Ад Эмберли Джексон

2

«Милая, ты засыпаешь». Эмбер не удивилась тому, кто приснился спустя три года. Мозг — замкнутая система, любящая симметрию и повторения; даже при остановке сердца он активирует височно-теменной узел, который всего-то превращает воспоминания в сны. Ничего нового. Рано или поздно Мора — тот еще эмоциональный опыт — должна была повториться. Просто Эмбер не ожидала, что сон будет таким. Что он начнется с заточенного, чуть касающегося момента, когда эйфория сменяется сожалением. Неудачно пошевелись или открой глаза — и вот уже ты использованная и униженная, помеченная ногтями и цепкой хваткой. Эмбер чувствовала собирающуюся под горлом горечь (страха). Тогда Мора обняла и поцеловала в шею. — Все хорошо? — проурчала под ухом, ведя ладонями вверх по ребрам, и Эмбер на выдохе вернулась в мягкость постели. Реальность оседала ощущениями: прохладный воздух на коже, вес женского тела, приятная боль и пульсация; дрейф между «она получила что хотела» и «ей не все равно». Мора приподнялась, чтобы увидеть лицо, ее большие глаза чуть не сияли из-под ресниц, и под густым обеспокоенным взглядом Эмбер думала об одном. Она видит. — Все хорошо, — тихим эхом отозвалась Эмбер и удивилась, как правдиво это прозвучало. Все было хорошо, ей было хорошо; небольшой гормональный перепад и безбожная женщина в руках. Эмбер подалась вперед и поцеловала ее в губы. Улыбнулась и проворковала, подминая ее под себя: — Но я требую моральную компенсацию. Мора рассмеялась, низкий бархатный голос срезонировал вибрацией под ладонью: — Бедняжка. В ответ — ехидная ухмылка. Эмбер прошлась поцелуями от ключицы к груди, прикусывая и зализывая; слушая дыхание с примесью стонов, чувствуя заведенные, едва заметные движения навстречу. Эмбер смаковала возвращенный контроль, а потом контроль закончился. Все, что ей было нужно — немного уязвимости Моры; теперь пространство плавилось и накрывало и согревало, наполняя тесные легкие галлюциногенами. Все хорошо, крутилось в голове Эмбер. Все безопасно, близко и искренне. Она подобралась выше и уткнулась лицом в шею Моры, наощупь нашла, как вытянуть глубокий, хриплый стон. Дальше — сплошные импульсы и провалы в сознании, интуитивные движения, пробы и ошибки с ощущением ноготков на спине и в волосах, тихое «Эмбер, Эмбер, Эмбер». Эмбер раскачивалась всем телом, не сдерживая стоны, и растворялась в удовольствии, темноте и правильности. Вне времени. Вне мыслей. Вне желаний (кроме одного). Когда много времени спустя догнала привычная реальность, Эмбер не жалела. Думала о том, что остатки эйфории еще не вывелись из крови, но не могла (и не хотела) объяснить этим все. «Милая, ты засыпаешь», — прошептала Мора, чуть касаясь губами лба. «Я не усну», — возразила Эмбер, устраивая голову на груди вместо наверняка затекшего плеча. После чего, конечно, уснула. И проснулась одна. Болезненное «дзынь» — микроволновка светится и гудит, запустившись от удара дверцей, и после нажатия пары кнопок Эмбер тяжело вздыхает. Дергает нить от пакетика чая ровно три раза, потом отправляет в мусорное ведро. Вкус — дрянь, как ни заваривай, но выбирать приходится между блеклым чаем и исчадием корпоративной кофемашины. И упаковкой листового Эрл Грея где-то в ящиках. У Эмбер никогда нет на него времени. Кофе, или чай, или — спасибо уведомлениям — воду она пьет не замечая, не отрывая взгляда от монитора офисного компьютера. Когда-то ей разрешали проводить эксперименты в лаборатории и заниматься анализом и отчетами дома, но не теперь. Теперь — NDA, маркированная бумага и серверная на этаже. И ассистент, плечом