the winner takes it all

Осень только наступила, но уже вступила в свои права с капризной жестокостью северного ветра. Он гуляет по пустынным утрам спальных районов, срывая с деревьев последние клочья позолоты и гоняя их по асфальту, сырому от ночного тумана. В такую погоду город кажется чужим и недружелюбным, а каждый поворот на пути в школу — испытанием. Марк идет, засунув руки глубоко в карманы старой ветровки, потертой на локтях до состояния пергамента. Ткань не держит тепло и не держит ветер; каждый порыв пронизывает его насквозь, заставляя вжимать голову в плечи и идти быстрее. Под ногами хрустят первые опавшие, влажные и скользкие листья, а рюкзак за спиной оттягивает плечо успокаивающей тяжестью — в нем лежит его единственный и безоговорочный пропуск в другой мир: учебники, исписанные аккуратным почерком тетради, дешевый, вечно тупящий карандаш. Марк взволнован, это странное, едкое чувство щекочет под ложечкой. Не радостное предвкушение, нет. Скорее настороженная готовность к бою, который начинается не с первого урока, а с момента, когда он толкнет тяжелую дверь школьного портала. Небо, с утра затянутое грязноватой пеленой, внезапно темнеет, становится свинцовым и низким. Первая тяжелая капля разбивается о капюшон ветровки с тихим, но отчетливым щелчком. Вторая попадает прямо в шею, ледяным уколом. Марк вздрагивает, поднимая голову, и в этот миг небо разверзается. Дождь обрушивается стеной, с гулом, заглушающим все остальные звуки мира. Он беспощадно хлещет, превращая улицу в мокрое месиво, а видимость становится ограниченной всего до нескольких шагов. Зонтика нет, спрятаться негде. В этот момент в голове проносится одна мысль: промокнуть насквозь — это еще полбеды. Но прийти в школу, в этот муравейник выглаженных блейзеров и белых рубашек, в таком виде — неминуемый провал, повод для нового витка шепота и усмешек. Это непозволительно. Марк бежит. Ноги шлепают по лужам, брызги летят из-под стоптанных подошв, мгновенно заливая и без того поношенные джинсы ледяной влагой. Ветер бьет в лицо смесью дождя и осеннего холода, слепит глаза, забирается под одежду. Марк бежит, согнувшись, прикрывая рюкзак согнутой рукой, как самое ценное. В ушах звенит шум крови и рокот ливня. Сердце отчаянно и громко колотился где-то в горле. Город вокруг расплывается в серо-водянистых разводах, фонари превращаются в туманные желтые пятна. Он бежит, будто не к школе, а от чего-то огромного и давящего, что настигает его с неба. Каждый вдох обжигает легкие, каждый шаг дается с усилием, но остановиться — значит сдаться. Значит признать, что эта погода, эта школа, весь этот мир — сильнее него. Монументальное здание из темного кирпича с высокими стрельчатыми окнами проступает сквозь водяную пелену, словно крепость, к воротам которой он пробивается. Стеклянные двери маячат впереди как спасительный портал в сухость и тепло. Последний рывок. Марк влетает под узкий навес над входом, спотыкаясь, едва не падая на мокрый кафель. Останавливается. Дышит. Дыхание срывается с губ клубами пара. Он весь — одна сплошная мелкая и неконтролируемая дрожь. Вода стекает с него ручьями: с концов волос, с кончика носа, с ветровки, образуя вокруг на кафеле темную, быстро растущую лужу. Он чувствует, как мокрая ткань налипшей на тело одежды холодит кожу. Его рюкзак безнадежно отсырел. Он стоит под стеклянным козырьком, за которым буйствует ливень, и медленно, с ужасом, осознает масштаб катастрофы. Он явится на первый урок в образе тонущей крысы. И двери этой крепости сейчас распахнутся, впустят его в свое теплое, сухое, пахнущее дорогим паркетом и успехом нутро, и все увидят. Все сразу поймут. Этот день, который начинался всего лишь с волнения, теперь неотвратимо катится к унижению. Шум ливня снаружи приглушается, сменяясь ровным, тихим гулом жизни изнутри. Воздух здесь пахнет не сыростью и асфальтом, а древесиной полированного паркета, слабыми нотами дорогого освежителя и едва уловимым, но всегда присутствующим ароматом благополучия — смесью новой кожи рюкзаков, качественной ткани и чего-то неуловимого, что можно назвать уверенностью в завтрашнем дне. Марк замирает на пороге, оставляя за собой мокрый след, который кажется ему кричащим, позорным знаком на безупречной поверхности. Он как черное пятно на белом листе. Нет, хуже — грубая и неряшливая клякса, поставленная детской рукой на безупречной гравюре. Вокруг движется яркая, четкая картина: девушки в идеально сидящих плиссированных юбках и белых блузках, мальчики в темно-синих блейзерах с едва заметными, но гордыми эмблемами на карманах. Их смех звонкий и непринужденный, а разговоры — о вещах, которые для Марка существуют только на экранах телефонов в витринах магазинов: новые модели, курорты, закрытые премьеры. Их взгляды скользят по нему, цепляются за мокрые, потертые джинсы, за разбухший от воды старый рюкзак, за волосы, слипшиеся на лбу. В этих взглядах читается их мгновенная оценка, холодная констатация факта «чужой», и следом — легкое, почти инстинктивное отторжение. Кто-то в стороне приглушенно хихикает, прикрыв рот ладонью. Двое парней у шкафчиков перестают крутить кодовые замки и смотрят с явным презрением, с каким-то животным интересом, словно увидели диковинного жука. Шёпот бежит по холлу, как змея, вползая Марку за воротник, под мокрую ткань, леденит кожу сильнее, чем осенний ливень. «Смотри-ка…», «Это кто?», «Неужели новый? Откуда такого…», «Пацан с помойки, честное слово». Слова доносятся обрывками, но их смысл кристально ясен. Марк опускает глаза и делает шаг вперед. Еще один. Он плывет по коридору, как потревоженная медуза, стараясь сжаться, стать меньше, невидимей. Руки сами собой тянутся поправить ремень рюкзака, но он останавливает себя — это выдаст нервозность. Надо просто идти. Просто не смотреть. Дышать ровно, хотя воздух кажется густым, как сироп, и им