Темная утопия. Перезапуск

На следующий день.

      Генрих смотрел в импровизированное окно, за которым начинался дождь, капли нещадно барабанили по стальным прутьям держащих Гена в ловушке. Тело неописуемо болело, а губы склеились из-за засохшей крови. Его трясло, не только от боли, но и ото сна. Только сейчас он понял, что его психика сломана, и он настоящий монстр. Прусак попытался подняться с койки, но не смог. Кости пронизывала адская боль. Будто его переехало катком, а потом топтали, и при этом стараясь сломать кости. Альбинос провёл рукой по рёбрам, страшные ушибы и вроде даже перелом.       Он снова положил голову на твёрдую постель, если её так можно назвать. Перед глазами стояла пелена. Она была вязкой, будто пыталась окутать Генриха. Нос не дышал, скорее всего сломан. Да...нехило его приложили тогда, ну конечно, этот Боров приложил достаточно сильно в лицо. Несмотря на всё, его по видимому носили в лазарет, ведь пуля, которая застряла в ключице, перестала мешать, но несмотря на это, его даже не перебинтовали, не захотели тратить ценный ресурс на него.       Прусак продолжал думать о том, кем он является. Осознание того, что он всего лишь машина войны, ввергла его апатию. Но Генрих всё понял. Теперь он не хочет трогать Светлану и ее народ, слишком большую цену они платят. Побывав во время сна на месте тех, кого он убил, привело его к осознанию всей тяжести его поступков. «Я больше не допущу этого, хватит с меня крови, и так по локоть в ней».       За окном ударила гроза, приближала собой нечто страшное, холодное и опасное... ***

За полчаса до начала грозы.

      Светлана сидела на заднем сидении нового "ГАЗ-61", её взгляд безразлично и холодно устремлялся в окно. Тучи сгущались, наползая друг на друга, издавая грохот. Всё как тогда в начале 40-х. Она до сих пор помнит тот горячий вкус губ прусака вперемешку с привкусом сигарет...       Генерал-лейтенант РККА, одна из высшего эшелона советской армии, Анна Брагинская, истинный образец настоящего советского офицера. Её тактический гений, а также опыт ведения войны в Финляндии и на востоке, сделали её одной из самых востребованных офицеров в генералитете СССР. Многие часто ассоциировали её с непобедимым советским духом и силой. В её послужном списке была и гражданская война, где она с самого начала была на стороне революции. Она без каких-либо эмоций казнила своего родного брата Ивана, ведь тот был по другую стороны баррикад. Этим она, может, и была схожа с офицером СС Генрихом Бильгельмом, который в свои годы уже отличился на фронтах Первой мировой.       Несколько дней назад Верховное командование Вермахта приняло решение о провидении в силу плана «Барбаросса». Это не очень отразилось на Генрихе, но всё же его мучила неведомая сила. Сегодня состоялся парад на красной площади в Москве. Туда пригласили вооружённые силы Третьего Рейха, как почётных гостей и атташе, для проверки боеспособности армии. Конечно, прусак, коим был старший Бильгельм, присутствовал на данном мероприятии. Имея на руках всю информацию о "Зимней войне", офицер с неохотой и вселенской скукой осматривал стройные ряды советских солдат, он имел представление о их силе и уже доложил в генштаб о самой, что не наесть, плохой организации войск и их плохом вооружении. После мероприятия альбинос отправился в парк, который находился поодаль от площади. На небе лениво ползали тёмные облака, предвещающие дождь. Прусак вошёл на мощеную дорогу, тянущуюся через весь здешний парк, он проходил около красивых деревьев, кустарников, что недавно были идеально подстрижены, на небольшом пригорке резвились дети, бегая друг за другом и что-то крича. Генрих остановился у лавки, выкрашенной в тёмно-коричневый цвет. Опустившись на скамью, альбинос любовался красотой.       «Скорее всего специально тут всё убрали, чтобы похвастаться красотой своих парков и природы» — думал офицер, запрокинув голову, он начал всматриваться в голубое небо, которое всё стремительнее стало покрываться тучами. Тёмные громадины сливались с более мелкими, образовывая гигантские дождевые тучи. Вынув из нагрудного кармана, подаренные Адамом, серебряный портсигар с гравюрой орла, чьи крылья были расправлены, тут же вынул оттуда одну сигарету и зажал её меж белоснежных губ. Положив портсигар обратно, достал спички, закурил. Да, давно он не курил "REEMTSMA SORTE R 6". Хороший табак. Продолжал лениво размышлять немец. Что он сделает после капитуляции СССР? Возьмёт в служанки Брагинскую и переедет в Москву. Он давно положил глаз на эту непокорную русскую, с их первой встречи, когда она зарядила ему в нос кулаком. Тогда он на своей шкуре ощутил, какого это, когда над тобой смеются другие офицеры. Размышляя об этом, он смачно затянулся, вдыхая ядовитый дым, который окутал его словно туман. Прусак закрыл глаза, наслаждаясь последними согревающими лучами солнца. — Курить вредно, товарищ Генрих, — раздался знакомый голос над ухом эсэсовца. — Пфф. Тебе какая разница, Билякова? — язвительно ответил блондин, жуя от нервозности фильтр. Изучение русского, как и многих языков, у него было зарубкой в мозгу. Ведь каждый уважающий себя немец, а он считал себя именно чистокровным немцем, должен был знать языки своих будущих рабов. — Я присяду? — как бы отстранённо произнесла русская. — Да, конечно, — так же ответил блондин, даже не посмотрев на девушку. Светлана присела около Генриха. И посмотрела тому в глаза. Прусаку всегда нравилась русская. С самой первой встречи. Сейчас она сидела перед ним в строгом военном мундире РККА. Волосы прилежно связаны в пучок, дабы не мешать обзору. В таком виде она была похожа на прилежного генерала армии. Строгая, холодный взгляд, всегда натянутая улыбка, которая была лишь как дань вежливости, нежели истинные чувства. Ему не нравилось видеть её такой. Фальшивка. Настоящая она совсем другая. Эту минуту раздумий нарушила сама русская. — Чего ты тут сидишь один? — спросила она холодно, потирая, уставшие от монотонного перебирания тысячи бумажек, глаза. — Ничего, дорогая моя. Просто наслаждаюсь русской природой, — с улыбкой ответил он, забывая о субординации. — Как ты думаешь? — начала было она. — Мм, да-да? — протянул альбинос, ожидая продолжения её слов. — В чём смысл всех этих войн? Кровопролития? Смертей невинных? К чему мы идём? — скомкано проговорила Брагинская, откинув былой холодный взгляд. — Хах, мы все стремимся к мировому господству. К навязаннию своих идеалов другим. А все смерти небольшая плата, — меланхолично констатировал факт немец. Его слова были не только о той же Германии, но и о Союзе, где хоть и была координально противоположная идеология, за собой она несла не меньшее количество смертей, насилия и произвола. — Ты знаешь сколько людей убила ваша армия?! — взбунтовалась она. Она, несмотря на всю свою жесткость, а также годы пропаганды советских идеалов, продолжала чувствовать нестерпимую боль за смерти стольких людей. — А ваш голодомор в Поволжье? А тысячи расстрелянных людей, офицеров, из-за паранойи вашего вождя? Не смеши меня, Светлана, несмотря на разные идеалы, к ним мы всё равно идём по горам трупов, пеплу городов и разбитым судьбам, — прикрыв один глаз парировал прусак, блондинка тут же замолчала. Лишь её раскрасневшиеся щёки давали понять, что её маска скоро дала трещину. Генрих вынул окурок из рта и выкинул его в стоящую рядом чёрную урну. — Понимаешь, Светлана, мы все рождаемся чтобы биться, бороться и умирать. Мы не люди, а машины для убийств. Мы должны постоянно сражаться чтобы не исчезнуть. В этом и состоит смысл жизни любого инструмента войны. Не ты, не