распахнувший дверь. — Готово! — Коди машет пакетом документов, все равно что массачусетсы — американским флагом. — Все оформил, заверил, подписи собрал, остались только твои. Объект привезут в понедельник утром, я сбегаю отнесу все — и можно будет начинать. — Хорошая работа. Выполненная по таким детальным инструкциям и с такими частыми напоминаниями, что проще было побегать на манер секретарши самой, но Эмбер улыбается все равно. Вроде как заслужил. Коди кивает, шлепает папкой документов о стол и приземляется в кресло, хрустя позвонками под белым халатом. Покрутившись немного, поворачивается к окну. — О. — Машет головой, маяча где-то на орбите бокового зрения, и продолжает говорить, только когда Эмбер переводит на него взгляд. — Снег пошел. В январе. В Бостоне. Удивительно, думает Эмбер, выключая компьютер. — Сильный? — Да не то чтобы. — Хорошо. — Ага. Красиво. Даже если вдруг мести начнет — все равно только в воскресенье выберусь из дома. — Не думаю, что будет мести. Нам бы разослали предупреждения. — Ну не знаю. Ты как хочешь, а у меня чутье, что пора забаррикадироваться дома и устроить киновечер… — Значит, забаррикадируйся дома и устрой киновечер. Я бы отдохнула перед тем, что начнется с понедельника. Если б могла, мысленно добавляет Эмбер. Не будь она нужна в другом городе на все выходные — ждала бы возвращения в офис с терпеливостью коллектора. За последние восемь лет работы — должно причитаться. Пять минут и один бессмысленный разговор в лифте спустя Эмбер садится в машину, заводит ее и включает дворники на крепко припорошенном лобовом. Коди стоит возле его Форда начала нулевых и смотрит на фонарь, под которым пляшут белые точки — каждый выдох клубится и быстро исчезает. С минуту Эмбер сидит в согревающемся салоне, прикидывая и взвешивая варианты. Потом, хмыкнув, достает из кармана пальто мобильник, отсчитывает гудки. — Привет, мам, — строит милый голос, едва услышав свое имя. — Не ждите меня сегодня — говорят, на трассе будет небезопасно.

.

— Это еще хорошо, что утром они все расчистили. Могла бы только завтра до нас добраться. — Вот-вот! Девчонки мне присылали видео, ну метели этой, — Б͢о̪ж͜е͓ уп͓а̤си! Я же как чувствовала, что тебе ехать не нужно было, ходила и повторяла, хоть бы она передумала, хоть бы передумала. Ну и что? Вот она — связь материнская, что хочешь говори. Эмбер молчит и давит ложечкой в кусок клубничного пирога, разогретого со вчерашнего вечера. Не дождавшись ответа, миссис Джексон возвращается к своему кофе, пространно улыбается новенькому браслету. Выяснилось, что он не подходит ни к чему из гардероба новой хозяйки, но подарок замечательный, Эм, просто прелесть. — Наконец разберемся на чердаке, — комментарий звучит настолько же мечтательно, насколько внезапно. — После поездки в ресторан, м? Что скажешь, дорогая? — Нет. Мой день рождения — хочу провести его с семьей, за общим делом. — Телефон в руках Миссис Джексон — магический фокус с внезапным появлением; всегда здесь, даже когда не видишь. Не без труда найдя что хотела, она протягивает Айфон Эмбер. — Смотри, какой чудный семейный альбом. Нам нужен такой! Это будет лучшим подарком для меня. Путь к лучшему подарку — через интранаркозный танец пылинок напротив небольшого чердачного окна. Посреди него Эм — доктор Джексон — откладывает уже вторую коробку с памятным барахлом: старые игрушки, фигурки, дипломы и пластиковые награды, давнее «не буду выбрасывать, вдруг пригодится». Рядом отложены фотографии для общей кучи: отец с его любимой машиной, которую пришлось продать в четырнадцатом году, карточка