невозможно надышаться. Марк не позволит им увидеть, как это его ранит. Полное, ледяное безразличие является его тонкой, хрупкой, но единственной бронёй. Сейчас ему нужно отвлечься от этих взглядов, пронзающих спину. Нужна конкретная, простая цель. Сменить мокрую рубашку? Нет, запасной нет. Просто привести себя в порядок, вытереться. Убедить себя, что контроль еще возможен. И первое, что приходит в голову — найти уборную. В туалете можно переждать, можно прийти в себя, можно хоть на минутку спрятаться от этих оценивающих глаз. Марк бросает взгляд по сторонам, пытаясь сориентироваться в этом престижном хаосе. Все здесь выглядит одинаково важным и недоступным: тяжелые двери с табличками на латыни, стенды с кубками за достижения, о которых он не знает, широкие лестницы, ведущие куда-то вверх, в зону еще большей недосягаемости. Уборная. Где-то же она должна быть. Обычный указатель, простой человеческий символ. Он начинает двигаться вдоль стены, стараясь идти не слишком быстро, но и не задерживаясь, его мокрые кроссовки оставляют на паркете темные, призрачные отпечатки, которые медленно испаряются следом за ним, будто стирая память о его проходе, но не стирая впечатления. Уборная наконец нашлась, скрытая в боковом переходе за массивной дверью из темного дерева. Марк втолкнул ее плечом, почти ввалился внутрь и на секунду прислонился к холодной поверхности, закрывая глаза. Тишина. Только приглушенный гул вентиляции и капли, падающие с его одежды на кафель с назойливым, обвиняющим звуком. Он открыл глаза и увидел себя. Огромное зеркало во всю стену, обрамленное сталью, отражало чужого. На фоне безупречных светлых стен и глянцевых поверхностей его фигура казалась вырванной из другой реальности — потемневшая от воды ветровка обвисла бесформенным мешком, джинны потемнели и прилипли к ногам, волосы, обычно просто небрежные, теперь представляли собой жалкие сосульки на лбу и висках. Лицо бледное, с синевой под глазами от недосыпа и стресса, на щеке — едва заметная царапина от ветки, задевшей его во время бега. Марк смотрел на свое отражение и чувствовал, как внутри все сжимается в тугой, болезненный комок стыда. Таким он и был в их глазах. Таким он сейчас видел себя сам — жалким, никчемным пятном. Сжав зубы, он шагнул к раковине, отвернул кран, зачерпнул ладонями ледяную воду и с силой провел по лицу, пытаясь смыть не только дождь, но и этот взгляд, таящий в себе стыд. Потом начал приглаживать мокрые и непослушные волосы, пытаясь расчёской придать им хоть какую-то форму. Тщетно. Они тут же снова падали на лоб влажными прядями. Жажда подступила внезапно, царапающая горло. После той дикой пробежки тело требовало влаги. Не думая, почти на автомате, Марк наклонился к струе, сложив губы трубочкой, и начал жадно хлебать воду прямо из-под крана. Это некрасиво, первобытно, но в этот момент ему было все равно. Именно в этот миг, когда мир сузился до струи воды и собственного горла, дверь позади него беззвучно открылась и так же беззвучно закрылась. Марк не услышал, не увидел отражения в зеркале, потому что стоял, склонившись над раковиной. Голос прозвучал прямо за его спиной, спокойный, без насмешки, но и без особой теплоты: — Тоже зонтик не взял, да? Марк вздрогнул так сильно, что ударился подбородком о кран. Боль резкой иглой пронзила челюсть. Он резко выпрямился, обернулся, и рука сама потянулась вытереть мокрый подбородок. Перед ним стоит парень. Высокий, почти на голову выше Марка. Идеально сухой. На нем черная кожаная куртка, мягко облегающая плечи, под ней — рубашка того же угольного оттенка, без единой складки. Классические брюки с четкой стрелкой и туфли, в которых, казалось, никогда не ступали по мокрому асфальту, их черная кожа отсвечивала от галогеновых ламп холодным, дорогим блеском. Он выглядит так, словно только что сошел со страницы глянцевого каталога, и его присутствие в этой уборной кажется нелепой ошибкой, нарушением порядка вещей. Марк замер, как кролик перед удавом. Мозг лихорадочно прокрутил фразу. «Тоже». Что значит «тоже»? Этот парень сухой. Совершенно. На нем нет ни капли. Он не бежал под дождем. Это была не констатация факта. Это было… что? Начало разговора? Завязка для шутки? Внутри все похолодело. Вот оно. Сейчас начнется. Сначала эта видимость нейтралитета, а потом — колкая шутка про водопой из крана, про внешний вид, про то, что он тут делает. Потом этот парень выйдет и расскажет всем остальным в холле. История о «новом, который в туалете воду лакал». Марк уже видит, как уголки губ незнакомца дрогнут в усмешке, уже слышит грохот общего смеха в своей голове. Он стиснул челюсти и приготовился к удару. Его взгляд, на мгновение встретившийся со взглядом парня, тут же опустился на блестящие носки его туфель, оставлявших на идеально чистом полу свои собственные, едва заметные отпечатки. Осуждение сейчас прозвучит. Оно должно прозвучать. И Марк ждёт его, затаив дыхание, каждый мускул его тела напрягся, готовый либо к бегству, либо к немому, бесполезному отпору. Оставив вопрос парня висеть в воздухе, Марк резко опустился на корточки, делая вид, что занят своим мокрым подолом. Пальцы скользили по грубой, насквозь промокшей ткани, но в голове стояло другое — четкий, как вспышка, снимок этого лица. Большие карие глаза, непостижимо темные и спокойные. Длинные, неестественно густые ресницы, отбрасывавшие легкую тень. И россыпь крошечных родинок, как будто кто-то угольком аккуратно нанес веснушки на скулу и у переносицы — деталь, которая делала это идеальное, почти холодное лицо вдруг живым, человечным. Марк уловил всё это за те две секунды панического изучения угрозы. И теперь эта картинка плывёт перед глазами, смешиваясь с резким запахом хлорки и собственного мокрого тела. — Ты не особо разговорчив, да? Вопрос, упавший сверху, снова заставил его вздрогнуть, но на сей раз внутренне. Марк