Ад Эмберли Джексон

По глазам свежего трупа можно определить время смерти лучше, чем по окоченению, но ее тело не должно быть свежим, да и Эмбер видит не глаза, а только желтое и зеленое, ограниченное и движущееся, темное и светлое, а в голове звучит: «Она подходит к столу и улыбается для Дэрроу с осязаемой нежностью; так смотрят на тех, кого знают всю — Жизнь», — звучит усмешка. «Знающая», — думает Эмбер, сама не понимая, почему. Она хмурится, наблюдая, хотя должна бы сорваться и позвать охрану, хоть кого-нибудь, но что-то держит ее на месте, трогая у корней волос. Мора — сама красота в женском лице на странице разодранного журнала. — Извини? — Я знаю ее. И других. Так интересно: никто не уходил от меня без криков, боли и крови, а возвращаются все в покое, но бояться вы выбрали — этого. Посмотри на нее. Эмбер тоже смотрит на Дэрроу, еще не уснувшую, но уже не живую; будь она человеком, то, вероятно, успела бы понять, что умирает, но лимбическая система не активировалась бы из-за нехватки кислорода — никакой боли, в самом деле. Эмбер вспоминает единственный вечер с Морой и думает о том, почему так легко повелась на нее, но вслух говорит не об этом: — Что ты здесь делаешь?! — Где — здесь? Во сне, думает Эмбер, потому что ни о чем другом подумать не смогла бы: ветер накатывает в темп последним ударам сердца Дэрроу, а потом она вскрикивает, эхо взлетает в зеленых зарослях и лавирует между лианами прочь. Летний лес густеет сенсорикой: воздух влажный и пряный, солнце жжется на щеке, как в первые весенние дни, как в майский день Конверсов с зелеными пятнами в зеленых камышах. Сны формируются воспоминаниями, и что бы Эмбер ни почувствовала сейчас с Морой — это должен быть повтор вечера трехлетней давности. — Как скажешь, — воркует. Эмбер смотрит на Мору и не видит человека; открытая усмешка на губах, зеленые глаза с выражением веселья у их уголков, мягкие тонкие черты все никак не складываются в портрет, как если бы все это было лишь набором слов, как если бы кто-то почему-то интересовался смертью и теперь читал о ней рассказ. Дэрроу, вскочив, носится кругами на расстоянии от нее, прямо в ее объятиях, а Эмбер при этом как будто и нет. Она думает о том, что уже нет смысла спрашивать, что перед ней такое — с лицом никак не забытой любовницы рассматривает свое творение, колыбель Homo Sapiens в оттенках зеленых и желтых, как отображение мозговой активности в голове мертвой обезьяны с деменцией. — Это ее сон, верно? — Эмбер смотрит на шимпанзе, усевшуюся на ветку и слушающую, внимательно, намеки на вскрики сородичей. — Для нее — это сон, правда. Сконфуженно нахмурившись, Эмбер слышит короткий выдох, тихий, женский, как если бы такая родная далекая она собиралась с мыслями, готовилась смять эмоции в предстоящие слова. — Ты наконец сделала это. Ты нашла решение. Солоноватый лесной ветер приносит запах капучино и стук чьих-то стаканов о барную стойку; еще незнакомая завораживающая улыбка, мгновенно соблазняющая увлеченность. — Теперь весь мир может узнать, кто такая Эмберли Джексон. — Ты не первая, кто обвиняет меня в нарциссизме, спасибо большое. В ответ — долгий, бархатный смех. Он издевательски-нежен, как в бесконечный осенний вечер в Чикаго: теплое сияние ламп и теплый взгляд на коже. Актриса, внимательная, изучающая с ремесленным любопытством к деталям в циничной усмешке и голодном взгляде Эмбер — когда она все-таки очаруется, когда сдастся и как покажет эмоции. Маленькая борьба двух эго, соперница, влюбленная в себя так выдержанно, что теряешь голову. Эмбер хочет злиться на нее, но сны только повторяют прошлые эмоции. — О, Эм. Скажи, ты думала, что будет дальше? Никто больше не низведет тебя до блондинки с лентой конкурса красоты — что теперь? Дэрроу, невинная жертва опытов, вытягивается на ветке, ее прерывистый клич пытается дотянуться до сородичей, но те заняты — заживо разрывают капуциновых обезьян. Эмбер качает головой: — Получу деньги. Куплю дом в глуши. Начну избегать новостей. — Чтобы не узнать, чему послужат твои наработки? — Осуждаешь? — Совсем нет. Эмбер хочет