я, никогда не будут счастливы, если кругом будет мир и тишина. Сколько волку не дай, он всё равно в лес смотрит. Я уверен, что и через сто лет, мы будем стараться сожрать друг друга несмотря на то, что все мы, как бы люди, — продолжил офицер, посмотрев на русскую. А действительно, ей шёл румянец, пускай даже его причиной является не любовь, а гнев. Она промолчала, продолжая буравить немца взглядом. — Все мы лишь игрушки в руках наших «великих» вождей, и ты не сможешь этого изменить, как бы ты не старалась. Ведь ты была той, кто привёл кровавый режим к власти, как и я, — он вновь поднял голову к небу. — Я не хочу потерять тебя, Светлана, — сказал он ласково, сам не ожидая от себя этих слов. Возможно, всё дело в атмосфере мира, которым был пропитан этот зелёный парк, а может потому, что он действительно испытывал чувства к этой девушке. — Я не вижу в твоих словах логики, — строго ответила она. — если твои слова правда, мы с тобой должны будем друг друга убить, а я, как и ты, не очень этого хочу, — закончила она свои слова, и отвела взгляд. — Знаешь, без своей маски ты куда милее, — улыбнулся прусак, и хотел было протянуть руку, чтобы погладить девушку.       Вдруг раздался раскат грома, и блондин тут же отдернул руку, пряча её в карман своих брюк. Несмотря на это, Брагинская заметила это, но ничего не сказала. На её белую как снег кожу начали капать капли летнего дождя. Он завороженно смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. «Ему нужна она и только» — думал он, понимая, что окончательно потерял связь с реальностью. А между тем дождь усилился, дети и их родители побежали под навесы магазинов, люди стали прятаться от непогоды в небольших кафе, если их так можно назвать в Союзе. Они же, два офицера из разных лагерей, уже сидели напрочь мокрые. Наплевав на все, он притянул её к себе. Чувствуя, как бешено заколотилось её сердце, вторя его безумному ритму, подняв её голову к себе и нежно проводит по её губам своим большим пальцем, чувствуя от этого большую близость, чем от поцелуя. Светлана не сопротивлялась, а лишь положила свои тонкие, шершавые от постоянного перебирания бумаги, ладони на плечи немца. В её воспоминаниях никто так не делал, никогда, и это заставляло внутри что-то сильно сжаться, чувствуя скорую потерю этих не начавшихся взаимоотношений. Тёплые капли дождя омывали их, форма вымокла, все ордена и медали на обоих мундирах провисли, и с них продолжали стекать капли. Она отстранилась от него, прикрывая свои мокрые губы рукой, будто их касались чужие губы. Эсэсовец смотрел на нее взглядом зарождающийся любви, но тут его обожгла жгучая боль. Осознавая, что скоро ему придётся воевать с его возлюбленной. Его улыбка пропала, прусак не смог сдержать слов и обняв русскую сказал: — Светлана, я скажу это только тебе. Будь готова к скорой войне. Если ты увидишь меня на другой стороне, то убей, без сожалений, — с тяжелым сердцем произнёс Генрих. Он не любил все это, но долг война был выше чувств, и он лучше умрет, чем пойдет на коленопреклонство перед врагом, пусть даже любимым. К выходу из парка подъехала машина, а из неё вышел Адам, младший брат Генриха и очень влиятельная личность в Рейхе. Он был в гражданской форме, поскольку его связь с армией была не такой, как у его старшего брата. — Генрих! Нам пора! — крикнул он, посмотрев на наручные часы и в голове обдумывая рапорт в Рейхстаг. Сегодня ему предстоял сложный разговор с Фюрером. — Да, Брат. Я иду, — ответил альбинос, отпустив Светлану, которая тяжело вздохнула, направляясь в сторону машины, но обернувшись почти у ворот парка, сказал: — Я не перестану любить тебя даже если умру. — Возможно, это было преждевременно, но умом Вильгельм понимал, что в скором времени они будут говорить на языке оружия, и они, увы, будут по разную сторону баррикад. Билякова еще несколько минут сидела в непонятном трансе, машина давно уехала, но она всё продолжала сидеть и думать насчёт случившегося. Признание Генриха и его быстрый отъезд. В голове была полная каша. Светлана подняла свою голову к небу, капли дождя разбивались о её лицо. Этот небесный плач ознаменовал скорое горе. Подумав об этом, девушка поднялась, осмотрев место встречи с Генрихом и поправив мокрый мундир, направилась в свою квартиру.       