замер, сжимая пальцами мокрую ткань. Да, кто-то заговорил первым. Не с насмешкой, не с оскорблением. Просто заговорил. В его прошлой, да и в нынешней жизни это было редким, почти невероятным событием. Казалось бы, шанс. Маленькая щель в ледяной стене. Но именно эта неестественная нормальность и была подозрительна. Внутри всё сжималось в узле из страха и горького опыта. Не бывает добрых людей. Бывают те, кто выжидает. Бывают те, кому скучно. Охотники, которые сначала убаюкивают жертву мягким голосом, а потом… Марк знает, что бывает потом. В его мире второй шанс никогда не давали. Ошибка доверия каралась мгновенно и жестоко. Схватив свой отсыревший, безмерно тяжелый рюкзак с пола, он резко поднялся, намеренно не глядя в сторону незнакомца, и рванулся к выходу широким шагом, желая лишь одного — раствориться, испариться, чтобы этот миг странной, давящей коммуникации стерся, как его мокрые следы на паркете. И тогда на его плечо легла рука. Прикосновение неожиданно теплое, обжигающее на фоне его собственного ледяного озноба. Оно легкое, без силы, но для Марка это сработало как удар тока. Он резко обернулся, отшатнувшись к стене, взгляд дикий, полный готовности к удару, к пинку, к чему угодно. Всё его тело напряглось, как пружина, мозг выдаёт единственную команду: бей или беги. Но парень не удерживает его. Рука повисла в воздухе между ними открытой, безобидной ладонью. И в том месте, где секунду назад была чужая теплота, теперь растекался леденящий холод, будто тело само отвергало этот жест. — В коридорах есть кранчики с водой. Это, — парень слегка кивнул в сторону хромированного умывальника, с которого еще капала вода, — не для питья. Голос все так же ровный. Без осуждения, без насмешки, даже без оттенка назидательности. Просто информация. Он стоит расслабленно, одна рука в кармане кожанки, дыхание ровное и спокойное. Его взгляд ленивый, даже уставший, будто весь этот мир со своей спешкой и нервами был ему глубоко безразличен. И в этом безразличии есть какая-то дьявольская притягательность. На секунду Марку дико захотелось ухватиться за эту легкость, вдохнуть этого спокойствия, позволить себе поверить, что здесь, в этой уборной, его не тронут. Но иллюзия длится мгновение. Жестокий внутренний голос, выкованный годами тычков и предательств, зазвучит громче. Мир жесток. Второго шанса не будет никогда. Доверие — это слабость. А слабость здесь наказывают. Этот парень в идеальной кожанке и со спокойным голосом был частью этого мира, частью системы, которая уже вынесла ему приговор в холле. Марк молчит. Его губы плотно сжаты, в глазах бушует буря — страх, недоверие, остаточная паника и глухая, беспомощная злость на себя за эту панику. Он снова отпрянул на шаг, его спина уперлась в холодную кафельную стену. Марк не сказал ни слова. Он просто смотрит, ожидая следующего движения, следующей фразы, которая обнажит истинную суть этого разговора. Он готов к худшему. Всегда был готов. Марк свёт брови, создав на переносице резкую, недовольную складку. Этот жест был его детским, инстинктивным щитом, попыткой казаться тверже, неприступнее, чем он был на самом деле, чтобы дать понять: он не намерен подчиняться. Не намерен слушаться чьих-то спокойных, снисходительных советов. Если захочет пить воду из-под крана — будет пить воду из-под крана. А то, где в этих бесконечных, пахнущих деньгами коридорах прячутся «кранчики», он разберется сам. Ему предстоит еще целый год каждый день ходить по этим сияющим, враждебным коридорам. Год, за который нужно не просто выжить, а заново научиться играть в эту игру под названием «жизнь», где правила пишет не он, и нужно делать вид, что он их принимает. Без единого слова, бросив последний колючий взгляд на того, кто осмелился его остановить, Марк резко развернулся и вылетел из уборной. Дверь захлопнулась за ним с глухим, решительным стуком, отсекая тот островок странного напряжения. Внезапно наступившая тишина стала густой и осязаемой. Парень, оставшийся один, не двинулся с места. Его заинтересованный, слегка прищуренный взгляд еще несколько секунд был прикован к темной деревянной поверхности, за которой только что исчезла эта мокрая, взъерошенная тень. Потом уголок его рта дрогнул, и он тихо, про себя, усмехнулся. Не со зла. Скорее, с тем видом легкого, недоуменного любопытства, с каким наблюдатель в террариуме может смотреть на внезапно взбунтовавшуюся, но совершенно безобидную рептилию. Его взгляд медленно скользнул по оставленным на кафеле мокрым следам, по раковине, с которой все еще капала вода. И остановился на краю холодной, глянцевой поверхности. Там, забытая, брошенная в спешке, лежит простая черная пластмассовая расческа. Недорогая, с несколькими отломившимися зубьями. Он подошел ближе, разглядывая ее, не касаясь. Капли воды сбегают с ее поверхности, образуя на белом фаянсе маленькое темное озерцо. Его лицо ничего не выражает. Ни презрения, ни насмешки. Лишь тихое, сосредоточенное размышление. Затем он медленно, небрежно вытер руки о полотенце из диспенсера, сбросил со лба непослушную прядь темных волн, которую раньше не поправлял, и, наконец, протянул руку. Его длинные и аккуратные пальцы обхватили мокрый пластик. Он поднял расческу, ощущая ее незначительный вес. Подержал так в воздухе, глядя, как свет играет на каплях. Потом, не глядя, сунул ее в глубокий внутренний карман своей кожанки, где она легла рядом с телефоном и ключами от машины, которую он водил с этого лета. Брюнет еще раз бросил взгляд на свое отражение в зеркале, поправил воротник рубашки, и его лицо снова стало гладким, невозмутимым, маской идеального ученика этой идеальной школы. Он вышел из уборной тем же беззвучным, уверенным шагом, оставив за собой лишь испаряющиеся следы на полу и тишину, в которой уже не было ничего, кроме запаха хлорки и странного чувства начатой, но неоконченной партии.