вернуться во времени и прослушать эту фразу еще раз, — Совсем нет. — Совсем нет. — Совсем нет. — Совсем нет. — Совсем нет. — Совсем нет. — Совсем нет. чтобы найти в ней фальшь, но ей не врут. Ее актриса умерла задолго до представления, в игре нет никакого смысла. — Я могу показать, что случится после. Если хочешь узнать раньше времени. Снова — лукавая, озорная улыбка, граничащая с флиртом и угрозой осведомленность. Приди смерть человеком, она бы управляла воспоминаниями, а не читала мысли; Эмбер слегка разочарована, что ее воображение базисом выбрало не логику. Сон — неподвижный, как раствор формальдегида, и протянутая женская ладонь кажется частью аниматроника натуралистов. Эмбер смотрит на нее, чувствуя за спиной пульсирующий отток окружения, тук-тук, тик-так, волны нейронной осцилляции предвещают пробуждение. А может — сонный паралич, запертое в неподвижном теле сознание вот-вот начнет паниковать. Предложенная рука кажется мягкой и теплой, как в ночь с Морой, но Моры нет в зелено-желтых глазах. Где-то под горлом колотится запущенная миндалиной реакция на настоящую неправильность, неизвестность, и глядя на хорошо знакомый неузнаваемый ансамбль черепных форм и сокращения мышц Эмбер едва не воет ей в лицо: будь человеком. Но не человек смотрит на нее сочувственно, преисполнившись краденной эмпатией. Сны только повторяют произошедшее и обдуманное — Эмбер знает, что увидит там, куда ее хотят отвести. Приведенные в движение сомнения и вопросы, сюрреалистическая игра вентролатерального преоптического ядра с тем, что Эмбер приучилась игнорировать. Все это забудется, если она вовремя проснется. Она видит, как собственная рука опускается в раскрытую ладонь, чувствует быстрое движение большого пальца по костяшкам. Шелест, гром, хрип, крик накатят, обхватили космическим беззвучием, через мгновение слово «мгновение» хоть что-то значит и лес вокруг мерещится знакомыми понятиями — только не трогай, миражи никогда не осязаемы. Пространство движется на Эмбер, значит, она делает несколько шагов, пока Дэрроу за ее спиной все навязчивее отсутствует, чтобы вот-вот родиться. Если бы Эм перестала смотреть на меня озверевшими от ужаса глазами и заметила хоть что-то кроме, она бы поняла, почему на самом деле мы здесь не одни. Лес заканчивается, впереди, на бесконечной воде за обрывом, Эмберли Джексон — картиной Жерико. Плот от Сент-Луиса, который никогда не тонул, вот-вот расшибет болотно-зеленую волну Средиземного моря, север и юг погребены под толщей облачного неба, пока ливийский рыбацкий катер колышется далеко у горизонта. В желтых сумерках Эмбер видит еще не рожденных людей: на обломке ушедшего ко дну судна, коптящихся во влажно-соленой жаре заживо и замертво, еще незакрытые глаза обращены пространно-вперед, слезясь от трупной вони и осознания. Эмбер видела их на картине, которую не видела никогда, в библейском сюжете, в который не верит, в школьных уроках истории, которые ей не преподали, в новостях за двадцать третий год и четырнадцатый, которые она не слушала, и в новостях после, которые уже не услышит. Эмбер видела их каждый раз, когда прикидывала, кто и как сможет позволить себе бессмертие, когда представляла, от чего побегут остальные. Сон — только повторение обдуманного и произошедшего. Истощенные, обезвоженные лица, с выражением дерущего соленого воздуха в трахеях; Эмбер не смогла бы их сосчитать, бесконечное одновременное множество на ничтожно малом плоту. Она не двигается, промерзающий камень под розовой кожей, зелень и желтизна ее замерших глаз впитывают отчаяние и боль, пока Эм в деталях рассматривает далекую точку в море. Серая рука по локоть в воде, незамечаемый флаг из куска одежды, скрюченные в неестественных позах пальцы и груды иссушенных мышц. Люди, обреченные на самоубийство, смотрящие на Эмберли Джексон. Она вздрагивает — спазм в горле, сшибающая волна, все плывет и плавится под веками, крик дерет изнутри. Эмбер хочет сброситься, одно простое искреннее движение оттягивается мыслью о зеркальных нервных У горизонта видно очертания земли или корабля, но ветер