скрипели под тяжестью времени и воспоминаний. Высоко над головой, скрытый под слоем древней грязи, потолок пытался имитировать изменчивое небо за окном, но магия здесь казалась приглушённой, отбрасывая лишь тусклый, пасмурный свет. Плавающие фонари с бледно-голубым пламенем время от времени мерцали в воздухе. Они давали достаточно света, чтобы читать, но их тусклое сияние порождало длинные, извивающиеся тени, которые словно передвигались по стенам в торжественном вальсе. Эти жуткие силуэты двигались в беззвучном ритме, словно совпадая с ощутимым напряжением и тревогой присутствующих. Время от времени холодный сквозняк пронизывал зал, заставляя фонари мерцать и тени дрожать, усиливая мрачное и тревожное настроение. В центре этого старого зала, за рядом ожидающих ведьм и волшебников, стоял Эдрик Кэлвин. Он был ни высоким, ни низким, но его фигура говорила о жизни, проведённой в тенях подпольных сделок. Кожа тёмно-коричневого оттенка слегка блестела — то ли от пота, вызванного духотой в комнате, то ли от волнения перед грядущим приговором. Глубокие морщины на лбу напоминали сложные руны — каждая рассказывала безмолвную историю торгов, тайных сделок в тёмных переулках и высоких ставок на черном рынке магических артефактов. Его глаза — яркого орехового цвета — резко выделялись на фоне кожи. Глубоко посаженные, они были остры и внимательны — качества, необходимые в его деле. Глаза метались по залу, изучая каждую деталь, каждый выход, каждое лицо. Несмотря на опыт, накопленный при обращении с чудесами и ужасами из всех уголков мира, сегодня в них мелькала редкая для него уязвимость. Под привычной проницательностью скрывалось нервное ожидание — было ясно, что для Эдрика этот приговор важнее, чем любая обычная сделка в тенях магического мира. Его одежда сочетала практичность и стиль. Простая тёмная мантия, потрёпанная по краям, контрастировала с ярко-фиолетовой жилеткой под ней. Хотя ботинки были поцарапаны, они блестели от защитных чар. На шее висел амулет — крутящийся синий камень в бронзовой оправе, о котором ходили слухи, что он распознаёт любой магический обман. Пальцы, ловкие от долгих лет работы с деликатными магическими предметами, барабанили по колену. В таинственных коридорах магического мира имя «Тень» вызывало уважение и загадочность. Эдрик Кэлвин, человек носящий это прозвище, тщательно выстраивал свою репутацию — сложную и интригующую. Хотя он часто ходил по тонкой грани закона, торгуя редкими и порой запрещёнными артефактами, именно его непоколебимый моральный кодекс выделял его в опасных водах чёрного рынка. Он был не просто торговцем — Эдрик был знатоком магической истории и легенд. Каждый артефакт, проходивший через его руки, тщательно исследовался и проверялся на подлинность. Хотя тёмная магия и её атрибуты могли соблазнить многих, Эдрик проводил чёткую черту. Он строго избегал сделок, связанных с злонамеренной или вредоносной магией. Вместо этого его коллекция была настоящим сокровищем: предметы, шептавшие истории ушедших эпох или излучавшие мягкие, доброжелательные чары. Для него это было не просто бизнесом, а страстью — стремлением сохранить и поделиться чудесами волшебного мира. Его клиенты были столь же разнообразны, как и артефакты. От новичков, только начинающих интересоваться магией, до опытных историков, ищущих редкие книги или реликвии — Эдрик обслуживал всех. Его сеть охватывала континенты, а сделки часто окутывались тайной не только ради законности, но и чтобы защитить личности и интересы клиентов. Будь то древний флакончик с зельем или зачарованное перо из забытых времён, Эдрик следил, чтобы каждый предмет занял достойное место — в частной коллекции или научном архиве. В голове Эдрика метались мысли и сожаления. Вся его сущность была напряжена, что проявлялось в непроизвольном подёргивании век и беспокойном постукивании пальцев. Тяжесть ситуации придавливала его к креслу. Он всю жизнь гордился своей хитростью и умением лавировать в опасных водах чёрного рынка, оставаясь незаметным. Он всегда был теневой фигурой — «Тенью», неуловимой и неосязаемой. Но теперь он оказался в ловушке из-за такой мелочи, как перуанский порошок мгновенной тьмы. Малейшая ошибка, минутный промах — и десятилетия кропотливой работы могли развалиться. Ирония была очевидна. Это поражение было унизительным для человека, который без проблем избегал поимки при торговле артефактами, делающими перуанский порошок детской забавой. Но важнее гордости — разум Эдрика быстро оценивал последствия ареста. Его легальный бизнес, прикрывающий нелегальные сделки, непременно пострадает. Доверие и связи, которые он выстраивал годами, пошатнутся. Без защиты законных предприятий его подпольные дела станут ещё более рискованными. Сердце забилось быстрее от мысли о последствиях: поставщики станут осторожнее, клиенты — менее доверчивы, контакты — держаться подальше. Он всегда был осторожен, возможно, слишком. За спиной некоторые называли это трусостью, но именно она сохраняла его свободным и в безопасности. А теперь — одна маленькая ошибка грозила разрушить сложную сеть, которую он так тщательно плёл. В глубине души зародилось чувство обиды. Зачем он вообще взялся за этот порошок? Прибыль от сделки была ничтожной по сравнению с другими. Это была лёгкая работа, быстрая сделка, которая не должна была привлечь внимания. Но именно она стала его падением. Судебные стены казались всё ближе, а тяжесть грядущего приговора — удушающей. Взгляд Эдрика скользнул с холодных стен зала на его обитателей. Сотрудники Отдела по надзору за соблюдением магического законодательства стояли по стойке смирно, но их скучающие лица и редкие зевки выдавали истинное отношение.  Для них он был всего лишь очередным нарушителем среди сотен таких же, появлявшихся день за днём. Их безупречно выглаженные мантии и блестящие эмблемы контрастировали с усталыми взглядами. Один высокий и худой офицер невольно крутел палочку в пальцах, словно это его успокаивало. За стражниками тянулась очередь ожидающих слушания. На каждом лице отражалась своя история — у кого-то сожаление, у кого-то вызов, у некоторых — смирение с судьбой. Старый волшебник в потрёпанных и запятнанных одеждах бормотал заклинания, отчего окружающие держались стороной. Молодая пара тихо шепталась, крепко сжимая руки, будто черпая в них силы. А перед Эдриком стояла ведьма.  Она была сутулая, с сединой, спутанными и неряшливыми волосами. Иногда она чесала мантии, испуская резкий запах, из-за которого Эдрик морщился. Её глаза, как бусинки, подозрительно бегали, и он слышал, как она шипела проклятия в адрес каждого, кто осмеливался на неё взглянуть. Он пытался немного отодвинуться, но теснота и близость следующего в очереди делали это невозможным. Голос судьи, чёткий и властный, вернул Эдрика к настоящему моменту. Ведьме огласили приговор — быстро и безжалостно. Её вывели, она продолжала ворчать и ругаться себе под нос. Эдрик сглотнул, горло пересохло. Он следующий. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышат все. За свою жизнь он сталкивался с множеством испытаний, но этот официальный зал с холодной, оценивающей атмосферой был для него новым и пугающим. Когда судья уставился на него, в голове пронеслись мысли: как выйти из этой ситуации? Какую защиту предложить? Давление момента было невыносимым, и впервые за долгое время Эдрик Кэлвин — мастер уклонения — почувствовал себя загнанным в угол. Судья, пожилой волшебник с редеющими волосами и очками в форме полумесяца на носу, лениво листал стопку пергаментов. Он прочистил горло, и эхо разнеслось по тихому залу. Начал монотонным голосом зачитывать обвинения: — Эдрик Кэлвин, известный как «Тень», Вы обвиняетесь в несанкционированном владении и продаже Перуанского порошка мгновенной тьмы, что нарушает статью 13B Закона о торговле и коммерции магическими товарами. Как Вы… Но судье не удалось договорить. Внезапный шум у входа отвлёк всеобщее внимание. Тяжёлые деревянные двери с грохотом распахнулись, заставив нескольких в зале вздрогнуть. В дверном проёме стояла Гермиона Грейнджер. Она изменилась, преобразившись за годы путешествий и испытаний. Раньше густые длинные волосы — теперь были короткими, чуть выше плеч, с несколькими прядями выгоревшего на солнце блонда, подчёркивающими её естественный русый цвет. Волны мягко обрамляли лицо, привлекая внимание к острым, решительным глазам. На её плечи был наброшен плащ из драконьей кожи, с тёмным, чешуйчатым узором, мерцающим радужным сиянием. Плащ, хотя и элегантный, нес следы долгого использования — маленькие порезы аккуратно зашиты, а на ткани виднелись ожоги от близких встреч с магическими существами или враждебными заклинаниями. Её сапоги, когда-то отполированные и новые, теперь были изношены и покрыты слоем пыли, рассказывая истории о пройденных землях. На шее висел сложный амулет с блестящим опалом в центре, который словно пульсировал мягким светом. Камень окружали руны, выгравированные в серебряной оправе — без сомнений, защитный талисман. Этот амулет был не просто украшением, а свидетельством её приключений и, вероятно, хранил магические свойства, известные лишь Гермионе. Её глаза, всегда самые выразительные, хранили глубину знаний и лёгкую усталость. Но в них также горел прежний огонь решимости и страсти, который отличал её со времён Хогвартса. В зале воцарилась тишина. Нервозность Эдрика на мгновение исчезла, уступив место смеси удивления и облегчения. Скучающий судья, безразличные стражники и очередь ожидающих слушания устремили взгляды на Гермиону. Блудная дочь британского волшебного мира, пропавшая на пять лет, неожиданно появилась на родной земле, и зал наполнился ожиданием. Эдрик был потрясён. Его глаза широко раскрылись, рот будто сформировал немое «О», в ответе на внезапное появление Гермионы. Он надеялся разве что на назначенного судом адвоката, но уж точно не на знаменитую Гермиону Грейнджер. Каждое моргание заставляло его думать, что она вот-вот растворится, словно плод тревожного воображения. Но она оставалась — неоспоримая и внушительная. Судья, обычно с опущенными веками над усталыми глазами, что сейчас казались вытаращенными, явно ошарашенный появлением такой известной личности в его обычно рутинном зале. Было видно, что он впервые растерялся. Разрезая гнетущую тишину, голос Гермионы прозвучал ясно и властно. — Гермиона Грейнджер, — произнесла она, сделав паузу, чтобы все услышали, — выступаю в защиту. Начиная свою речь, она уверенно и изящно шагнула вперёд, встала между судьёй и Эдриком. Её осанка была прямой, подбородок чуть приподнят, излучая непоколебимую решимость. Лицо оставалось невозмутимым, но взгляд был проницательным, ясно давая понять: она здесь с целью и не позволит себя остановить. Эдрик, хоть и не веря в происходящее, мудро промолчал. Он достаточно давно в чёрном рынке, чтобы понять — когда нужно дать ведущую роль другому, особенно если этот кто-то — его самый известный клиент. Он тяжело сглотнул, пересохшее горло заставило сделать несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя. Гермиона тем временем не отводила взгляда от судьи, ожидая его реакции. Её лицо оставалось непроницаемым, не выдавая ни мыслей, ни намерений. Судья покраснел, словно свёклой, пытаясь подобрать слова в удивлении. — М-миcс Грейнджер? — наконец пробормотал он, явно сбитый с толку. — Это крайне необычно! Я настаиваю… Но Гермиона одним быстрым движением взмахнула палочкой, и ордер на арест Эдрика поднялся в воздух между ними, его детали были видны всем в зале. Не дожидаясь реакции судьи, она начала читать чётко и уверенно: — Ордер на арест Эдрика Кальвина, также известного как «Тень», за незаконное хранение и продажу перуанского порошка мгновенной тьмы. Она внимательно зачитывала каждую строку, не упуская ни одной детали. Лицо судьи становилось всё краснее от возмущения. Он несколько раз пытался перебить, но голос Гермионы заглушал любые возражения, её слова звучали с непоколебимой властью, привлекая внимание всех присутствующих. Закончив чтение, Гермиона опустила ордер и снова посмотрела на судью. — Ваша честь, — сказала она с оттенком презрения и твёрдости, — этот ордер содержит несколько незаконных пунктов. Пункты три и семь противоречат магическим нормам 1972 года, что делает весь ордер недействительным. Она сделала паузу, позволяя словам осесть, не отрывая взгляда от судьи. — В связи с этим арест Эдрика является недействительным, и я требую его немедленного освобождения. Кроме того, настаиваю на снятии всех обвинений. В зале воцарилась потрясённая тишина. Эдрик, казалось, пытался осмыслить происходящее. Его глаза метались между Гермионой и судьёй, он молчал, открыв рот, наблюдая за разворачивающейся сценой. Лицо судьи побагровело, глаза искали контраргументы. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но Гермиона снова его перебила: — Если у Вас есть сомнения в обоснованности моих слов, — произнесла она с лёгкой ноткой скуки, — я с удовольствием приглашу моего близкого друга Гарри Поттера. Он как раз наверху, выполняет свои обязанности аврора и сможет подтвердить достоверность ордера. Угроза была очевидна, и последствия привлечения Гарри Поттера, почитаемого героя войны и одного из самых влиятельных лиц в Министерстве, заставили судью побледнеть. По залу пронёсся тихий гул возбуждения. Имя «Гарри Поттер» всё ещё имело огромный вес в магическом мире. Сам факт появления знаменитого героя и аврора в этом малозначительном суде вызвал волну волнения среди присутствующих. Лица стражей магического правопорядка посерели. Они обменялись тревожными взглядами, осознавая серьёзность слов Гермионы. Контроль Гарри Поттера был последним, чего им хотелось, ведь оказаться неправыми перед ним означало серьёзные последствия. Эдрик, пытаясь сохранить спокойствие, не удержался от лёгкой усмешки. Смелость Гермионы и явное смятение судьи и охраны было зрелищем, достойным внимания. Остальные присутствующие, многие из которых ожидали своих слушаний, смотрели с широко раскрытыми глазами. Для них этот неожиданный поворот был настоящим развлечением. Все взгляды были прикованы к Гермионе, ожидая решения судьи. Атмосфера была напряжённой, наполненной ожиданием. Глаза судьи метались по залу, оценивая реакции. Его привычное чувство власти было подорвано, и он боролся между гордостью и осознанием неизбежного поражения. Стиснув зубы и бросив ледяной взгляд, он наконец произнёс: — Ладно. Освободите обвиняемого. С резким стуком молотка магические оковы на запястьях Эдрика рассыпались в искры. Зал, только что наполненный шёпотами и разговорами, погрузился в гробовую тишину. Все взгляды были устремлены на Гермиону, ожидая её дальнейших действий. Но Гермиона, добившись своего и выполнив миссию, лишь кивнула в знак признания. Не оглядываясь, она развернулась и вышла из зала, её плащ из драконьей кожи развевался за ней, оставляя за собой ошарашенные лица. Эдрик на мгновение задержался, чтобы насладиться моментом. Судья, красный и растерянный, выглядел так, словно проглотил лимон. Стражи магического правопорядка, утратив прежнюю самоуверенность, избегали зрительного контакта. Сдержанно усмехнувшись, Эдрик быстро пришёл в себя. Он бросил победоносную усмешку чиновникам и, не желая задерживаться, поспешил следом за Гермионой, стремясь догнать свою неожиданную спасительницу.