***

— Представься. Голос учителя звучит ровно, но в этой неестественной, вымученной тишине он гремит, как выстрел. Марк чувствует, как десятки пар глаз впиваются в него одновременно, как иголки. Густая, тяжелая, тишина в классе давит на виски, заставляя кровь стучать в ушах оглушительным барабанным боем. Голова слегка кружится, пол под ногами кажется ненадежным, как палуба во время шторма. Столько людей в одном помещении, и все они смотрят. Смотрят и оценивают. Но взять себя в руки приходится. Этот миг — лишь мимолетная точка, он пролетит, словно по щелчку пальцев. Нужно только пережить его. Столкнуться со страхом лицом к лицу и не отвести взгляда. — Меня зовут Марк. Марк Ли. Приятно познакомиться. Голос звучит чуть глуше, чем он хотел бы, но держится на плаву. Он делает неглубокий, формальный поклон. И в момент, когда Марк наклоняется, его уши, обостренные до предела, улавливают тихий шёпот, похожий на шипение змеи. Едва слышную, приглушенную усмешку. Негромкий звук, но он режет слух острее крика. Марк выпрямляется и поднимает взгляд, тут же встречаясь глазами с двумя парнями, сидящими за предпоследними партами. Они смотрят на него с любопытством, их взгляды холодные, сканирующие, осуждающие, медленно скользят с его мокрых волос на потрепанную ветровку, промокшие джинсы, старые кроссовки. Их плечи мелко вздрагивают в попытке сдержать смех. Они уже обменялись каким-то едва заметным взглядом, уже поставили свою оценку. Это провал. Мысли проносятся ледяным осколком, пронзая насквозь все попытки сохранить спокойствие. Крошечная надежда, глупая искорка, что может быть здесь все иначе, гаснет, захлестнутая волной горькой ясности. Здесь ни с кем не поладить. Эта школа — отполированный до блеска механизм, каждый винтик в котором сверкает благополучием. Ее углы отточены, паркет сияет, воздух пахнет успехом и деньгами. А Марк здесь — черное, нестираемое пятно на безупречной белой бумаге. Слишком заметный. Грязный. Чужой. — Присаживайся, Марк, — голос учителя, мистера Пака, возвращает его в реальность. Мужчина поправляет очки на переносице, и на его лице появляется что-то вроде улыбки. Слабенькой, профессиональной. Он кивает в сторону единственной свободной парты. — Не переживай, — добавляет он уже тише, почти шепотом, но эти слова звучат не как утешение, а как констатация неловкости, которую всем предстоит пережить. Марк видит, как взгляд учителя на долю секунды скользит по его мокрой одежде, и в его глазах нет восторга. Есть терпеливая сдержанность. Кажется, мистер Пак решил воздержаться от комментариев. Что поделать, против погоды не попрешь. Забыть зонт — дело случая. В этом Марк, конечно, не виноват. Просто так вышло. Марк благодарственно кивает, чувствуя, как каменеют мышцы шеи. Он неспешно направляется к указанному месту, к свободной парте в самом конце класса, у окна. Парень аккуратно пробирается между рядами, стараясь не задеть чьи-то рюкзаки, не встретиться взглядом. И это ощущение — спина, ощущающая на себе тяжесть множества взглядов, дорога к последней парте — что-то до боли знакомое. В прошлой школе его место было точно таким же. В самом конце. Потому что в конец сажают изгоев. Тех, кого не хотят видеть, тех, с кем не хотят иметь дела. Но, как бы там ни было, это место нравится ему больше, чем какое-либо другое. Здесь, у окна, замыкая строй парт, он не будет находиться в центре внимания. Никто не будет прожигать его спину взглядом, потому что сзади никого нет, только стена и большое окно, в котором кляксами расплывается хмурое осеннее небо. Здесь он может стать тенью, тихим наблюдателем. Почти идеально. Беззвучно приземлившись на стул, Марк кладет тяжелый рюкзак себе на колени, как щит. Из его глубины он достает тетрадь, углы которой размокли и завернулись, и простой пенал с потрескавшимся пластиком. Учитель пишет на белой доске, и скрип маркера — единственный громкий звук в классе. Первый урок обещает быть ознакомительным, вводным, можно обойтись и без учебников. Взгляд Марка неосознанно скользит дальше: от цифр на доске — правее, по затылкам и профилям своих новых одноклассников. Все они кажутся отлитыми из одной формы: аккуратные стрижки, белые воротнички, сосредоточенные или скучающие лица. Но что-то выбивается из этого безупречного ряда. А точнее, кто-то. Тот, кто сидит на третьем ряду, развернут к нему не спиной и не полубоком, а полностью, всем корпусом. Он просто сидит и смотрит. Марк узнает его мгновенно. Прямой нос, россыпь родинок, тот самый спокойный, тяжелый взгляд. Парень из уборной. — Доска спереди, Донхёк, — раздается голос учителя, ровный и не терпящий возражений. Мистер Пак даже не оборачивается, продолжая водить маркером по белой поверхности. — Развернись. Донхёк медленно, с преувеличенной неохотой, закатывает глаза. Он поворачивается обратно к доске, и Марку остается смотреть только на его каштановую макушку, на аккуратно уложенные, чуть вьющиеся на концах волосы. Пальцы Марка сами сжимают ручку так крепко, что костяшки белеют. Они в одном классе. Это открытие ударяет с двойной силой. С одной стороны, в этом хаосе чужих лиц появилась хоть какая-то точка отсчета, знакомый ориентир, пусть и сомнительный. Но с другой — теперь этот Донхёк здесь. Он видит все. Он может стать источником самой страшной угрозы — сплетни. Он может рассказать всем, как встретил Марка в уборной: мокрого, испуганного, судорожно поправляющего штаны и лакающего воду из-под крана, как бездомный кот. Он может выставить его полным идиотом перед всем классом в первый же день. Эта мысль леденит кровь. Почему-то сейчас, глядя на эту расслабленную спину, Марк уверен: Донхёк именно тот, кто может разрушить чужую репутацию одним небрежным словом, брошенным в нужном кругу. И, наверное, не только он. Все здесь на это способны. Марк снова окидывает взглядом класс. Они все — статные, ухоженные, с той внутренней уверенностью, которую дают не проблемы, а их отсутствие. Логично, что в такой школе, куда путь лежит через толстый кошелек родителей, учатся именно такие. И Марк, честно говоря, не был готов к такому откровенному ощущению своей чужеродности. У него не сыплются деньги из карманов, от него пахнет дешевым мылом и мокрой тканью, а не древесными нотами парфюма, у него нет той развязной харизмы, которая притягивает взгляды, или яркой индивидуальности, которую тут же считывают как «крутую». Он запросто может слиться со стеной, стать фоном. Но проблема в том, что даже на фоне стены он продолжает оставаться самим собой — бедным. И этим все сказано. Но думать об этом сейчас — все равно что ковырять свежую рану. Марк с силой отгоняет от себя мысли и заставляет себя сосредоточиться. Он цепляется за слова учителя, как за спасательный круг, старательно выводя в тетради аккуратные строчки, хотя пальцы все еще слегка