Она поджала свои губы и посмотрела через окно на небо. Тёмные громадины шли необратимо, медленно, будто растягивая учесть тех, кто не смог найти кров.       Ей в последнее время всё больше снился Генрих. Она как дура влюбилась в него уже давно, как она могла? Но ничего поделать с собой не может. В последний раз ей снился тот самый день в парке, который произошёл почти 7 лет назад. Девушка обречённо вздохнула, понимая, что не сможет убить того, кого она любит, даже если тот является убийцей её народа.       Было удивительно что в начале марта пойдёт дождь, особенно после затяжных морозов. Но кому какое дело. Все заняты войной. Вчера Светлане пришла весть о пропаже Далтона в районе Центрального Китая. Всё шло не в их пользу. Рабочая красная крестьянская армия была измотана. Постоянные бои и потери сказывались на боевом духе солдат. Всем хотелось мира. Грант и Саймон уже в Финляндии, где сейчас собираются войска Великобритании.       Машина проехала контрольный пункт без происшествии, хотя назвать таковым одну будку и шлагбаум посреди леса очень трудно. Водитель что-то говорил себе под нос, не обращая внимания на русскую. На втором сидении спереди, расположился полковник Михайлов. Очень заурядный коммунист. Воевал в гражданскую на стороне белых, но в итоге перешёл на сторону красных. Был секретарем при Троцком, опять же после того как Бронштейна вытурили из страны, а его подчинённых растолкали по лагерям, Михайлов остался жив, после чего вступил в распоряжение Берии, где служит и по сей день. В отличий от водителя, Михайлов пытался разговорить Билякову, но не мог этого сделать. — Товарищ Светлана, я вижу, что у Вас что-то случилось! Расскажите мне! Я гарантирую, что тот кто заставил Вас грустить поплатится за это! — говорил он, увлечённо жестикулируя. — Ничего не надо, товарищ полковник, и разрешите ещё раз спросить. Зачем Вы из Москвы едете в Штаб первой армии? — Ох, моя дорогая, у меня есть информация, что у нас в НКВД есть маленькая и очень неприятная крыса, которая сливает тактическую информацию о наших действиях на фронте, — лаконично сказал он, повернувшись в девушке и широко улыбнулся. — Понятно... — О! Мы приехали! — восторженно произнёс он.       Вскоре машина оказалась возле дверей штаба армии, перед парадным входом.       Светлана быстро вышла, встав на мокрую от дождя землю, осмотрела обшарпанное здание с пулевыми отверстиями. Возле еловых (скорее всего) дверей стояли потрёпанные солдаты. Увидев Светлану они выпрямились и отдали честь. Русская, не обращая внимания, поднялась по ступенькам и быстрым темпом прошла внутрь.       За ней вальяжно вышел Михайлов, хитро улыбаясь. Подойдя к солдатам, те отдали ему честь. Дмитрий кивнул, поманив одного из бойцов к себе, солдат тут же оказался около него. — Иди за генерал-лейтенантом и как только услышишь повышенные тона, позови меня, — сказал он, на что рядовой кивнул и скрылся в здании. — Поиграем в кошки-мышки, мой дорогой крыс.       Сверкнула молния, ознаменовав начало грозы. Солдаты скрывались под навесами и блиндажах. Холод был страшным, многие были без тёплой одежды, а промокнув получали разные заболевания и умирали, конечно, такое было редко, но случалось. Но несмотря на это во дворе было много бегающих и суетящихся бойцов, они чинили танки, носили коробки с патронами. В общем всё что и должны делать. В здании же было не так много людей.       