***

Обширное фойе Министерства магии было настоящим вихрем деятельности. Волшебники и ведьмы всех возрастов суетились, их шаги эхом разносились по отполированному мраморному полу. Великолепные золотые статуи мерцали в магическом свете, а зачарованные лифты быстро поднимали посетителей на разные этажи, переодически звеня прикрепленными к ним колокольчиками. Посреди этого организованного хаоса стояли Гермиона Грейнджер и Эдрик Кэлвин. Вокруг гудело Министерство, но вокруг них ощущалось явное напряжение. Эдрик всё ещё пытался осознать произошедшее, бессмысленно теребя запястья — память о кандалах была ещё свежа. Он оглянулся и заметил, как некоторые прохожие украдкой бросали взгляды на Гермиону и шептались между собой. Было ясно: её неожиданное появление в Министерстве стало главной темой разговоров. Чтобы разрядить обстановку, Эдрик усмехнулся: — Знаешь, из всех мест, где наши пути могли пересечься вновь, я бы не подумал, что это будет Министерство магии. Гермиона не отводила взгляда вперёд, её лицо оставалось непроницаемым. — Я тоже, — сухо ответила она. — Твой арест был связан с неосторожностью, Эдрик. Ты лучше этого. Эдрик не обиделся на упрёк, а лишь скривил улыбку. — Конечно, ты права. Но не могу отрицать, что благодарен тебе за то, что пришла на помощь и вытащила меня. Гермиона лишь приподняла бровь, на губах играла лёгкая усмешка. Несмотря на строгий вид, было видно, что между ними существует крепкая связь — основанная на общем опыте и взаимном уважении. Среди шума и суеты голос Гермионы прозвучал серьёзно: — Слухи о твоём аресте дошли до меня даже в Норвегии, — сказала она, оглядывая просторное фойе, возможно, вспоминая свои собственные прежние дела в стенах Министерства. — Я не смогла остаться в стороне, особенно после Южной Америки. Эдрик на мгновение задумался, и в его глазах промелькнула дальняя тоска. Воспоминания о густых влажных джунглях Амазонки нахлынули на него: плотный зелёный покров над головой, постоянные звуки экзотических зверей и скрытая опасность, которая подстерегала в каждом уголке. Прошло уже несколько лет, но воспоминания были живы. Гермиона тогда была на миссии, расследуя происхождение таинственного артефакта. В то время группа разбойных волшебников устроила засаду, намереваясь поймать её. Эдрик оказался в нужном месте в нужное время и узнал о плане злодеев на скрытом магическом рынке. Хотя он и не был героем, его преданность Гермионе взяла верх. Она была хорошим клиентом, но ещё больше — символом честности в мире, где этого редко встретишь. Он быстро передал ей предупреждение и спас от неминуемой опасности. — Обычно я не рискую, — признался Эдрик с ироничной улыбкой. — Но ты всегда была честной, Гермиона. В нашем деле это редкость — реже, чем настоящий Гримуар Гримшоу. Ты заслуживала справедливый шанс тогда, и заслуживаешь его сейчас. Жёсткое выражение Гермионы слегка смягчилось, а в глазах промелькнула благодарность. — Спасибо, Эдрик. Верность и доверие — редкие вещи. Радуюсь, что мы понимаем друг друга. Эдрик выпрямился, инстинктивно разгладил потрёпанную мантию и зачесал назад волосы, которые успели взъерошиться за время заключения. В нём пробудился дух предпринимателя. — Знаешь, пока у меня было немного свободного времени, — начал он с хитрой улыбкой, — дошли слухи о некоторых интересных артефактах в Эстонии. Думаю, тебя это заинтересует. Говорят, они зарыты глубоко и хранят древнюю магию, утраченную временем. Гермиона, однако, казалась на мгновение отвлечённой. Её взгляд задержался на ведьме в нескольких метрах, которая пыталась быть незаметной, но у неё это плохо получалось. Ведьма быстро отводила глаза, заметив, что Гермиона поймала её взгляд, но это лишь заставило мрачность на лице Гермионы усилиться. Было понятно, что её возвращение привлекло немало внимания, и не всё оно было приятным. Обратившись обратно к Эдрику, она отмахнулась рукой. — Спасибо за предложение, Эдрик, но сейчас мне ничего не нужно. Я собираюсь оставаться в Англии как минимум на ближайшее время. В её голосе слышалась нотка решительности, которая показывала, что это решение далось ей нелегко. Эдрик на мгновение остановился, внимательно глядя на Гермиону. Молодая женщина перед ним сохраняла тот же острый ум и решимость, что и раньше, но в ней появились едва заметные изменения, которые нельзя было игнорировать. Он вспоминал огненную, страстную молодую ведьму с ярким чувством справедливости, но теперь она казалась... изможденной. Её глаза, когда-то яркие и полные любопытства, теперь носили явные признаки усталости. Они всё ещё были внимательными и острыми, но за ними скрывалась глубинная усталость — следы долгих ночей и тяжёлых путешествий. Тёмные круги под глазами говорили о бессонных ночах, наполненных заботами, о которых он мог только догадываться. Его взгляд опустился на её руки, которые когда-то, наверное, были нежными и изящными, а теперь стали грубыми от времени и обстоятельств. Кожа была мозолистой, а на суставах и ладонях заметны шрамы — следы пережитых испытаний и сражений. Несмотря на её молодость — всего двадцать четыре года, — в ней чувствовались зрелость, опыт, делающие её старше и мудрее. Эдрик всегда был наблюдателем — навык, необходимый в его деле, — и он не мог не задуматься, что привело к такой перемене в Гермионе. Но он уважал её личное пространство и не стал задавать лишних вопросов. За годы совместных дел их связывали отношения, построенные на взаимной выгоде, но вместе с тем присутствовало искреннее уважение. Он не хотел нарушать границы, особенно с кем-то, кого высоко ценил. Эдрик слегка пожал плечами, принимая решимость в тоне Гермионы. Она подняла бровь и с лёгкой усмешкой сказала: — Постарайся не заводить себе привычку попадать в неприятности, Тень. Эдрик тихо рассмеялся, поправляя воротник мантии. — Постараюсь, мисс Грейнджер, — ответил он с кривой улыбкой. — Хотя неприятности, кажется, сами меня находят. Гермиона с игривой улыбкой добавила: — Только следи, чтобы они находили тебя не слишком часто, Тень. Не у всех есть бродячая ведьма, чтобы выручить. Он приподнял бровь на её шутливый тон, улыбка расширилась. — Принято к сведению. Театрально «отсалютовав», он повернулся и начал протискиваться через толпу в вестибюле Министерства. Подойдя к ближайшей Каминной сети, он бросил в камин горсть порошка, и зеленое пламя взметнулось вверх. Бросив последний взгляд на Гермиону, он шагнул в пламя и исчез, оставив за собой след из изумрудных искр. Гермиона задержала взгляд на месте, где только что исчез Эдрик, легкая улыбка играла на её губах. Но по мере того, как секунды тянулись, её выражение стало серьёзным, сменившись глубокой усталостью, которая казалась будто придавала ей несколько лишних лет. Каждая мышца в теле ныла — это была физическая плата за неослабный темп, которого она придерживалась последние несколько дней. Грязь с дороги прилипла к ней, заставляя чувствовать себя неуютно и чужой среди блестящих полов и безупречных мантий служащих Министерства. Она крепче обвила вокруг себя потрёпанный путевой плащ, словно пытаясь укрыться от любопытных взглядов сотрудников. Гул Министерства казался чуждым и недружелюбным. Тяжесть взглядов, шёпотов и едва скрытого любопытства давила на неё, заставляя чувствовать себя под прицелом. Глубоко вздохнув, Гермиона попыталась сосредоточиться. Она сделала этот выбор, ведомая чувством долга и необходимостью отплатить по счетам. Но кроме беды Эдрика, внутри неё роилось нечто более глубокое — желание столкнуться с призраками прошлого, встретиться с воспоминаниями, от которых она так долго убегала, и найти способ примириться с ними. Теперь, стоя в самом сердце британского волшебного мира, тяжесть своего решения она ощущала особенно остро. Лабиринт эмоций казался запутаннее, чем когда-либо, а путь вперёд — неясным. Но Гермиона Грейнджер не из тех, кто отступает перед трудностями. Вспышка фотокамеры прорезала фоновый гул вестибюля, резко ослепляя Гермиону. Она резко повернулась в сторону источника света, её взгляд переместился на ликующего журналиста с огромной навязчивой камерой. Значок «Ежедневного пророка» на его груди ярко блестел, словно издевался. — Мисс Грейнджер! Слово о вашем неожиданном возвращении? — крикнул он, голос его сочился притворной заботой и плохо скрываемой радостью от сенсации. Но Гермиона не собиралась вступать в разговор. Воспоминания о прошлых встречах с прессой, искажённых словах и вводящих в заблуждение заголовках мгновенно нахлынули на неё. Последнее, чего ей хотелось, — это оказаться на первых полосах, чтобы её возвращение превратили в сенсацию для всех. Она бросила журналисту такой взгляд, что тот, казалось, мог бы расплавить стекло, повернулась на каблуке, и плащ её развился за спиной. Шёпот вокруг усилился, сопровождаемый быстрыми щелчками камеры, но Гермиона не обращала на них внимания.  Она целенаправленно направилась к изумрудному пламени ближайшего камина, схватила горсть порошка и, бросив последний презрительный взгляд в сторону хищной прессы, исчезла в вихре зелёных огней, оставив вестибюль, наполненный шёпотом и догадками.