дрожат. За окном продолжает бушевать дождь, изредка озаряемый резкими, немыми вспышками молний. Пятьдесят минут урока, к его собственному удивлению, пролетают почти незаметно, поглощенные этим внутренним напряжением и попыткой удержать внимание. К концу занятия тяжесть в конечностях и моросящий за окном дождь начинают клонить в сон, и первый резкий удар школьного звонка заставляет Марка вздрогнуть и немного взбодриться. За время урока его одежда и волосы окончательно высохли, оставив после себя лишь легкую жесткость ткани и едва уловимую соль на коже от высохшего пота после утренней пробежки. Марк машинально проводит рукой по волосам, пытаясь пригладить непослушные пряди, и начинает быстро собирать вещи в рюкзак. Как только дверь за учителем закрывается, стены класса будто раздвигаются, выпуская наружу сдавленный гул. Воздух мгновенно наполняется хаотичным говором, смехом, скрипом стульев, звоном телефонов. Марк, только-только застегнувший рюкзак, понимает, что опоздал. Волна учеников уже поднимается со своих мест, и он оказывается в самом центре этого потока, не успев сделать и шага к спасительному выходу. Его путь преграждает высокая, стройная фигура. Девушка. Она стоит, слегка склонив голову набок, и перекрывает собой узкий проход между партами. Сладкий, густой запах дорогого парфюма обволакивает Марка, заставляя его невольно сделать глубокий, почти захлебывающийся вдох. Он впивается пальцами в грубую лямку рюкзака, его взгляд мечется, пытаясь понять, что ей нужно. Их глаза встречаются на долю секунды — у нее большие, подведенные карие глаза, — и он тут же, стыдливо, отводит свой взгляд в сторону, к ее безупречно белым кедам. — Не стесняйся, Марк, — ее звонкий, медовый голос разливается по воздуху. Она протягивает ему руку с изящно отточенными ногтями нежного персикового цвета. На ее лице играет лучезарная, открытая улыбка. — Здесь все свои, правда ведь, ребята? Несколько человек, проходящих мимо или копошащихся у своих парт, оборачиваются на ее слова. Кто-то усмехается, едва заметно покачивая головой, будто наблюдая за предсказуемым спектаклем. Кто-то, напротив, одобрительно кивает, подыгрывая. Марк молчит. Внутри все сжимается в тугой, тревожный узел. Разве бывает так просто? Чтобы кто-то, такой яркий и явно популярный, сам подошел к нему, к мокрому пятну, и захотел познакомиться? Его инстинкты кричат о ловушке. Но ее улыбка… такая теплая и дружелюбная. Она излучает ту самую доброту, которой ему так не хватало. Может, он параноик? Может, здесь все-таки не все монстры? Может, эта школа — другой мир, и в нем есть место для простой человеческой вежливости? — Да, привет. Приятно познакомиться. Слова срываются с его губ прежде, чем страх успевает их остановить. Он поверил. Поверил этому свету в ее глазах. Его собственная, чуть влажная от волнения ладонь встречается с ее сухой, мягкой кожей в коротком, нерешительном рукопожатии. Их ладони разъединяются. И в тот же миг ее лицо меняется. Она замирает, а потом медленно, как по скользкому склону, сползает вниз, превращаясь в легкую, брезгливую гримасу. Девушка делает маленький, но очень красноречивый шаг назад, отдаляясь. — Марк… Ты вообще моешься? Точный, беспощадный удар под дых. Его сердце останавливается, а потом срывается в бешеную, хаотичную гонку, колотясь так сильно, что ему кажется, будто ребра вот-вот не выдержат. Только не это. Не снова. Та же самая мелодия, те же самые слова, только в другой, более красивой аранжировке. — Как ты вообще попал сюда?.. — в разговор вплетается новый голос, насмешливый, бархатный. Это тот самый парень с предпоследней парты, чьи плечи тряслись от смеха. Теперь он подошел ближе, и на его лице играет не просто усмешка, а нечто большее — холодное, жадное любопытство хищника, который нашел идеальную игрушку для травли. — Я… Я моюсь, — выдыхает Марк, и его собственный голос предательски дрожит, выдавая всю внутреннюю дрожь. — Я просто… — Что с твоей одеждой? — перебивает его одноклассница. Она уже полностью развернулась к нему боком, готовая уйти, и лишь на мгновение оглядывается через плечо, презрительно выгибая тонкую бровь. — Мерзко. И она права. Это мерзко. Марк сам это чувствует. Засохший пот на коже, жесткая ткань, общий вид затравленного, немытого животного. Она лишь озвучила то, что видят все. Они уходят, растворяясь в потоке одноклассников, оставляя его стоять возле парты, словно пригвожденного к полу позорным столбом. Гул вокруг затихает, класс пустеет. Последние парочки, хихикая, выскальзывают в коридор. Дверь захлопывается. Марк стоит один посреди пустого, ярко освещенного кабинета. В желудке скребут кошки, и его тошнит. То ли от унижения, то ли от яростной, беспомощной ненависти к самому себе. За эту глупость. За эту наивную, идиотскую надежду. Но больше всего его разъедает осознание собственного бессилия. Он не может пойти против. Потому что они правы. Истина — штука неумолимая. Он чужой. Он ошибка системы, червяк, затесавшийся в ящик с экзотическими фруктами. Он не должен быть здесь, в этом здании, где у детей в рюкзаках лежат последние айфоны, а у учителей — иномарки на парковке. Это место не для него. И самое ужасное, что неважно, насколько престижны стены — люди за ними остаются одинаково гнилыми. Дрожащей рукой Марк натягивает вторую лямку рюкзака на плечо, его движения медленные, будто сквозь густой туман, он делает шаг к выходу. И тут же вздрагивает, замечая движение сбоку, в самом углу класса. Он был уверен, что здесь никого нет. Донхёк. Парень плавно огибает последние парты, выходя из тени. Его движения неторопливы и расслаблены. Он останавливается рядом с Марком, не слишком близко, но и не давая ему просто уйти. И снова это лицо. Но сейчас в нем что-то другое. Легко приподнятые уголки губ не растягиваются в широкую, фальшивую улыбку. Это едва уловимая полуулыбка. Его карие глаза смотрят прямо, без насмешки, но и без той слащавой фальши, что была у девушки. Длинные ресницы мягко опускаются и поднимаются. Вся его поза, его взгляд — они не кажутся опасными. В них даже есть какая-то… усталая доброта? Или это просто очередная, более тонкая иллюзия? Но Марк уже травмирован. Рана от только что пережитого предательства свежа и кровоточит. Он смотрит на Донхёка, и в его глазах — не надежда, а лишь усталая, выжженная земля недоверия. Он больше не совершит эту ошибку. Не доверится. Никогда. — Хочешь посмотреть школу? Последнее слово Марк даже не расслышал. Потому что в этот момент он уже, толкая донхёково плечо, обходит его стороной и пулей выбегает из класса, сливаясь с не заканчивающейся волной школьников. Марк помнит, в каком кабинете следующий урок — он смотрел расписание на первом этаже. Ему не хочется задерживаться где-то, не хочется думать о косых взглядах в свою сторону. Ему больше ничего не хочется.