относит в обратную сторону, и все это так бессмысленно, что нечем дышать: давишься собственным сердцем от мысли, что все закончится, и не знаешь, кому молиться, чтобы не продолжалось. Эм — ничтожно маленькая, сдавленная окружающим безвременьем и относительностью, беспомощная и запуганная до окоченения, не человек — функция в чьих-то жизнях; как красивая кукла, выделенная из ряда таких же на полке, как удобное животное, разрушившее свой мозг от жизни в клетках. Теплые ладони опускаются ей на плечи: — Эмбер. — Тоскливо-знакомый голос, первая ложь, на которую Эмбер повелась с готовностью и желанием: казалось, что Мора звучит так только с ней. — Ты знала, что так будет, верно? Эмбер молчит и жмурится, опустив голову; в темноте шелестит вода, мерное дыхание моря, едва не касающегося кончиков пальцев. Мора чуть щекотно перебирает волосы, согревает спину своим присутствием, выдох касается изгиба шеи; это — она, живая и настоящая, потому что Эмбер хочет, чтобы она была живой и настоящей. Научные знания и измерения остались там, где все теряет значение. — Знала, — соглашается Эмбер и, повернувшись, смотрит прямо в красивое лицо. Хочет спросить: а что я тогда, отними эгоистичное бессмертие? — у женщины, которая оставила после себя разве что остывшую постель. Вместо этого Эмбер молчит с почти скрипящей усмешкой. — Ты готова? Такой ценой? Сент-Луис пристает к канадскому порту: Эмбер приподнимает подбородок, готовая поставить очередной крестик черной гелевой ручкой, и слышит собственный голос: — Нет. Нет, я никогда не… Я не… Остаток фразы прячется где-то в волнистых волосах Моры, прижавшей Эмбер к своему плечу. Это сон, в конце концов. Это сон. Это сон. Это сон. — Хорошо. Эмбер выдыхает, едва не рыча, но сдается из-за неумолилой силы лопаток Моры под ладонями. Целует неряшливо в шею, только чтобы почувствовать легкую вибрацию под губами, услышать граничащий с урчанием выдох и злорадно улыбнуться самой себе. За спиной — хорошо ощутимая дремота, хрупкое ничто, от которого Эмбер подается крепче в предложенные объятия, чуть не сминает Мору в своих руках. Жаркая темнота с запахом дорогого шампуня — густая до того, что нет места ни притворству, ни чувству вины (ни «до», ни «после»). Спокойствие… Раз-два, раз-два — пульс возле уголка губ, Эмбер не знает, сколько это в секундах, есть ли секунды там, где она сейчас растворяется в приятной пустоте. Мора — необъяснимо-близкая — такая же, какой была три года назад, мягкая и властная, колкие фразы и едва ощутимая дрожь тела; жаркие объятия с зимой, оставшейся за панорамными окнами; приди смерть человеком, она управляла бы воспоминаниями. Она хмыкает и оставляет поцелуй у виска. — Эмбер? — зовет откуда-то изнутри, из узлов мыслей, памяти и эмоций, из первой секунды, как Эмбер появилась на свет. — Я буду рядом. …и принадлежность.

.

— Мэм? Эй. Вы меня слышите? Следите за рукой. Эмбер смотрит на сложенные два пальца, замаячившие перед лицом: влево, вправо и обратно, — потом переводит взгляд на знакомое лицо. Мужчина, сопровождавший Дэрроу. Та лежит, уже мертвая, на столе аппарата МРТ. Второй доктор, глядя на тело, потирает шею с гримасой недавнего тщетного усилия, пока у двери стоит взъерошенная технолог и прикрывает рот рукой. В сиянии ламп наверху все кажется монохромным, только белый свет и тени, картинная неподвижность с медицинским холодком. Замороженная вода осторожно оседает на окно снаружи. — Все хорошо? — Не считая вон того трупа на кушетке? — Ха-ха. Я думал, у вас ступор. Они смотрят друг на друга в густом молчании: ветеринар и стерва, ради которой умершую Дэрроу привезли на опыты; в его глазах уже проглядываются отблески полицейских маячков. Хлопок — и все четверо переглядываются, вздрогнув. Эмбер успевает отсчитать три секунды, а потом: — Пожар! Зеленые и желтые пятна под веками. Она жмурится, инстинктивно, готовность броситься к двери только ждет сигнала. Теперь — грохот, в комнату орет человек с кожей почти в цвет его халата: — Серьезно, люди, мы горим! Выметайтесь отсюда все! — А почему сигнализация не работает? — басит