Каждый кто встречал Светлану, отдавал честь и здоровался. А она в свою очередь просто игнорировала их, ей было не до этого, плохое предчувствие и мысли заполонили голову. Коридоры тянулись, двоились, было чувство что она идёт по лабиринту несмотря на то, что она была здесь не первый раз. Сегодня всё было по другому. Железные двери чередовались с обычными, деревянными. Стены будто смотрели на Светлану с презрением и жалостью. Дуновения ветра в коридоре побудило русскую повернуться к источнику сквозняка. На неё из кабинета смотрел Сорока. Он улыбнулся во все его 25 жёлтых зуба, что остались у него. После пригласил Билякову пройти на беседу, по поводу пленного немецкого офицера. Та не сопротивлялась и вошла в маленький страшный кабинет.       Обычный стол, такой же стул стояли у противоположной стены. Над ним как положено портрет Иосифа Сталина. Возле стола, ближе к Светлане, стоял ещё один стул. На него она и села, закинув ногу на ногу       Сорока с трудом присел на стул, придерживая подвязанную руку. После того неудачного допроса товарищу Сороке чуть голову не открутили. Дескать, что за нацизм? Какие-то пытки устраивает, хоть даже Генрих и враг, но такого он не заслужил. Также ему сделали крайне сильный выговор за самосуд над бойцами красной армии, дело не дошло чуть до трибунала, но благодаря своей изворотливости дознаватель вышел сухим из воды.       Сорока надел свои очечки и пристально посмотрел на Светлану, он смотрел так не разинув рта минут десять, из-за чего Светлане стало не по себе от такого пристального взгляда, потом он крякнул, устроился поудобней на стуле, сложив на животе руки в замок, дабы раненная рука не болела. — Дорогая моя Светлана, Вы же знаете, что врага Советского народа нужно расстрелять? — он говорил в данный момент тяжело, кряхтя, перебирая слова. — И что же, товарищ майор? Ваши методы допроса сравнимы с теми, что проводят нацисты в своих лагерях, — тон и голос Биляковой был едким и холодным, из-за чего майор поёжился. — Извиняюсь за это, но я, как приличный коммунист и деятель партии хочу показать этому зверью! — товарищ дознаватель погрозил пальцем в сторону камер, при этом подняв голос. — какого это быть пленным, показать, что испытывает НАШ солдат в их лагерях, — его глаза горели лютой ненавистью, но эта ненависть была адресована не нацистам, а Светлане. От этого девушке стало не по себе, и она вспомнила слова Михайлова: «Эта крыса очень любит изворачиваться как уж на сковородке. А фамилия то у него, птичья», — улыбался полковник. — Сорока, — прервала его русская, — Вы же работаете в НКВД с 1934? — блондинка пристально смотрела за эмоциями офицера. Того вмиг передёрнуло. — К чему Вы это? — так же громко сказал он. — Ты хочешь меня в чём-то уличить?! — заорал он.       Боец, стоявший за дверью, бросился в кабинет к генерал-майору. Забежав в помещение боец отдал честь и выпалил: — Товарищ полковник! Всё как Вы и говорили! — Отлично, крыса поймана, — засмеялся мужчина, волнистой походкой направился к кабинету Сороки. — К тому что Вы, товарищ Алексей Сорокин, агент "Гестапо" отправленный на мою территорию в 1934. Ваше настоящее имя Вильгельм Махонбок. Родились Вы в Грузии, да, но после Ваши богатые родители переехали в Германию. Вы поклонник национал-социализма, товарищ Вильгельм, — Светлана поставила шах и мат майору. У того от слов Брагинской спёрло дыхание. — КАК ВЫ СМЕЕТЕ! Я ОФИЦЕР НКВД! ТЫ ТУПАЯ ДРЯНЬ! — он подорвался с места заорав во всё горло, выхватывая здоровой рукой пистолет из кобуры.       