***

Угнетающая тьма была повсюду, давила на Гермиону, словно удушающая тяжесть. Она висела в воздухе, холодные цепи врезались в её запястья, звенья вгрызались в кожу. Пустота вокруг казалась вакуумом, выкачивающим воздух из лёгких, оставляя её задыхаться и отчаянно искать дыхание, которое не приходило. Она пыталась пошевелиться, вырваться, но конечности казались тяжёлыми и неподатливыми. Тишину разрезал пронзительный женский смех, эхом разносившийся по бездне — насмешливый и холодный. Он словно исходил отовсюду и ниоткуда одновременно, обвивая Гермиону, затягивая петлю ужаса вокруг её горла. Она пыталась закричать, позвать на помощь, но голос вырывался лишь хрипом, подавленным пустотой вокруг. Вдруг безликий голос оказался прямо у её уха, дыхание жгло кожу. — Маленькая грязнуля, — прошипел он, каждое слово источало яд, — ты получишь то, что заслуживаешь. Острая, жгучая боль пронзила левую руку, заставив Гермиону резко дернуться в цепях. Сквозь туман агонии её взгляд прояснился, и она встретилась с парой тёмных, зловещих глаз. Они были глубокого чёрного цвета, лишённые тепла и человечности, казалось, что они пронизывают её насквозь, видя все страхи и уязвимость. Глаза сопровождала безумная, жестокая улыбка, изогнутая садистской радостью. Женский смех стал громче и безумнее, смешиваясь с мучительными криками, которые, как Гермиона поняла, исходили из её собственного горла. Боль, смех, глаза — всё слилось в смерч ужаса, готовый поглотить её целиком. Гермиона резко открыла глаза, грудь вздымалась в попытках вдохнуть. Угнетающая тьма ночного кошмара сменилась тусклым светом комнаты, но остатки ужаса всё ещё цеплялись за неё. Знакомое окружение мало помогало успокоить бешено колотящееся сердце. Она распутала простыни, облепившие ноги, их влажность говорила о ночном ужасе. Холодный воздух комнаты ударил по покрытой потом коже, вызвав дрожь. Майка плотно прилипла к спине, неприятно влажная.  Молодая женщина рассеянно провела рукой по левой руке, пальцы коснулись выпуклого шрама с надписью «грязнокровка». Кожа там была горячее остального, всё ещё покалывала от фантомной боли ночного кошмара. Гермиона стонала, поднимаясь в сидячее положение и уткнувшись головой в ладони. Она пыталась вытеснить остатки сна, отодвинуть его на задний план, но он цеплялся за неё так же ощутимо, как и шрам на руке. Эти кошмары, пережитки прошлого, преследовали её долгие годы. Как только показалось, что они утихают, становятся реже, они вернулись с новой силой в последние месяцы. Глубоко вздохнув, Гермиона пыталась успокоиться, напоминая себе, что это всего лишь сон. Но на самом деле он был рождён воспоминанием — травматическим событием, оставившим след и на теле, и на душе. Ей нужно было найти способ встретиться с этими демонами лицом к лицу, чтобы положить им конец раз и навсегда. Босые ноги Гермионы мягко ступали по потёртому деревянному полу, пока она направлялась к столу. Комнаты в «Трёх метлах» всегда были чуть ли не деревенскими — уютное сочетание древней магии и следов времени. Но сейчас знакомая обстановка едва ли приносила утешение. Она взяла бутылку огневиски, янтарное содержимое которой ловило слабый свет в комнате. Жидкость внутри мерцала, обещая временное избавление от заточения в собственных мыслях. Гермиона налила огненного виски в бокал, резкий запах тут же наполнил воздух. Без колебаний она поднесла его к губам и сделала большой глоток. Напиток обжигал горло, даря желанное тепло, которое на мгновение отвлекло её от холодного страха, всё ещё живущего в сердце. Алкоголь осел в животе, распространяя тепло по всему телу. Гермиона медленно выдохнула, пытаясь снять напряжение с плеч. Кошмары часто были её спутниками, но сегодняшний был особенно мучительным. Она надеялась, что возвращение в Англию, в привычную обстановку, даст передышку. Но, похоже, призраки прошлого не собирались отпускать её. Она поставила пустой бокал на стол, пальцы ещё на мгновение задержались на его краю. В комнате царила тишина, лишь издалека доносились звуки суетливого волшебного трактира внизу. Несмотря на поздний час, «Три метлы» никогда не были по-настоящему тихими. С вздохом покорности Гермиона поняла, что в эту ночь ей вряд ли удастся уснуть. Разум был слишком напряжен, переполнен воспоминаниями и страхами. Она мысленно решила поискать в ближайшие дни зелье или заклинание, чтобы помочь себе отдохнуть. А пока, нужно было найти другой способ провести время до рассвета. Легкий стук в дверь заставил сердце Гермионы забиться быстрее. Тьма ночи и остатки кошмара всё ещё были свежи в её памяти. Сжимая палочку, она медленно подошла к двери, готовая к любой угрозе. Но тут сквозь деревянную перегородку донёсся знакомый голос. — Гермиона? Это я, — сказал Гарри, голос звучал приглушённо, но был несомненно его. Хватка Гермионы на палочке ослабла, но старые привычки не так просто побороть. Она подошла к двери, палочка всё ещё в руке, но теперь опущена вниз, не готовая к заклинанию. Она сняла защитные чары, которые наложила, и они растворились с тихим мерцанием. Осторожно приоткрыла дверь и увидела знакомое лицо друга. Гарри стоял там, очки чуть сбиты, а его привычно растрёпанные чёрные волосы казались ещё более неукротимыми, чем обычно. На лице была глубокая обеспокоенность, и ответственность старшего аврора оставила свой след в линиях на его лице. — Гарри, — сказала Гермиона, голос звучал с нотами облегчения и удивления. — Что ты здесь так поздно? — Я слышал о судебном разбирательстве, — ответил Гарри с лёгкой улыбкой, хотя глаза оставались серьёзными. — Новости в волшебном мире распространяются быстро, особенно, если дело касается неожиданного появления Гермионы Грейнджер. Гермиона закатила глаза, хотя внутри почувствовала тепло от встречи с давним другом. — Естественно, — прошептала она. — Даже не могу вернуться по-тихому. — Гермиона, — начал Гарри, внимательно осматривая её — мокрый от пота топ, взъерошенные волосы и почти пустая бутылка огневиски на столе позади. — Плохие сны? Она только кивнула, вдруг почувствовала, как пересохло в горле, несмотря на только что выпитое. — Не могла уснуть, — призналась она, избегая его взгляда. Гарри снова посмотрел на бутылку, потом на лицо Гермионы. — Кошмары? — спросил он тихо, хотя ответ уже был очевиден. Она снова кивнула, глотая комок в горле. — Они... стали хуже, — прошептала она едва слышно. Наступила пауза, нарушаемая лишь тихими разговорами из трактира внизу. Потом Гарри сделал шаг вперёд и крепко обнял Гермиону. Она на мгновение напряглась от неожиданности, но затем расслабилась, позволив себе утешиться в знакомом присутствии лучшего друга. Гермиона напряглась и отступила назад. Она почувствовала, как Гарри внимательно изучает её. Загорелая кожа и спортивная фигура — следы её путешествий и приключений. Мозоли и ожоги рассказывали о трудностях и опасностях. Но больше всего внимание Гарри привлекали шрамы: зубчатый на икре — напоминание о столкновении в заброшенном лесу; большой ожог на плече — след неудавшегося заклинания; проколы на левой руке — раны от укуса смертельно опасного существа. В комнате повисло молчаливое напряжение — смесь заботы и любопытства со стороны Гарри и невольной защиты со стороны Гермионы. Она чувствовала себя уязвимой под его пристальным взглядом, и это заставляло её смущаться сильнее, чем хотелось бы признаться. Но самым тяжёлым для Гарри был чёрный, злобный шрам на её руке. Вырезанный Беллатрикс с ненавистью, он был постоянным напоминанием о времени, когда её статус крови использовали против неё. Выражение лица Гарри помрачнело, в глазах смешались злость и печаль. — Почему ты не... — начал он, не зная, как спросить о шраме, который она выбрала не скрывать и не удалять. Гермиона поняла вопрос и глубоко вздохнула: — Это напоминание, Гарри. О том, через что я прошла, с чем столкнулась и какую силу потребовалось, чтобы это пережить. Она дала мне это, но я оставляю его. Это моё. Её слова прозвучали немного резко и сдержанно, и она надеялась, что Гарри не заметил этого. Он медленно кивнул, глаза всё ещё были полны эмоций. Вновь воцарилась тишина, тяжелая от воспоминаний и невысказанных чувств. После того, что казалось вечностью, Гарри наконец заговорил.  — Ты изменилась, — тихо сказал он, не отводя взгляда. Глаза Гермионы инстинктивно последовали за его взглядом к выступающему шраму на её руке. Она сдержала желание спрятать его, вместо этого лёгким движением провела пальцами по коже, на губах мелькнула небольшая гримаса от резкой боли. — Прошло много времени, Гарри, — ответила она с оттенком печали в голосе. В этот момент казалось, что груз её приключений, шрамов и переживаний давит на неё особенно сильно. Гарри перевёл взгляд на татуировку феникса на её запястье. — Почему? — спросил он, и в голосе звучало искреннее любопытство. Она опустила взгляд на татуировку, на губах появилась лёгкая улыбка.  — Казалось уместным, учитывая всё. Восставать из пепла, становиться чем-то новым, — она замолчала, взгляд стал рассеянным. Наступила короткая пауза, прежде чем Гарри продолжил:  — А руна? — Защитное заклинание, — объяснила Гермиона, слегка повернув лодыжку, чтобы показать её. — Сделаоа после особенно неприятной встречи в Румынии. Похоже, работает достаточно хорошо. Гарри кивнул, вслушиваясь в её слова. — Ты многое повидала и пережила, — наконец сказал он тихо, с заметной озабоченностью. Гермиона встретила его взгляд, выражение лица было трудно прочитать. — Да, — согласилась она. — Но и ты тоже. Мир не остановился, потому что меня не было. Гарри вздохнул, провёл рукой по волосам. — Верно, но без тебя всё было не так. Наступила пауза, в комнате повисло напряжение. — Я скучал по тебе, — прошептал Гарри, нарушая тишину между ними. Эти слова обрушились на неё, словно прилив воспоминаний и чувств, которые она так долго пыталась подавить. На мгновение она почувствовала себя уязвимой, словно оголённой. Гермиона опустила взгляд на пол, играя пальцами с краем бокала. — Я тоже скучала по тебе, Гарри, — призналась она, голос едва слышный. Она чувствовала, как Гарри внимательно смотрит на неё, изучая каждое изменение, каждый шрам и новую отметину на её теле. Его взгляд был тяжёлым, но она выносила это, понимая безмолвные вопросы, мерцающие в его зелёных глазах. Она изменилась, внутренне и внешне, и хотя они поддерживали связь через письма, увидеть эти перемены воочию — было совсем иначе. Она напряглась и отступила из объятий, вернувшись к столу с бутылкой огненного виски. — Выпьешь? — предложила она, в голосе не читалось ни малейшего волнения. Гарри покачал головой, не отрывая взгляда от неё. Она чувствовала себя почти обнажённой под его пристальным вниманием, хотя была полностью одета. Казалось, он словно снимает слои, пытаясь найти ту Гермиону, которую он знал раньше, под шрамами и татуировками. Тусклый свет единственной свечи на столе отбрасывал пляшущие тени на стены комнаты, где Гермиона и Гарри сидели напротив друг друга. Мягкое мерцание освещало их лица, выявляя следы прожитых лет и пережитого, отпечатавшиеся на чертах. Гермиона устремила взгляд на Гарри, рассматривая знакомое, но теперь уже зрелое лицо своего лучшего друга. Юношеское обаяние, которое раньше доминировало на его лице, уступило место мужественности. Неровная щетина на челюсти и легкие морщинки вокруг рта говорили о ежедневных обязанностях и стрессовых ситуациях. Но в его глазах всё ещё мерцала та искорка, которую она помнила со времён Хогвартса. — Ты выглядишь хорошо, Гарри, — заметила Гермиона с искренней улыбкой. — Родительство и работа аврора тебе идут. Щёки Гарри слегка розовели, на поверхность вышла его старая застенчивость. — Спасибо, Гермиона, — ответил он, улыбаясь с оттенком смущения и гордости. — Это было... сложно, но каждое мгновение стоило того. — Как дела у Джинни и Джеймса? — поинтересовалась Гермиона, искренне любопытствуя. Ей приходилось слышать об их жизни по рассказам общих друзей и редким письмам, но услышать это из первых уст было иначе. Лицо Гарри озарилось при упоминании семьи. — Джинни в полном порядке. Она только что получила ведущую должность в «Ежедневном пророке», отвечает за международный квиддич. Ты знаешь, как она любит эту игру, — он усмехнулся, затем достал из кармана поношенный кошелёк. Из него он вытащил небольшую движущуюся фотографию и передал Гермионе. Гермиона бережно взяла снимок, глаза расширились от радости. На фотографии была Джинни с распущенными рыжими волосами и лицом, озарённым смехом. В её объятиях был младенец — мальчик с чёрной как смоль шевелюрой. Малыш издавал булькающие звуки и тянулся к волосам Джинни, вызывая у неё ещё более громкий смех. — Это Джеймс, — сказал Гарри гордо. Его взгляд не отрывался от фотографии, словно он вновь переживал тот момент. — У него огненный темперамент мамы и, к нашему небольшому сожалению, её склонность к шалостям. Гермиона улыбнулась и вернула фотографию Гарри. — Похоже, ты по горло в работе. Гарри кивнул и убрал снимок обратно в кошелёк. — Каждый день — приключение, но я не променял бы это ни на что. Атмосфера в комнате изменилась — улыбка Гермионы исчезла, её лицо стало серьёзным. Она опустила взгляд на руки, играя пальцами с краем скатерти. Между ними воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием пламени свечи. — Прости, Гарри, — начала она, голос прерывался эмоциями. — За всё, что я пропустила. За то, что не была рядом. Гарри посмотрел на неё, нахмурив брови от беспокойства. — За последние пять лет у тебя произошло столько важных событий, — продолжила Гермиона, её голос едва слышен. — Твоя свадьба, рождение Джеймса... а меня не было рядом ни на одном из них. Слёзы выступили у неё на глазах, тяжесть отсутствия давила на сердце. Воспоминания о совместном прошлом, их победах и трудностях лишь усиливали чувство вины за то, что её не было в такие ключевые моменты. Гарри протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. — Гермиона, — сказал он мягко, — не буду лгать, мы скучали по тебе. Очень скучали. Но мы всегда понимали. У тебя были свои причины уехать, и хоть это и причиняло боль, мы уважали твой выбор. Гермиона подняла взгляд, встретив его глаза. В них была поддержка и сочувствие, что немного успокоило её, но вина и сожаление всё равно не отпускали. — Я просто хотела бы быть там, — прошептала она. — Разделить радость, поддержать тебя и Джинни. Гарри крепко сжал её руку. — Ты здесь сейчас, — сказал он тихо. — И это главное. Гермиона глубоко вздохнула, в её вздохе слышалась усталость, которую уже не скрыть. Комната купалась в мягком свете свечи, который создавал тёплую атмосферу, контрастирующую с её внутренним холодом. Гарри внимательно посмотрел на неё, замечая признаки усталости. — Ты в порядке, Гермиона? — спросил он с искренней заботой. Она пожала плечами, избегая взгляда. — Справляюсь, — ответила уклончиво. Пауза, после которой Гарри осторожно спросил: — А твои родители? Как они? Настроение Гермионы мгновенно изменилось. Взгляд стал холодным, а осанка — напряжённой. — Давай не будем об этом, Гарри, — сказала она резко. Понимая, что это закрытая тема, Гарри быстро сменил направление разговора. — Хорошо, — мягко сказал он, уважая её границы. — Сколько ты думаешь пробудешь в Англии? Это просто краткий визит? Гермиона глубоко вздохнула, глаза стали рассеянными, когда она обдумывала ответ. — Думаю... я готова вернуться домой, — призналась она с оттенком смирения и надежды. — Это было долгое путешествие, но теперь я верю, что, наконец, готова быть рядом с теми, кого люблю. Или, хотя бы, попытаться. Лицо Гарри озарилось, уголки его глаз сморщились в искренней радости. Эта простая эмоция, полная тепла и любви, разожгла в Гермионе что-то глубокое, пробудив то тепло, которого ей так не хватало много лет. — Это замечательно, Гермиона, — воскликнул Гарри. — Знаешь, ты всегда можешь остановиться у нас. Джинни будет безумно рада, а Джеймс с удовольствием проведёт время с тётей Гермионой. Гермиона тихо рассмеялась, тронутая предложением. — Спасибо, Гарри, — сказала она, глаза блестели от сдерживаемых слёз. — Но я не хочу вам навязываться. У тебя и Джинни напряжённая работа, а забота о младенце — дело непростое. Я найду себе жильё. Где-то, где смогу начать всё сначала. Гарри, казалось, хотел возразить, но понял её потребность в независимости и личном пространстве. — Ладно, — уступил он, — но предложение всегда в силе. Помни, у тебя здесь есть семья, которая всегда готова принять тебя обратно. В душе у Гермионы защемило от слова «семья». Воспоминания о родителях, жертвах, которые она понесла, и пустоте, что она ощущала, заставили её сильнее сжать стакан, пальцы побелели. Она с трудом сделала дрожащий глоток огненной виски, пытаясь скрыть бурлящие внутри эмоции. Гарри, как всегда чуткий, заметил её беспокойство, но не стал настаивать, терпеливо дожидаясь продолжения. — Я справлюсь, Гарри, — сказала Гермиона спустя мгновение, заставляя себя улыбнуться. — На самом деле, я подумываю осесть где-то. Завести своё собственное жильё. Гарри поднял бровь, заинтересованный. — Правда? Есть варианты? Гермиона кивнула, в её голосе вновь заиграл живой интерес, несмотря на прежнюю грусть. — Да, я смотрела объявления. Нашла старое поместье — бывшее поместье Розье. Оно… ну, немного обветшалое, с историей и некоторыми оставшимися проклятиями, но, думаю, справлюсь. И цена вписывается в мой бюджет. Гарри выглядел одновременно удивлённым и впечатлённым. — Старое чистокровное поместье Розье? Смелый выбор. Но если кто и справится, так это ты. — Он задумался. — Только пообещай, что позвонишь, если понадобится помощь, особенно с проклятиями. Гермиона отмахнулась от его заботы лёгким смешком, убирая прядь волос за ухо. — Снятием проклятий я занимаюсь каждый день, Гарри. Пару кричащих портретов? Я видела и справлялась с худшим в гробницах Египта. Гарри улыбнулся её уверенности. — Вот это Гермиона, которую я знаю. Всегда готова к вызову. Его улыбка слегка померкла, он задумчиво наклонил голову. — Но, Гермиона... даже в таком состоянии поместье Розье — это дорого. Я знаю, ты публикуешь исследования, но не думал, что этого хватит на такой дом. Гермиона отвернула взгляд, избегая его глаз. В голосе прозвучала лёгкая защита: — Зарабатывать можно по-разному, Гарри. Исследования — лишь часть