доктор. — Потому что, твою мать! Живо! Пахнет гарью. Эмбер оказывается в коридоре первая, слышит звонкое «сюда!» из дальней части коридора; обернувшись, как в замедленной съемке, видит дымок в щели под дверью на лестничный пролет. Все трое выскочили следом, теперь — только вперед, хаотичные удары в кабинеты, один и тот же выкрик снова и снова. Грохот и голоса катят волной по этажу, пока не становятся эхом в прохладе над лестницей; с верхних этажей бегут люди. «Все?» — спрашивают толпу, получают взвинченное «да!». И вдруг легче дышать. Мороз валит через распахнутую дверь, мысль про оставленные вещи пульсирует в висках, но сборище людей по ту сторону отгоняет сомнения монолитной паникой. Каблуки Эмбер глухо стучат по асфальту, она отходит на пару шагов и запрокидывает голову, лицо озаряет и согревает. — Врача! — орет кто-то сбоку. Плечом к плечу — ветеринар, вокруг — хаотичные группки людей, кто-то кричит и бьется в истерике. — Беги туда — там, похоже, травма, — кивает Эмбер. — Я займусь паничкой. — Понял тебя. Отчаянный вой надрывает шелест из фраз про сигнализацию и девять-один-один, Эмбер повторяет про себя мантру «серотонин, норадреналин, ГАМК», пытаясь вспомнить техники заземления из разговоров с психиатрами. Голос приводит к женщине, сидящей на асфальте и прячущей лицо в сложенных руках. Эмбер совсем не узнает ее, одетую в длинную куртку, и, сев рядом, говорит: — Мисс? — Пауза. А потом еще раз, голос мягче и тише: — Мисс, посмотрите на меня. Я доктор. Я могу помочь. Когда она выпрямляется, оставив незнакомку подоспевшей подруге, ветеринар машет рукой и отсвечивает счастливой миной — обошлось. Эмбер кивает и ежится, чуть намокшая блузка скользит на плечах, белизна снега вокруг отдает ледяным сиянием, инстинктом подталкивая к теплу. К огню, живым монументом поднявшемуся на месте исследовательского центра. Ни Дэрроу, ни серверов с засекреченной информацией, ни маркированных бумаг с формулами и расчетами — ничто не может быть там, где из проемов почерневших стен валит пламя, поднимая облако гари. Эмбер относит на пару шагов назад, пока что-то (в ней) не заканчивается, толкнув на землю. Пожар пульсирует, как венозная кровь, разнося разводы по темно-сумеречному небу: искрящий красный во взбитом темно-синем дыме. Непоколебимая, доисторическая медлительность; здание закончилось, теперь — жадность до невидимого неосязаемого воздуха, бесконечное движение линий и оттенков. Тихие, почти неподвижные люди — крохотные на фоне фигурки, выточенные общей эмоцией, проблески смартфонов с видеосъемкой, под самой пятиэтажной стеной огня суетятся силуэты пожарных. Замедлившаяся рядом скорая подсвечивает снег и пепел: синий, красный, маячки остаются мерцать, когда машина распахивает сияющие двери. Кто-то наклоняется к плечу и зовет, осторожно, не зная имени — потом сдается и просто накрывает плечи пледом; одна из фигур поднимает руки и начинает собирать людей вокруг себя. Перекрики задают ритм для треска и неспадающей ноты горения, как у птиц в шелесте леса. Споткнувшись на чьем-то имени, мелодия идет дальше, и странно танцуют тени, отброшенные огнем на промерзшую землю. Эмберли Джексон, повторяют после еще одной паузы. Пожарные держат рукава с водой, дым вытанцовывает вальс, пока огонь играет как по нотам, кто-то прикрывает ладонью огонек зажигалки, пытаясь закурить. Одно и то же имя звучит снова, другим голосом, потом еще одним. Эмбер смотрит на свою ладонь, оцарапанную об асфальт; темная кровь тянется вниз, к рукаву синей блузки. — Нашлась! — Мужской голос — на исходе мощности легких. — Эмберли Джексон! Она здесь! Ха! Коди тяжело дышит, весь румяный, голубые глаза чуть не светятся под черной челкой. Эмбер смотрит на него молча, пытаясь вспомнить, откуда он ее знает и как она к нему относится. — Всех пересчитали, все здоровы, а тебя нет. Мы уж было подумали… А ты здесь. Развернувшись, Коди машет обеими руками с широкой улыбкой, такой светоотражающей, что проходит сквозь толпу. «Ты здесь», — бурчит себе под нос, глядя, как приближаются врачи, а потом хмыкает. — Как хорошо, что ты здесь.