***

Прошло два урока. Тишина за спиной, погружение в формулы и даты стали временным, хрупким убежищем. Настало время ланча. Марку в каком-то смысле повезло — больше его никто не трогал, не подходил, не бросал явных оскорблений. Но легче от этого не стало. Потому что впереди еще целых четыре урока. Целая вечность, которую нужно выдержать. Наконец его одежда полностью высохла, перестав быть холодным, липким панцирем. Двигаться стало чуть комфортнее, тело не скрипело на каждом шагу. Марк спускается в столовую, и первый же взгляд на зал заставляет его внутренне сжаться. Гул голосов, звон посуды, смех. И море людей. Найти свободное место будет задачей не из легких. Но прежде чем начать об этом паниковать, нужно получить еду. Голод, до этого приглушенный адреналином, подкрадывается сейчас, настойчивый и острый. Он усиливается с каждой секундой, становясь физической болью, когда Марк подходит к раздаче и его взгляд скользит по аппетитным закускам за стеклом. На его лице на миг появляется что-то вроде едва заметной, детской надежды. Куриные наггетсы, салаты в прозрачных стаканчиках, сочные котлеты. Его желудок предательски урчит. Но в следующее мгновение эта тень улыбки испаряется, стирается, как надпись на мокром стекле. Его взгляд падает на аккуратно напечатанные цифры рядом с каждой позицией. Цены. Не те, к которым он привык в столовой у дома. Здесь они в полтора, а то и в два раза выше. Мысли путаются, соображать некогда, потому что очередь вдруг сдвигается, и он оказывается прямо перед высокой стойкой. За ней стоит женщина в белом халате и таком же белом колпаке, смотрящая на него с плохо скрываемым безразличием и легкой долей раздражения. Марк стоит как вкопанный, его язык будто прилипает к небу. — Извините… — он неловко почесывает затылок, чувствуя, как под взглядом кассирши и всей очереди за спиной горит вся кожа. — Это всё… платно? Женщина коротко, беззвучно усмехается и скрещивает руки на груди. Ее колпак съезжает набок. — Конечно, платно! Первый раз в столовой что ли? — резко и отрывисто ответила она. — Заказывай быстрее. Очередь тянется! Внутри у Марка сильно, до тупой боли под ребрами что-то сжимается. Об этом ему не говорили. Когда он сидел в кабинете директора, подписывая бумаги о зачислении, говорили о стипендии, об учебниках, о форме. О еде — ни слова. Значит, ее нет в списке бесплатного. Значит, он даже не может нормально поесть. Его рука судорожно ныряет в карман джинсов, начинает лихорадочно перебирать мелочь. Достает горсть монет. Терпение стоящих за ним трескается, как тонкий лед. Он чувствует это на своей спине — тяжелые вздохи, нетерпеливое переминание с ноги на ногу. Чувствует, как его уши начинают гореть. — Тогда, мне… просто рис. Маленькую порцию. Это единственное, на что у него хватает. Дешевый, пресный гарнир без всего. Он быстро, с дрожащими пальцами, отсчитывает нужную сумму в ладони, протягивает монеты. Они звякают в руке кассирши. Пока женщина, фыркнув, откладывает ему порцию белого риса в тарелку, его ухо улавливает обрывки диалога стоящих прямо за ним девушек. «Раз денег нет, зачем так долго выбирал?..», «От него несет за километр…» Его губы сжимаются в тонкую, белую линию. Марк делает маленький, беспомощный шаг в сторону, словно это может что-то изменить. Поднос с одинокой тарелкой риса появляется перед ним. Он хватается за него так, будто это спасательный круг, всеми десятью пальцами, и почти бежит прочь от раздачи. Свободных столов мало, но один Марк все же замечает — маленький, на одного человека, почти у самого входа. Ноги сами несут его через весь шумный, пахнущий едой зал. Он старается быть тенью, старается, чтобы его не заметили, но это невозможно. Он врезается плечом в кого-то, слышит недовольное бормотание, чувствует на себе уколы взглядов. Он достигает столика, ставит поднос, сверху кладет купленную за последние монеты маленькую бутылку воды. И только тогда опускается на стул. Марк прикрывает лицо ладонями, локти упираются в холодный пластик стола. Из его груди вырывается тяжелый, сдавленный вздох. Он не думал, что все будет настолько плохо. Не прошло и полудня, а ему уже насточертели эти взгляды. Эти шептания, которые не стараются быть тихими. Пальцы, указывающие на него, словно на экспонат в кунсткамере, — будто он не видит, будто он слепой и глухой. Но Марк видит. Он все видит с кристальной, мучительной ясностью. И он ненавидит эту свою обостренную чувствительность. Ли натерпелся этого в прошлой жизни, в прошлой школе, и он был уверен, что здесь, среди "хороших" детей из "хороших" семей, все будет иначе. Марк верил в этот миф, как в сказку. Но розовые очки разбились вдребезги еще утром, вонзившись осколками прямо в глаза. И перед ним предстала реальная, неприкрытая картина. Если у людей есть возможность осуждать — они будут осуждать. Если есть возможность потешить свое эго за счет того, кто слабее и беднее — они это сделают. Место, деньги, статус — ничего не меняется в самой сути. Гниль остается гнилью, даже если ее полить дорогими духами и упаковать в дизайнерскую одежду. Засорять голову плохими мыслями не хочется. Хоть это кажется невозможной задачей, Марк пытается отвлечься с помощью еды. Даже этот пресный, дешевый рис — почти деликатес. Дома такой еды нет. А если и бывает, то очень редко, по праздникам, которых он почти не помнит. Поэтому юноша ест медленно, старательно, вылавливая каждую крупинку. Он мог бы голодать и дальше, если бы денег не хватило. Но сегодня, видимо, просто повезло. Потому что завтра все будет иначе. Деньги в его жизни — величина непостоянная. Холодные монеты обычно просто бессмысленно звенят в кармане, становясь полезными лишь в редкие моменты, подобные этому. И это были последние. Теперь у него пусто. И неизвестно, когда появится что-то новое. Марк медленно жует, ковыряясь ложкой в почти пустой тарелке. И сквозь общий гул столовой, сквозь звон посуды и смех, его заостренный слух снова и снова ловит смешки, брошенные в его сторону. Его глаза, опущенные в тарелку, все равно чувствуют на себе тяжелые, оценивающие взгляды, полные откровенного отвращения. Ему действительно не стоило сюда переходить. Но если бы он этого не сделал, все могло быть еще хуже. В конце концов, он здесь из-за себя. Он выбрал себя, свое будущее. И если он хорошо окончит эту школу, поступит в университет… может быть, тогда все изменится. Может быть, белая полоса наконец-то начнется. Он почти поверил в эту картинку, почти увидел ее перед собой, как сквозь дымку. И в этот миг напротив него кто-то садится. Марк дергается, резко поднимая голову. Снова он. Донхёк. Он сидит прямо напротив, и его поднос похож пиршество, которое Марк видел разве что в рекламных роликах или в самых смелых мечтах. Салат с яркими