В этот момент в комнату просочился Михайлов, он в один прыжок достал до следователя, выбив пистолет и ударив того ногой в живот. На его, похожим на лисье, лице играла ухмылка. За ним вошли два бойца НКВД. — ТЫ МРАЗЬ! — закричал что есть силы Сорока и попытался ударить Светлану, но его больную руку остановил Михайлов. — Ай-яй, товарищ Махонбок, как же Вы смеете бить женщину? Кстати, крыса поймана. — Голос полковника был как заклинание, протяжный, звучный. — Вы арестованы, дорогой мой, хе-хе~       Полковник сорвал с плеч Сороки погоны, всучив его бренное тело солдатам, те быстро потащили его в сторону кабинета генерал-майора. Михайлов тем временем сел на место бывшего офицера, посмотрел на Светлану и игриво улыбнулся. — Светка, о чём задумалась? О том немце? — После этих слов блондинка зло посмотрела на хитрую рожу. — Нет, ни в коем случае, товарищ полковник, но мне нужно провести беседу с этим немцем. — Да? Хорошо моя дорогая, можешь идти, я дам распоряжение привести его в комнату... — Нет, — прервала его русская, — я поговорю с ним в его камере.       После этих слов у офицера глаза округлились, но они быстро пришли в норму. Он помахал ей рукой, в знак того что она может идти. Блондинка поднялась, развернулась так, что рукав её шинели, что надет был только на плечи, ударил по лицу Михайлова, но тот ничего не сказал, лишь ещё шире улыбнулся. Как только девушка ушла, мужчина встал и вышел из кабинета, направляясь к генерал-майору.       В помещении генерала уже сидел Сорока, на его заплывшем лице виднелся большой фингал. Генерал дирижировал карандашом в воздухе, улыбаясь как гиена. Михайлов просочился в комнату, встав позади туши. Сорока вздрогнул, когда две изящные руки в перчатках опустились ему на плечи. Генерал Федор Наумов убрал карандаш и хмыкнул. — Ну, дорогой наш, рассказывай, — засмеялся Федор. — Когда ты перешёл из фазы спящего агента в функционирующего? — Идите к чёрту, чёртовы коммуняки, скоро немецкая армия возьмёт Москву и мы белые будет...       Не успев договорить, его плечи сжали, от чего Сорокин охнул, застонав от боли. Михайлов же продолжал умиротворённо улыбаться. — Неправильно, мой дорогой, — произнес Дмитрий. — Говори по делу, иначе ты будешь расстрелян.       Немного подумав и поняв, что жизнь важнее, агент опустил плешивую голову, начал говорить: — Я стал отправлять информацию в конце 1943 года, когда со мной непосредственно связалось руководство Гестапо. Мне сказали, что если я не буду выполнять приказы, моих родных отправят в Дахау. Так я и стал отправлять информацию. Использовал зашифрованные радиопередачи на основе Энигмы-2, помогал мне старший сержант Иванов, который был моим напарником, но во время последнего допроса он был убит немецким офицером Гилбертом Байльшмидом. — Какую информацию вы посылали? — Информацию о расположении частей, и дислокаций генерал-лейтенанта Светланы Брагинской, второе задание лично от Гилберта. — Так значит вот почему ты решил его пытать, отомстить решил, старый боров? — удивлённо рассмеялся генерал. — Да... — Ну, дальше, товарищ генерал, Вы сами. У меня ещё есть дело к нашей героине, — отпустив следователя произнёс полковник. — Хорошо. Светлана шла по коридору прямиком к Генриху, её сейчас не заботило нечто, странное желание увидеть его живого, заставляло идти. Она всё больше убеждалась, что не может убить его. И вот через минут 15 ходьбы, по однообразным коридорам и спуску в подвал, она встала перед дверью, из-за неё послышалось приглушённое пение. — Keine Ahnung was passiert ist Wo kommst Du denn plötzlich her Eine wie Du, die sagt: "ich liebe dich" gibt's doch eigentlich nicht mehr Ich hätte nie von dir zu träumen gewagt und jetzt bist Du plötzlich wahr Dieser Tag verlangt nur das eine von Dir Sag einfach ja für diese Reise mit mir Mich traf der Blitz, als ich Dich lächeln sah Beim nächsten Herzschlag war uns beiden klar Du machst den ersten Schritt, ich trage Dich dann wo du auch hinwillst, wenn du das Glück