с одноразового Полароида, на который маленькая Эм сняла своего щенка. («Его зовут Паппи — не Пако, не Паркер и уж тем более не Понго!»). — Ну что, нашла что-нибудь? — воркует мать и подходит, держа в руках бумажную стопку. Заметив фото на полу, подбирает их и улыбается по-голливудски, с зубами настолько белыми, что отталкивают свет. — Ну красота! Уже вижу, как это все будет смотреться вместе. Медленно, слегка неповоротливо миссис Джексон подсаживается к доктору Джексон и начинает перебирать снимки. — Смотри, что нашла. Какая ты тут красотка. Май, 2008. Корона королевы бала, салонная укладка на длинных светлых волосах. Эмбер кивает и тянется за следующей коробкой. — Спасибо. — А вот еще посмотри: это же тот мальчик, с которым ты все время ходила. Коробка кажется слишком тяжелой секунду или две — показалось. Эмбер возвращается на место, заглядывает в протянутый снимок. На нем — мальчишка пятнадцати лет: безразмерная рыжая футболка, Конверсы с зеленоватыми пятнами и черными полосами на подошве, в тонких руках — уже сероватый Паппи. Лето. — Какая прелесть. И почему ты это фото так далеко убрала? — Не хотела, чтобы его взяли на похороны. Май, 2008. На пятый раз Эмбер выучила, что портрет для похорон ассоциируется с телом в гробу: неминуемо сравниваешь, отпечатывая изображения на нейронной сети. — Хороший снимок, — бросает Эмбер, ненавязчиво — как мешок на баррикаду. — Добавь его в альбом. И снимает картонную крышку. Переждав затянувшуюся паузу, чувствует, как миссис Джексон поднимается и отходит, чтобы сложить все фотографии вместе, на покосившейся тумбочке с резьбой. На новой коробке — пыльный налет, снаружи и внутри, книги и фигурки как будто из другой жизни. Подросток-Эм хотела забрать их в общежитие, но подросток-Эм не утащила бы с собой такой груз, сбегая после ссоры на автобусе. Эмбер усмехается череде мизансцен и берет первую книгу, чтобы рассмотреть поближе. На третьей думает о том, что можно отнести их в местную библиотеку, а еще лучше — в будку с обменом книг, чтобы головная боль по продаже перешла какой-нибудь шпане. Все лучше, чем выбрасывать. Что точно просится прямо в мусорку — помятый журнал на дне коробки, попавший туда случайно. Больше всего он похож на цветастый комок бумаги, и Эмбер осторожно переворачивает страницы, вспоминая, почему он когда-то задержался в ее комнате дольше других таких номеров. Ответ проявляется сразу: изодранная, исполосованная ручкой страница, на которую — судя по плечам и груди — поместили портрет женщины. До раздражения красивая, думает Эмбер, ведя взглядом вдоль черных следов поверх чьего-то портрета: черные уложенные волосы, большие зеленые глаза, симметричные губы и четкий угол подбородка. Рассмотреть много не получается, с таким нажимом и размахом малолетняя Эм царапала бумагу, но черты лица кажутся иронично-знакомыми. Даже слишком. Женщина со снимка давала интервью, пересказанное на соседней странице — статью в Википедии Эмбер находит быстрее, чем в то время могли представить. Проверяет фотографию, имя, годы: это она, незнакомка из чикагского отеля, совершенно такая же, привлекательная, веселящаяся — и мертвая. Мертвая уже двенадцать лет. Эмбер перепроверяет графу семьи и биографии, ищет упоминания близнеца или просто сестры, перебирает несколько результатов поиска на главной странице — ничего. Актриса из старого журнала не дожила до времени, когда всю жизнь человека можно прочитать по постам в Инстаграме. Сестра, повторяет про себя Эмбер, чувствуя холодок сомнения вдоль позвонков. И, выдохнув, бросает журнал в пакет для мусора.

.