этого. Гарри внимательно посмотрел на неё, чувствуя, что за этим скрывается что-то большее, но решил не настаивать. Ведь Гермиона всегда была находчивой. Он просто кивнул, доверяя её суждению. — Главное, чтобы ты была счастлива и в безопасности, — сказал он. Выражение Гермионы смягчилось, её тронуло непоколебимое беспокойство и верность Гарри. Тот защитный оттенок в голосе, который обычно проявлялся, когда он говорил как Аватар, исчез, уступив место теплоте и близости давних друзей. Она искренне улыбнулась, и напряжение, сковывавшее её плечи, постепенно отступило. — Ладно, хватит обо мне. Я долго была вне событий, особенно во время своих странствий по норвежским лесам. Что здесь происходит? Как все? Гарри рассмеялся, пробегая рукой по растрёпанным волосам. — С чего начать? Ты же знаешь, как Рон пытается снова войти в мир знакомств? Ну, скажем так, это было... забавно. — Он рассказал забавную историю о последних романтических приключениях Рона: свидание, которое закончилось неудачным любовным зельем, и другое, закончившееся случайной поездкой в приют для драконов. Гермиона весело рассмеялась, и звук её смеха наполнил комнату. Было приятно смеяться, хотя бы на мгновение забыть о своих тяжестях и погрузиться в лёгкие истории о жизни друзей. После рассказа о Роне Гарри стал серьёзнее. — На работе у нас сложное дело. Серия магических краж — исчезают старинные артефакты из надёжных мест. Шаблоны странные, и мы не можем поймать виновных. Это держит меня в напряжении. Гермиона внимательно слушала, её аналитический ум уже начал строить возможные версии. — Похоже, тебе нужна помощь, — с улыбкой поддразнила она, приподнимая бровь. Гарри улыбнулся в ответ. — Всегда, особенно от самой умной ведьмы нашего времени. Гермиона наклонилась вперёд, в её глазах читалась забота. — Ты всегда склонен переутомляться, Гарри. Просто не выгореть бы тебе. Гарри усмехнулся, пытаясь развеять её тревогу лёгким тоном. — Я справлялся и с худшими ночами в офисе, — ответил он с улыбкой. Они продолжали разговор, переходя от одной темы к другой. Гарри рассказывал о повседневных трудностях работы аврора и редких, но приятных моментах, разбавляющих серьёзность профессии. Беседа постепенно вернулась к семье и друзьям. — В последний год я не так часто виделся с Тедди, как хотелось бы, — заметил Гарри как бы между прочим, но в голосе звучала грусть. Гермиона сразу уловила перемену в тоне. — Почему? — спросила она, внимательно глядя ему в лицо, ища ответы. Гарри опустил глаза на стол и замолчал. В его лице появилось выражение вины, он казался внутренне раздробленным, будто не знал, что сказать. Обычно уверенный и прямолинейный Гарри на мгновение выглядел непривычно нерешительным. Он глубоко вздохнул, явно тяжело подбирая слова. — Беллатрикс… — начал он, голос его был тяжёл от откровения, — её выписали после длительного стационара в Святом Мунго. Сейчас она живёт у Андромеды и Тедди. Гермиона ощутила резкий толчок, словно земля ушла из-под ног. Комната закружилась, а голос Гарри стал далеким эхом — приглушённым и неясным. В ушах зазвенело, пронзительный звук заглушал всё остальное. Воспоминания о войне, о жестоком смехе Беллатрикс, о боли, когда слово с её статусом крови было выжжено на её руке, нахлынули с такой силой, что казалось, она сейчас рухнет. Она крепко вцепилась в край стола, сжимая его до белых костяшек пальцев, пытаясь удержаться. Тяжесть услышанного давила так сильно, что дышать стало трудно. Конечно, она знала, что Беллатрикс жива; женщину признали психически неуравновешенной и поместили на долгосрочное лечение, а не в тюрьму. Но мысль о том, что она теперь на свободе, живёт с ребёнком — с Тедди — была невыносимой. Лицо Гарри выражало смесь заботы и сожаления. — Гермиона, — сказал он мягко, пытаясь прервать её панику, — Гермиона, посмотри на меня. Она с трудом подняла глаза, встретив его знакомый взгляд, и нашла в нём небольшое утешение. Голос её дрожал, когда она ответила: — Как, Гарри? Как такое возможно? Нам обещали — мне обещали, что она никогда не выйдет на свободу, что она слишком погружена в своё безумие. Гарри глубоко вздохнул, не отводя взгляда. — Ты знаешь не хуже меня, Гермиона, что её признали невиновной по причине безумия. Визенгамот решил, что её подверженность длительным пыткам, как со стороны отца, так и от Волдеморта, требуют иного подхода. Гермиона сжала кулаки, ногти врезались в ладони. Она помнила суд, споры, просьбы о милосердии, основанные на травмах Беллатрикс. Она ненавидела мысль о том, чтобы кто-то подвергался дементорам Азкабана, но собственная боль и шрамы, нанесённые Беллатрикс, не позволяли ей принять это. — Но, Гарри, — прошептала она, голос её смешался с гневом и страхом, — речь же о Беллатрикс. После всего, что она сделала, после всего, через что она меня провела… Гарри положил утешающую руку ей на плечо. — Я знаю, — сказал он тихо. — Мне это тоже не нравится. Но закон есть закон. Мы должны доверять профессионалам из Святого Мунго, которые решили, что она готова к возвращению в общество. Гнев Гермионы усилился, лицо покраснело от учащённого сердцебиения. Она резко встала, стул скрипнул по деревянному полу. — Как они могли быть такими слепыми? — воскликнула она, голос с каждым словом становился всё громче. — Как кто-то в трезвом уме мог позволить Беллатрикс Лестрейндж жить с ребёнком, особенно после всего, что она сделала? Она ходила взад и вперёд, её движения были судорожными, каждый шаг подчёркивал её ярость. Тусклый свет свечи мерцал, отбрасывая длинные тени, которые казались танцующими вместе с её эмоциями. Гарри, хоть и был поражён её накалом, оставался спокойным, голос его был ровным. — Гермиона, ты должна понять. Именно Андромеда и Нарцисса настояли на том, чтобы Беллатрикс отправили в Святого Мунго. Они следили за её лечением, были рядом на каждом этапе. Андромеда никогда и ни за что не позволила бы Беллатрикс жить с Тедди, если бы хоть на секунду подумала, что это может быть опасно для него. Гермиона прекратила ходить, грудь её тяжело вздымалась, глаза ловили взгляд Гарри. — Но Гарри, это же Беллатрикс, — прошипела она, голос дрожал от гнева. — Мне всё равно, сколько у неё было терапии или лечения. Некоторые вещи, некоторые люди — они никогда не меняются. Гарри глубоко вздохнул, плечи его опустились. — Я понимаю твои опасения, Гермиона, правда понимаю. Но мы должны доверять суждению Андромеды. Она любит Тедди больше всего на свете. Гермиона сузила глаза, голос её был наполнен презрением. — Значит, теперь она искуплена? Женщина, которая была правой рукой Волдеморта, которая пытала и убивала без малейших сомнений, теперь свободно разгуливает в обществе? — её слова прозвучали резко, разрезая напряжённую атмосферу в комнате. Гарри глубоко вздохнул, стараясь подобрать правильные слова. — Всё не так просто, Гермиона, — начал он спокойно. — Беллатрикс не гуляет на свободе. У неё очень строгие ограничения. Он уверенно встретил её взгляд, пытаясь передать всю серьёзность ситуации. — Она может находиться только в доме Андромеды и ходить в Святого Мунго на лечение. Ей запрещено использовать волшебную палочку, за ней постоянно ведётся наблюдение. Если она хоть на мгновение нарушит условия домашнего ареста, её сразу же вернут в заключение. Взгляд Гермионы немного смягчился, но гнев в глазах остался. — Ограничения или нет, Гарри, сама мысль о том, что она где-то там, даже под контролем, меня пугает. Её осанка ослабла, взгляд был прикован к Гарри, но глаза словно смотрели сквозь него, преследуемые призраками воспоминаний, которые не хотели исчезать. Шрам на её предплечье казался горячим, его тёмное пятно резко контрастировало с бледной кожей. Увидев её состояние, Гарри встал, сделал шаг к ней, вся его сущность говорила о желании утешить подругу. Но Гермиона подняла руку, останавливая его. — Гарри, — прошептала она, голос её был хриплым от эмоций, — мне нужно, чтобы ты ушёл. Мне нужно подумать. Его глаза, полные заботы и грусти, встретились с её. — Мы можем поговорить завтра? — осторожно спросил он, в голосе была надежда, что их связь не будет разрушена. Гермиона кивнула, глотка её была пересохшей. Когда Гарри потянулся к дверной ручке, она тихо добавила: — Спасибо. Дверь тихо закрылась за ним, оставив Гермиону в тишине её комнаты, окружённой тенями и тяжестью воспоминаний. Погружённая в тишину, Гермиона на мгновение замешкалась, затем направилась обратно к кровати, надеясь, что сон принесёт облегчение. Но лежа там, она не могла успокоить разум, который не переставал крутиться, переваривая откровения Гарри. Каждый раз, когда она закрывала глаза, в её сознании появлялся страшный образ из сна, но теперь это не был безликий ужас. Вместо этого лицо Беллатрикс было перед ней, глаза её были тёмными и сверкающими злостью. Искажённая, маниакальная улыбка становилась всё шире с каждой секундой, вызывая холод по спине Гермионы. Каждая попытка вытеснить этот образ только усиливала его, смех становился громче в её голове. Тяжесть прошлого, смешанная с новостью о выписке Беллатрикс, превратилась в муку, от которой не было спасения. Сон, казалось, ускользал от Гермионы вновь.