ertragen kannst Dann fängt ein neues Leben an Es hat noch nie so gut getan Dieser Tag verlangt nur das eine von Dir Sag einfach ja für diese Reise mit mir Sag einfach ja für: "ich gehe nicht ohne Dich" Ja für ein Leben mit mir Sag einfach ja, dann leg ich mich neben Dich und halte dich fest in meinem Arm Dieser Tag verlangt nur das eine von Dir Sag einfach ja für diese Reise mit mir       Голос стих, и Светлана вошла в камеру. Генрих поднял на неё уставший взгляд. Брагинская пришла в ужас. Перед ней сидел истощённый, разбитый и полностью изменившийся прусак. Его волосы были спутаны и слиплись от засохшей крови. Чёрные мешки под глазами и изорванный мундир, на котором не осталось наград. Генрих лично сорвал их всех ночью, включая свои погоны и петлицы. Девушка подошла к нему, встав напротив него, осмотрев лучше, она увидела пулевые ранения, а также сломанный нос. В её глазах появились крупицы слёз. Всё это время она пыталась быть холодной и отрешённой, но всё же всё это пало перед ним. — Зачем? Генрих? Зачем вы напали? Мы же могли жить в мире, для чего всё это кровопролитие? Вы так хотите нас уничтожить? — Из её глаз побежали струйки слез.       Прусак еле-еле поднялся с койки, и встав почти вплотную к Светлане, стёр своей изнеможенной рукой слёзы с её лица, потом провёл по контурам и заглянул в её глаза. — Прости меня, Светлана, я действительно монстр, я прошу у тебя прощения, я каюсь перед тобой и твоим народом, понимаю, что не заслуживаю жизни, прости, — зашептал Генрих встав на колени перед русской, опустив руки. Как бы ему не хотелось прижаться к ней и найти прощения в её объятиях, он чувствовал, что не заслуживает. Он слишком долго был монстром, но она, она убила его, спасла от самого себя, не дав утонуть в пропасти безумия. — Я тоже хочу, чтобы эта бойня прекратилась, мы уже не знаем, зачем воюем. Я готов встать на твою сторону, Светлана, но не на сторону красных, — он ещё раз заглянул ей в глаза. — Я скажу... Чтобы отпустили, тебя отправят завтра обратно в Берлин, мы договорились об обмене военнопленными, — она говорила тихо, слова давались ей тяжело, слёзы и горечь душили её. — Как только я попаду обратно в Берлин, я приложу все усилия, чтобы прекратить эту войну, обещаю тебе, Светлана...       Билякова погладила его по голове, после помогла подняться, а затем поцеловала его в губы. Хоть поцелуй и не был долгим, но для них он длился будто бы вечно. — Бравоо! — из проёма послышались хлопки, — я аж расплакался, видите, плачу, — в камеру вошел Михайлов, на его лице всё та же улыбка. — Генерал-лейтенант Светлана, Вы арестованы за государственную измену...       Светлана развернулась к полковнику, но её остановил Генрих. Он закрыл её своим телом, дабы защитить её. — Какая драма, посмотрите на него. Ты сам еле на ногах стоишь, к тому же Светлана стала предателем по твоей вине. Иметь любовные отношения с вражеским офицером? Это просто брависсимо! Ромео и Джульетта нашего времени! — восхищённо говорил Михайлов, пока в комнату не вошли бойцы НКВД. Билякову схватили и увели в неизвестном для прусака направлении. — Ну что, дорогой наш? Ты будешь говорить? Если ты расскажешь всё что мне нужно, то возможно, я прикажу отпустить Светлану, — спокойно говорил полковник подойдя вплотную к заключенному. — Только попробуй её пальцем тронуть, урод! И я тебе гарантирую, что ад для тебя покажется сказкой! — зарычал Генрих. — Посмотрите на него, потрёпанный волк решил скалиться, когда на него направляют ружьё! — заулыбался Михайлов. — Ну, так ты всё расскажешь, друг мой? Взамен твою любимую выпустят, слово офицера. — серьёзно произнёс мужчина. — Хорошо, я согласен, — согласился Генрих. — Вот и отлично, пройдём в мой кабинет, а потом мы повезём тебя на обмен, так что не переживай, ты скоро выберешься отсюда.