Gott ist Zeit. В конце первого года медицинской школы Эмбер едва не перевелась на другой факультет: на одной только уверенности, что в старении виноват головной мозг, не строились даже гипотезы. Уже на пороге нужного офиса в ленте новостей мелькнула статья о том, что у всех старых шимпанзе обнаруживаются признаки болезни Альцгеймера — и Эмбер осенило. Бог — это время, это она услышала в одном сериале двумя годами позже. Глядя на старую, жидковолосую самку шимпанзе, Эмбер думает о том, что только время сделало людей непохожими на других приматов. На выдвижном столе аппарата МРТ — такой же гоминид, как Эмбер и еще восемь миллиардов людей, только с другой скоростью развития. Тик-так. Четыре года назад у Дэрроу — кому-то показалось забавным назвать так подопытную шимпанзе — обнаружили нейрофибриллярные клубки. Когда Дэрроу еще развивалась, клетки коры ее головного мозга делились в два раза быстрее, чем у человека, потому что Дэрроу не такой высокоорганизованный примат. Пятьдесят лет спустя ее мозг решил уничтожить себя предельно понятным образом: атакуя собственные клетки. Мозг самых высокоорганизованных приматов выбирает самоубийство поизощреннее. Технолог в белом халате ставит последние галочки на планшете и запускает аппарат МРТ. Когда она заходит к Эмбер в смежное помещение, та с трудом отводит взгляд от парализованного тела за большим, в полстены, окном. — Если будет слишком шумно — не терпите. С непривычки можете головную боль себе заработать. — Голова у меня будет гудеть в любом случае. Технолог усмехается и принимается за калибровку. Тик-так. Процедура занимает час, и Эмбер водит взглядом от часов в углу монитора до изображения мозга и обратно; цифры сменяют одна другую, но Эмбер не чувствует времени. Тик-так. Черно-белое изображение на мониторе приходит в движение, медленное, как наэлектризованное волнение спускается по позвоночнику; Эмбер не слышит и не чувствует свое дыхание, по инерции глядя на время и на скан, как будто, остановившись, сорвет всю операцию. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Сагиттальная трансляция наконец дает четкое изображение височной доли — такое же, как и год назад. Эмбер знает его наизусть, лабиринт борозд с дегенеративными оползнями, но на всякий случай подносит старый скан к монитору, чтобы сравнить. — Боже мой. Выдох — настолько ошеломленный, что мог бы принадлежать ей, но Эмбер не слишком-то удивлена. В конце концов, она работала над своими исследованиями восемь лет. — Похоже, самое время вас поздравить, доктор Джексон? Эмбер улыбается. Тик-так. Тик-так. Ей даже не потребовался час; теперь — только условности, в широком смысле всего-то мгновение до того, как имя Эмберли Джексон станет ассоциироваться с бессмертием. Безвременностью. — Нужно сверить данные, — пожимает плечами она. — Не хочу ничего заявлять слишком рано. — Ну как скажете. — Технолог качает головой и снова смотрит в монитор с ироничной ухмылкой; одна она может выдать многое, но что-то подсказывает, что за стенами операторской ей помогут рассказом. Сплетней. Намеком. Хоть чем-нибудь. — Погодите. Эмбер хмурится, проследив за взглядом обеспокоенных глаз, а потом вскакивает. Резкое повышение мозговой активности. Технолог, уже в дверях, кричит: — Я позову медиков! Инфаркт. Эмбер повторяет слово про себя, глядя, как мозг на сканах утопает в нехватке кислорода; приходит в себя, только когда сканировать уже нечего. Стол с Дэрроу, заняв исходное место, перестает двигаться. Технолог, подстеганная паникой и эмпатией, уже вылетела в коридор. Эмбер наклоняет голову к плечу. Через тридцать секунд Дэрроу начнет видеть сны. В странной, формалиновой тишине Эмбер выходит в комнату с машиной и приматом, так невовремя решившем умереть. Сыворотка могла остановить любую болезнь, но не укрепить сосуды и не растворить существующие тромбы, исправляя все, что случилось с подопытной за время неправильного обращения за стенами операционных. Примерно так, вероятно, скажут в суде. — Ты была достаточно близко. — Знакомое веселое урчание, бархатный низкий голос — прямо у Эмбер в голове. — И недостаточно далеко. Обернувшись, Эмбер хочет накричать: большие зеленые глаза, симметричные губы и четкий угол подбородка. Ей улыбаются, и эта улыбка пугает, как магически-подсвеченные разводы грозы над головой, как лоск шерсти над напряженными мышцами зверя. Голос Эмбер звучит зло: — Что ты здесь делаешь?! Мора смеется, тихо, оглушительно. — О, Эмбер, — говорит и смотрит, внимательно — сквозь. — Меня здесь заждались. Правда ведь?