***

Беллатрикс стояла перед зеркалом в полный рост в своей комнате, медленно одеваясь. Утренний свет просачивался сквозь тяжёлые шторы, мягко освещая тёмную обстановку комнаты. Это был тихий момент, который она ценила перед началом суеты дня. Её взгляд остановился на отражении. Исчезла та пылкая, вызывающая Беллатрикс, которую многие помнили — та, кто одним лишь взглядом внушала страх. Вместо неё на неё смотрела приглушённая, почти хрупкая женщина. Черные, как воронье крыло, локоны, которые когда-то развивались вокруг неё, словно буря, теперь были аккуратно собраны, обнажая отчётливые морщины на лице. Глаза, некогда пылкие безумием и жаром, теперь несли глубокую, тягучую печаль, отражая бессонные ночи и пережитые ужасы. Она натянула джемпер и нахмурилась от лёгкого раздражения — вещь свободно свисала с её худощавого тела, почти полностью её скрывая. Осознание того, что она снова потеряла в весе, пришло к ней, и она тяжело вздохнула. Она вновь пропускала приёмы пищи, погружённая в мысли и воспоминания. Андромеда уже не раз высказывала свои опасения, и Беллатрикс понимала, что больше не может их игнорировать. Она глубоко вздохнула, стараясь отогнать остатки ночных кошмаров. Сегодня было много дел, и ей нужно  было быть здесь и сейчас, а не теряться в мучительных воспоминаниях прошлого. Обещая себе нормально позавтракать, она отвернулась от зеркала, готовая встретить новый день. Когда Беллатрикс вышла из комнаты, мягкий скрип деревянного пола под ногами эхом разносился по коридорам дома. Стены, украшенные движущимися фотографиями, отражающими жизнь её сестры, казалось, молча наблюдали за каждым её шагом. Но дом, который раньше казался ей чужим и холодным, теперь наполнился теплом и жизнью. Спускаясь по лестнице, она направилась на кухню, привлечённая запахом свежезаваренного чая. Однако, проходя через гостиную, она услышала тихий заразительный смешок, который вывел её из раздумий. Она остановилась и огляделась, глаза остановились на странном комочке за одной из тяжёлых штор. Две маленьких ножки заметно торчали из-под ткани, иногда подёргиваясь. Искренняя улыбка озарила лицо Беллатрикс, доходя до глаз и заставляя их светиться. Тяжесть кошмаров и внутренних переживаний на мгновение отступила, уступив место теплу и радости. Именно такие моменты напоминали ей о втором шансе, о возможности искупления и любви в мире, который она когда-то хотела разрушить. Она подошла к занавеске, её движения были размеренными, но игривыми. — Ну-ка, интересно, кто же здесь прячется? — пробормотала она с притворным незнанием. Смех стал громче, отражая счастье, заполнившее комнату. Притворяясь растерянной, Беллатрикс преувеличенно осмотрела пространство вокруг дивана, заглядывая за него, а затем переключилась на другие шторы. — Ой, а где же этот маленький волчонок? — весело продолжала она, голос звучал с притворным раздражением. Тем временем смешок становился всё громче и неукротимее, в этом детском смехе читалась искренняя радость игры. Внезапно с драматичным взмахом занавеска отодвинулась, открывая сияющего улыбкой Тедди с яркими бирюзовыми волосами, резко выделяющимися на фоне тяжёлой ткани. Не дожидаясь реакции Беллы, он кинулся к ней с детским энтузиазмом, крепко обняв за талию. Беллатрикс, хоть и была удивлена, легко поймала его, громко смеясь и кружась с ним. Комната, которая несколько мгновений назад была наполнена тихим смехом, теперь была наполнена их совместным весёлым смехом — звуком искренней привязанности и крепкой связи. Воспоминания о кошмарах и тяжесть прошлого казались далекими, пока она наслаждалась настоящим моментом, напоминая себе о любви и втором шансе, который жизнь неожиданно подарила. Пальцы Беллы игриво скользили по бокам Тедди, вызывая у мальчика ещё более громкие приступы смеха. Пока он корчился и извивался, пытаясь вырваться из щекотки, его волосы начали менять цвет — с бирюзового они плавно переходили в ярко-жёлтый, затем в сочный розовый, и дальше — в целую радугу оттенков. Комната наполнилась калейдоскопом цветов, каждый перелив отражал бодрое настроение Тедди. Во время их игривой возни тихое покашливание привлекло их внимание. Подняв головы, Беллатрикс и Тедди увидели Андромеду, стоявшую у входа на кухню. На её губах играла ласковая улыбка, а глаза блестели весельем, наблюдая за происходящим. Она покачала головой, как бы мягко делая им замечание за шумное поведение, но в её взгляде чувствовалось тепло и забота. — Вы двое, — с притворной строгостью сказала Андромеда, — всегда какую-то шалость замышляете. Но в её голосе не было настоящего упрёка, только любовь и усталое терпение члена семьи, привыкшего к подобным выходкам. Беллатрикс и Тедди обменялись заговорщическим взглядом и виновато улыбнулись Андромеде. — Ладно, вы, шалопаи, — с оттенком веселья объявила Андромеда, — пора завтракать. Беллатрикс, играючи, схватила Тедди за щиколотки и перевернула его вверх ногами. Его восторженные крики разнеслись по комнате, пока она неуклюже несла его таким образом в кухню. Руки мальчика размахивались, пытаясь в шутку ударить всё, что попадалось под руку, а его смех был заразительным. Добравшись до кухни, Беллатрикс аккуратно посадила Тедди на стул у кухонного стола. На деревянном столе лежало множество аппетитных блюд, запахи которых наполняли комнату и раззадоривали аппетит. Она слегка взъерошила постоянно меняющиеся волосы Тедди, за что получила от мальчика притворный недовольный взгляд, затем села напротив него. Андромеда, убедившись, что всё готово, тоже заняла своё место, и семья устроилась за утренним приёмом пищи — картина домашнего уюта и счастья. С позиции Беллатрикс кухня казалась воплощением тепла и комфорта — резким контрастом с холодной, стерильной атмосферой её собственного детства. Везде вокруг стояли мелкие безделушки, хранящие воспоминания и моменты, пережитые в этих стенах. На подоконнике выстроились керамические фигурки, каждая из которых рассказывала свою историю. На стульях лежали вышитые вручную подушки, а на стенах висели выцветшие семейные фотографии, запечатлевшие мгновения радости и единства. Слева от неё посуда с завтрака уже стояла в раковине, но вместо того чтобы быть рутинной работой, она оживлённо мыла сама себя — тарелки и столовые приборы, погружённые в мыльную воду, чистили друг друга с помощью магии. Мягкое жужжание заклинаний было успокаивающим фоном. Но именно вид Тедди согревал её сердце. Маленький мальчик был настоящим вихрем энергии, его лицо было испачкано яичным желтком. Волосы, всегда ярко отражающие его настроение, всё ещё меняли оттенки, пока он смеялся и оживлённо рассказывал о своих утренних приключениях. Наблюдая за ним, Беллатрикс ощутила укол грусти. Она пыталась представить, каким было бы детство, наполненное такой любовью и смехом, столь иное, чем строгое и жёсткое воспитание, которое получили она и её сёстры. В этот момент, глядя на Тедди, она испытывала одновременно глубокую благодарность за настоящее и болезненное тоску по тому, каким могло бы быть прошлое. Голос Андромеды разорвал задумчивость Беллы, вернув её в реальность. — Белла, — начала она, голос приобрёл материнскую интонацию, к которой Белла так и не привыкла, — тебе нужно принять зелья. Нос Беллатрикс сморщился от отвращения, глаза сузились, когда она посмотрела на ряд флаконов, аккуратно выстроенных рядом с её тарелкой. В каждом была жидкость разного цвета, но по опыту она знала: все они одинаково отвратительно горькие. Она не смогла сдержать гримасу — от предстоящего глотка мерзкой смеси и от постоянной материнской заботы Андромеды. Это напоминало ей о тонкой грани, на которой она ежедневно балансировала — между благодарностью за уход и желанием быть самостоятельной. С неохотой вздохнув, она схватила первый флакон, готовясь к неприятному вкусу. Лицо Беллы искажалось с каждым глотком, горечь надолго оставалась на языке. Напротив сидящий Тедди, казалось, совсем не замечал её мучений, забавно надувая щеки, он быстро пил тыквенный сок. Ярко-оранжевый напиток выглядел куда аппетитнее мутных зелий, которые пила Белла, и она ощутила укол зависти. Пытаясь разрядить атмосферу, Андромеда осторожно спросила:  — Твоя следующая сессия по лечению ума завтра, да? — Голос её был полон сдержанной тревоги, она старалась быть поддерживающей, но не давить слишком сильно. Сеансы всегда были болезненной темой, напоминанием о долгом пути восстановления. Настроение в комнате немного изменилось, утренний свет стал казаться чуть тусклее, пока Белла осмысливала сказанное. Белла тяжело вздохнула, в её глазах мелькнула раздражённость:  — Андромеда, я не ребёнок. Я сама помню свои приёмы, — ответила она и чуть сильнее, чем нужно, поставила пустые флаконы на стол. В воздухе повисла короткая напряжённость. Губы Андромеды сжались — знак того, что она сдерживает эмоции. Она глубоко вздохнула, собираясь ответить, но выражение Беллы смягчилось, когда она увидела искреннюю тревогу в глазах сестры. Горькое замечание, почти сорвавшееся с языка, исчезло, уступив место более спокойному тону:  — Я знаю, что тебе не всё равно, Энди, — прошептала Белла, голос её звучал с оттенком вины. — Просто... это нелегко. Андромеда медленно кивнула, выражая понимание.  — Я знаю, — мягко ответила она и положила руку на руку Беллы. — Я просто хочу, чтобы ты выздоровела. Тедди, не понимая серьёзности разговора, воскликнул с детским энтузиазмом:  — Я тоже хочу, чтобы тётя Белла была здорова! — Его большие глаза смотрели искренне на обеих женщин, и в словах его была правда. Лицо Беллы расплылось в нежной улыбке, глаза смягчились, когда встретились с глазами Тедди.  — Спасибо, маленький волчонок, — прошептала она. — Я обещаю, я выздоравливаю. Каждый день становится немного легче. Тедди сиял, казалось, его устроил такой ответ.  — Отлично! — воскликнул он и снова с детской беззаботностью принялся за завтрак. Звук столовых приборов и тихое жевание наполнили комнату на несколько минут. Они ели в приятном молчании, но в воздухе всё ещё чувствовалась лёгкая напряжённость после разговора. Наконец Андромеда нарушила тишину тихим, обеспокоенным голосом. — Белла, — начала Андромеда неуверенно, — ты собираешься рассказать своему специалисту по лечению ума о тех... пропажах времени, которые у тебя бывают? Белла замерла, вилка застыла в воздухе. Упоминание о её потемнениях в сознании — моментах, когда она теряла связь с реальностью, — было болезненной темой, с которой она сама ещё не до конца смирилась. Она опустила взгляд, сосредоточившись на яичнице, которая внезапно показалась ей невкусной. Глубоко вздохнув, она слегка кивнула.  — Да, — ответила почти шёпотом. — Я расскажу. Андромеда протянула руку, мягко положив ладонь на руку Беллы.  — Это важно, дорогая, — прошептала она, её глаза были полны беспокойства. Белла снова кивнула, нахмурившись и толкая еду по тарелке, аппетит совсем пропал. Тук-тук — клюв совы постучал по оконному стеклу, привлекая их внимание и прерывая мрачную атмосферу в комнате. Андромеда встала, её стул тихо заскрипел по полу. Она подошла к окну и отперла его. Коричневая сова вытянула лапку, показывая принесённое письмо. После быстрого обмена монетами птица взмыла в небо, оставляя после себя тихий шорох крыльев. Вернувшись к столу с письмом в руках, Андромеда развернула его и бегло прочитала заголовки, садясь обратно. Но когда её взгляд остановился на первой странице, глаза расширились, а лицо побледнело. Весёлое настроение исчезло, уступив место тяжёлому напряжению. Белла и Тедди почувствовали перемену и одновременно повернули головы к Андромеде. — Энди? — осторожно спросила Белла, заметив тревогу в голосе. — Что случилось? Но Андромеда молчала, не отрывая взгляда от статьи на первой странице, лицо её выражало шок и неверие. Тяжесть момента нависла над всеми, прежний разговор отошёл на второй план перед новостью, так сильно потрясшей Андромеду. Взяв газету из её рук, Белла сразу же заметила большую фотографию, занимавшую почти всю страницу. На снимке была Гермиона Грейнджер. Молодая ведьма запечатлена в лобби Министерства магии, окружённая суетой. Её поза была вызывающей, а взгляд — мрачным, направленным прямо в камеру. Фотография была чёткой, и на лице Гермионы были видны следы времени и пережитого опыта. Когда-то буйные локоны укорочены до более практичной стрижки, но несколько непослушных прядей обрамляли лицо. Загорелая кожа говорила о долгих часах на свежем воздухе, а простая, но потёртая одежда выглядела поношенной. Но больше всего Беллу привлекали глаза — усталые, словно преследуемые, с тёмными кругами под ними, словно после бессонных ночей и мыслей, тяжело лежащих на душе. Заголовок крупными буквами над фотографией гласил: «Тайна внезапного возвращения Гермионы Грейнджер в Англию». Тяжесть прошлого обрушилась на Беллатрикс, когда она уставилась на снимок Гермионы. В голове взорвалась какофония воспоминаний: эхо криков — её собственных и её жертв, ощущение холодной стали в руке, леденящая жуть от пальцев, скользящих по свежей крови. Комната словно сжалась вокруг неё, стены приближались, давили, лишая воздуха. Дыхание стало прерывистым, каждый вдох был поверхностным и затруднённым. Края зрения расплывались, а звуки вокруг отдалялись, словно она погрузилась под воду. Паника охватила её, холодные щупальца сжимали сердце, душили. Голоса Андромеды и Тедди звучали далеко, их обеспокоенные лица были размыты. Беллатрикс охватило отчаянное желание убежать, найти убежище, где она смогла бы справиться с наводнившими её эмоциями и воспоминаниями. На дрожащих ногах она поднялась из-за стола, чуть не опрокинув стул. Не произнеся ни слова, она спотыкалась по пути к лестнице, её единственной мыслью было добраться до своей комнаты. Чем выше она поднималась, тем тише были звуки кухни, уступая место оглушительному биению собственного сердца в ушах. Закрыв за собой дверь с грохотом, она оперлась на неё, пытаясь взять под контроль бурю внутри себя. Комната, даже с задернутыми шторами, не могла стать для неё достаточным убежищем от шторма в её разуме. Каждый шаг по комнате казался погружением в топь мучительных воспоминаний и эмоций. Полумрак менялся и играл с её истощёнными чувствами. — Хватит! Хватит! — выкрикнула она, и её голос эхом разнёсся по комнате. Голоса, приглушённые и искажённые, продолжали шептать, нарастая, переходя от тихого шёпота к агрессивным крикам. Слова становились всё более обвинительными, вспоминая прошлые грехи и сожаления, заставляя её сомневаться в себе и здравомыслии. Слёзы текли по лицу Беллы — смесь раскаяния, страха и растерянности. Она пыталась заглушить голоса, схватившись за голову, словно физическое действие могло остановить внутренние муки. Тени в комнате становились всё отчётливее, сливаясь в знакомые зловещие образы. В одном углу возвышалась фигура её отца — холодная и неодобрительная. В другом — узнаваемый силуэт Волдеморта, змееподобный и угрожающий, наблюдающий за каждым её движением. Беллатрикс чувствовала себя в ловушке, окружённой призраками прошлого, каждый из которых требовал отчёта за её поступки, напоминая о пути, от которого нельзя уйти. Дыхание становилось всё более прерывистым, и она рухнула на пол, подавленная тяжестью вины и бесконечным потоком воспоминаний, грозивших её утопить. Руки Беллатрикс крепко обвивали собственное тело, словно слабый щит против натиска воспоминаний и галлюцинаций. Покачивание туда-сюда давало ей хоть какую-то опору, ритм, за который она могла зацепиться, когда призраки прошлого пытались потянуть её вниз. Холодный прикосновение Волдеморта, хоть и был лишь плодом её травмированного сознания, ощущался ужасающе реально. Каждое слово, произнесенное шёпотом, — «это не реально» — было отчаянной мольбой, спасательной соломинкой, за которую она цеплялась посреди хаоса. Вдруг холод сменился теплом. Настоящим, осязаемым прикосновением, резко контрастировавшим с иллюзорным хватом Волдеморта. Испуганные широко раскрытые глаза Беллы устремились вверх, встретив озабоченный взгляд Андромеды. Глаза Энди, полные тревоги и понимания, стали якорем в её смятом мире. Под успокаивающим влиянием Андромеды гнетущая атмосфера комнаты чуть ослабла. Дыхание Беллы, хотя и прерывистое, стало более ровным, а тени, казавшиеся ещё недавно такими зловещими, начали отступать. Голос Беллы дрожал, когда она прошептала — это не реально, — её взгляд метался по комнате, всё ещё ожидая, что призраки прошлого выползут из темноты. Андромеда с мягкой решимостью присела рядом, её лицо оказалось на одном уровне с Беллой. Глаза средней сестры, наполненные глубиной понимания и сострадания, накопленными годами общих испытаний, сосредоточились на Белле. — Это, — мягко сказала Андромеда, коснувшись щёки Беллы, чтобы привлечь её внимание, — реально. Мы — реальны. Сейчас. Глаза Беллы, полные смеси страха, сожаления и острой нужды в поддержке, искали в лице Андромеды опору. Под тяжестью лет вины, боли и мучений из её глаз потекли слёзы. — Прости, — с трудом выдавила она, слова срывались с языка быстро и тяжело. — Прости меня, пожалуйста. Это было не просто извинение за настоящий момент, за тревогу, которую она причинила Андромеде. Это было извинение за всё — за сделанный выбор, за причинённую боль, за ту сестру, которой она стала. Каждое повторение слова «прости» несло в себе груз всей жизни сожалений. Объятия Андромеды сначала были мягкими, нежной опорой, чтобы помочь Белле удержаться. Но когда Белла вцепилась в неё, отчаяние в её хватке заставило Энди крепче обнять сестру, пытаясь удержать бурю её эмоций. Лицо Беллы было уткнуто в плечо Андромеды, и влажность её слёз пропитывала ткань — каждая капля была свидетельством тяжести вины и боли. Закрыв глаза, Белла тут же ощутила нападение яркого воспоминания. Лицо Гермионы из газеты смотрело на неё, те суровые глаза проникали в саму душу Беллы, обвиняя и не отпуская. За этими глазами она слышала мучительные отголоски прошлого — отчаянные мольбы, крики, что когда-то наполняли воздух холодной тёмной комнаты. Пожалуйста! Пожалуйста! Хватит! А она просто смеялась.