овощами, сочная жареная курица с хрустящей корочкой, два стакана апельсинового сока, закуски, хлеб с какой-то начинкой и глубокая тарелка ароматного супа, от которого идет пар. У Марка во рту мгновенно копится слюна. Его глаза, судорожно прыгающие от одного блюда к другому, широко раскрыты. Он никогда в жизни не видел такого. Ли давно забыл вкус настоящего мяса, аромат заправки в супе, сладость свежего сока. В горле встает болезненный ком. Ясно же. Донхёк подсел специально. Чтобы поиздеваться. Чтобы наглядно показать пропасть между ними. Что еще может делать такой, как он? Насмехаться, унижать, тыкать носом в твое ничтожество. Так думал Марк. Думал ровно до того момента, пока Донхёк не пододвинул свой переполненный поднос через середину стола прямо к нему. — Ешь. Сначала Марк решил, что ему послышалось. Что это галлюцинация от голода или наваждение. Он просто замер, не в силах пошевелиться. «Донхёк? Что он делает?» — шепот прокатился по соседним столикам. Несколько пар глаз прилипли к ним, наблюдая за столкновением двух вселенных. А Марк, почувствовав, как сердце сбивается с ритма, наконец выдохнул: — Ч-что… что ты делаешь? Он привык к осуждающим взглядам, к закатыванию глаз, к холодной жестокости. Но в Донхёке этого нет. По крайней мере, сейчас Марк этого не видит. Не видит злобы, вражды. Наоборот, в его спокойных карих глазах есть что-то… притягивающее. И это пугает больше всего. С таким Марк никогда не сталкивался. — Это твое. Приятного аппетита. Донхёк немногословен. Он говорит это просто, как констатацию факта. — Н-но… — Марк заикается, растерянность сковывает язык. — Это н-не мое. Я не… У меня нет… …столько денег. На лице Донхёка прорезается легкая, едва уловимая улыбка. Он опирается головой на руку, смотрит Марку прямо в глаза, куда-то очень глубоко, словно видит не только его, но и все его страхи. — Не переживай, ладно? Для тебя — все бесплатно. Теперь. Марк ничего не понимает. Его мозг отказывается обрабатывать информацию. Это должно быть, розыгрыш. Сейчас кто-то снимает на телефон, чтобы потом ржать в интернете над тем, как нищий поверил в доброту. Так ведь? — Ну чего ты так смотришь на меня? — Донхёк снова улыбается. Он протягивает руку, словно хочет легонько потрепать Марка по волосам, но тот инстинктивно, испуганно отстраняется, сводя брови в суровую, защитную складку. — Зачем ты делаешь это? Голос Марка дрожит, в нем слышится отчаянная попытка понять, увидеть подвох, и одновременно — жгучее желание вскочить и сбежать, чтобы никто больше не видел его унижения, чтобы смешки и щелчки камер за соседними столиками наконец стихли. Марк не поведется. Как бы жалко он ни выглядел, мозги у него на месте. Он ждет лжи, насмешки, разоблачения. — Потому что я хочу. Ответ звучит так просто, так искренне и при этом так странно тепло, что Марк теряется. Не поверить этому кажется нелогичным, почти преступлением против какой-то новой, пугающей возможности. Донхёк наклоняется ближе, его голос становится тихим, почти интимным шепотом, отсекая их от всего остального шума столовой. — Я прошу тебя, — говорит он с твердым намерением в глазах. — Съешь это все. Не стесняйся. И в этот момент отказаться кажется уже не вариантом. Не тогда, когда еда, настоящая, горячая, пахнущая жизнью, лежит в двух ладонях от него. И она бесплатна. Марк не может упустить такой шанс. Он дает себе один. Всего один шанс. Внутренне он клянется: если что-то пойдет не так, малейший намек на подвох — он сорвется с места и исчезнет, словно сдутый ветром пепел. Один раз. Он поверит только один раз. Сначала его взгляд падает на аккуратные пластиковые палочки в бумажном пакетике. Но ими пользоваться его никто не учил. Вся его жизнь — ложка и вилка, а чаще просто ложка. Он вытаскивает свою, испачканную остатками риса, и прежде чем нырнуть ею в дымящийся суп, Марк снова, в последний раз, смотрит Донхёку прямо в глаза. Ищет усмешку, злорадство, ожидание фейерверка. Но там лишь та же спокойная полуулыбка и пристальное, но не давящее внимание. И тогда Марк пробует. Первая ложка супа исчезает с неимоверной скоростью. Потом вторая. Третья. Он даже не чувствует, как обжигает язык и нёбо, его захлестывает волна чистого, животного насыщения и незнакомого, ослепительного вкуса. Он никогда в жизни не ел ничего вкуснее. Это тепло, которое растекается по всему телу, смывая ледяную дрожь утра. Он хочет впитать этот вкус, этот момент, сделать его частью себя, чтобы больше никогда не знать этой ноющей пустоты в желудке. Для него это сейчас на уровне чуда. Но чудес не бывает. Бывает только Донхёк. Донхёк, который наблюдает, как Марк ест. Не просто ест, а поглощает пищу с жадной, отчаянной сосредоточенностью, сгорбившись над подносом, будто защищая его от всего мира. Вид этого — этот чистый, неприкрытый голод и нарастающее облегчение на лице парня — заставляет что-то внутри Донхёка странно и тепло сжиматься. На его губах играет что-то мягкое, почти нежное. Он видит, как Марк наконец получает то, в чем отчаянно нуждается, и это зрелище почему-то важнее любых объяснений. Он сам не до конца понимает, почему делает это. Но, возможно, ему и не нужно понимать. Не нужно искать сложные причины там, где все просто. Он сам по себе. И сейчас этого достаточно. Донхёк просто сидит, откинувшись на спинку стула, изредка отвлекаясь на телефон, но большую часть времени наблюдая, как тень страха и недоверия в глазах Марка понемногу отступает, уступая место простой, человеческой благодарности и сытости. «Смотрите-ка… Он его кормит, как бездомного пса». Голос, густой и нарочито громкий, прорезал общий гул столовой раньше, чем Марк успел понять смысл сказанного. Он замер с ложкой на полпути ко рту. А в следующий миг Донхёк резко, почти взрывным движением, встал из-за стола. Его стул с оглушительным скрежетом отъехал назад и грохнулся на пол. Марк вздрогнул, подавился куском курицы и, кашляя, поднял глаза. Перед ним только спина Донхёка — широкая, напряженная, заслоняющая весь мир и всех тех, кто смотрел на них. Это объявление войны. Сердце Марка ударило в ребра с такой силой, что перехватило дыхание. Сейчас что-то случится. Не может не случиться. — Проблемы? — Низкий голос Донхёка обточен, как лезвие. Он, не повышая голоса, просто спросил, медленно засовывая руки в карманы штанов. Вся его поза кричит о холодной, опасной уверенности. Напротив стоят трое. Лидер, светловолосый, с квадратной челюстью и насмешливым прищуром, усмехнулся. Это тот самый парень с предпоследней парты. Он сделал шаг вперед, пытаясь нависнуть над Донхёком. — Что, если да? — парень протянул слова, наслаждаясь вниманием. — Какого хуя ты делаешь, Хёк? Разводишь тут приют для убогих? — За такие выражения могут оторвать язык, — скучающе произносит Донхёк, и в воздухе между ними вдруг запахло озоном перед ударом молнии. — И вообще… Тебя это волнует? — Он неспешно выгнул бровь. Марк медленно поднялся. Его ноги стали ватными. Он сделал нерешительный шаг в сторону, его взгляд метнулся от почти полных тарелок на подносе — этого пира, ставшего теперь позорным свидетельством, — к спине Донхёка. Уйти? Остаться? Его парализовало. — Эй… — он попытался выдавить из себя хоть что-то, но голос сорвался в хриплый шепот. Слова как осколки стекла встали поперек горла. Марк никогда не умел защищаться. Никогда не находил нужных слов в нужный момент. И больше всего на свете он ненавидел, когда кто-то пытался делать это за него. — Бомжам здесь не место, — светловолосый парень ядовито шипит, выделяя каждую согласную, так, чтобы слышали не только они, но и все вокруг. — Воняет нищетой. Портить надо воздух у себя в помойке, а не здесь. Кольцо зрителей сомкнулось плотнее. Телефоны поднялись вверх, экраны загорелись. Кто-то хихикает, прикрывая рот ладонью, кто-то перешептывается, тыча пальцами, кто-то просто стоит с пустым, жаждущим зрелищ взглядом. В этой картине есть одна общая, пьянящая деталь — всем весело. Адреналин, предвкушение драки, сладкий укол превосходства над тем, кого уже признали жертвой. Всем, кроме Марка. Бомжам здесь не место. Слова вонзаются в него констатацией приговора. Горячая волна стыда и ярости подкатила к горлу, сдавила виски. Ему хочется закричать, что он не выбирал эту жизнь, что он не виноват. Но Марк знает — его крик растворится в этом гулком зале, как пар над супом. Он будет звучать жалко, ничтожно. Так было всегда. Его никогда не слышали и никогда не услышат. Донхёк усмехнулся. Его взгляд, до этого спокойный и тяжелый, вдруг потемнел, стал плоским и бездонным, как черный лед. — Повтори? — спросил он тихо, почти ласково. Парень фыркнул, полный уверенности в своей безнаказанности. Он не один, их трое. За его спиной — весь его статус, его деньги, его стая. — Я сказал, что бом- И не договаривает. Кулак Донхёка врезается ему в челюсть с таким глухим, влажным хрустом, что у нескольких девушек позади вырвался пронзительный, шокированный визг. Парень отшатнулся, глаза остекленели от непонимания и боли. По его подбородку стекает алая ниточка крови. Марк замер. Весь мир сузился до этой точки — до кровоподтека, расплывающегося на бледной коже. Донхёк не дал опомниться. Он стремителен и жесток. Пока остальные двое замерли в оцепенении, он шагнул вперед, схватил отшатывающегося парня за воротник дорогой футболки и, со всей силы дернув на себя, всадил второй удар в скулу. Звук еще более отвратительный — тупой и сочный. Голова блондина откинулась назад, брызнули слюна и кровь. Вокруг поднялся гул — уже не веселый, а испуганный. — Закрой свою пасть, придурок, — цедит Хёк сквозь стиснутые, обнаженные зубы. Его лицо искажено абсолютной яростью. — Опущенный здесь только ты, уёбок, который смеет смеяться над другими, потому что сам ни на что не годится. — Хватит! Хриплый, надорванный крик разорвал воздух, полный такого отчаяния, что даже самые жаждущие крови зрители на секунду смолкли. Все разом обернулись. Марк стоит, прижавшись спиной к столу. И плачет. Молча, беззвучно, но слезы текут по его щекам двумя нескончаемыми, горячими потоками, оставляя блестящие дорожки на грязной от высохшего пота коже. Губы, покусанные до крови, судорожно дергаются. В его широко раскрытых, полных ужаса глазах отражается окончательное, тотальное крушение. Донхёк застыл. Его ярость испарилась, сменившись шоком. Выражение его лица изменилось в одно мгновение — от хищной жестокости к полной растерянности. — Хэй… — Это совсем не то, чего он ожидал. Это катастрофа. — Зачем ты делаешь это?! — хрипит, Марк, срываясь на визг, смешанный с белой яростью. Он тяжело, с присвистом дышит. — Что?.. — Донхёк резко, почти отшвырнув державшегося за окровавленное лицо парня, сделал шаг к Марку. — Я просто… — Я не просил тебя! — теперь Марк кричит, не обращая внимания на сотню глаз, впившихся в него. — Зачем ты еще больше позоришь меня?! Слова повисли в воздухе. Донхёк не защитил его. В глазах Марка он лишь выставил его немощность на всеобщее обозрение. Показал, что Марк — это вещь, за которую нужно драться, проблема, которую нужно решать кулаками. Он лишил его последнего — призрачной возможности как-то самому держаться. Теперь все видели: он даже слово за себя сказать не может. За него бьются другие. Он — причина конфликта. Марк не слабый. Он не боится. Он просто не умеет постоять за себя так, как они. И против их жестокости у него есть только один, испытанный метод. Бежать. Дрожащей, влажной от пота ладонью он схватил свой старый рюкзак, швырнул его на плечо и ринулся прочь, толкая кого-то из зрителей и услышав возмущенный возглас, но не обернулся. Марк вылетел в коридор, и его ноги понесли его куда-то, в сторону от этого кошмара. Давящая тошнота подступила к горлу. Ему хотелось выдохнуть, но напряжение не отпускает, а лишь сжимает грудь стальным обручем. Становится только хуже. Коридоры мелькают, сливаясь в цветной пятнистый тоннель, пока он, наконец, не влетел в пустой, прохладный класс своего следующего урока. Захлопнув дверь и прислонившись к ней спиной, Марк дико озирается. Никто не следовал? Нет. Только гулкая, давящая тишина. Парень доплелся до своего места у окна, упал на стул, и его тело затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Рывком он достал чистую тетрадь, уронил пенал, ручка выкатилась и застучала по полу. Он даже не наклонился, чтобы поднять. Теперь Марк просто сидел, уставившись в пустоту, и ждал звонка, ждал конца этого дня, конца этой жизни. Этот учебный год станет для него не испытанием. Он станет каторгой. И Марк не имел ни малейшего понятия, как через нее пройти. Донхёк остался стоять посреди столовой, глядя на ту дверь, что все еще колыхалась от недавнего рывка. В висках стучит странная, тупая и колющая боль. Он сжал кулаки, на костяшках которых алели ссадины и чужая кровь. Осознание пришло медленно, но неумолимо, как холодный ток. Он обидел его. Защищая, он нанес ему самую болезненную рану — публично подтвердил его статус жертвы. — Смотри-ка, — хриплый, полный ненависти голос раздался рядом. Светловолосый парень поднимается с пола, придерживая окровавленный рот. Двое его приятелей неуверенно помогают ему. — Видал? Сбежал. Настоящее ссыкло. Донхёк медленно повернул голову, посмотрев на говорящего, и затем наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Его шепот тихий, но каждое слово падает, как капля ледяного свинца прямо в ухо: — Ещё раз подойдёшь к нему — выйдешь из этой школы со сломанной челюстью. Резко выпрямившись, Хёк развернулся и пошел прочь, к той же двери, что только что поглотила Марка.