Кукушкино гнездо

Листья шуршат под начищнными стальными сапогами. Тело ломит уже от усталости, но с каждым шагом становится почему-то легче. С каждым шервавым стволом на краю зрения идти все меньше. И он дойдет, обязательно дойдет, хотя две трети пути ещё впереди. Он просто. не остановится. Не сможет идти — будет ползти. Глаза поднимаются в небо, и видят тот особенный синий. По одному ему, веющему свежестью и прохладой уже ясно, что за время года завладело землёй, лесами, полями, деревнями. Осень с ее хлюпающей грязью после дождя, прикрытой тёплыми листьями. И все вокруг золотое, ясное и дышит словно огнём обманчивым и медовым. Изо рта вырывается, будто пыль, клубочек пара и мгновенно развевается. Воздух колючими иголками впивается в лёгкие, ветер холодный — предвестник зимы — проникает под доспех и легенькое, старое пальтишко. Парадоксально, но от холода становится жарко. Он идёт, лязгая доспехами. За спиной развивается алый с золотом плащ — форма принадлежности к чему-то великом. Один вид трепещущей алой ткани придает сил идти и напоминает, зачем вообще идти. С каждым километром цель кажется дальше, а впрочем, не важно. Он механически переставляет ноги забывая обо всём, кроме бесконечного пути. Пути, высланного ковром листьев. Шурх-шурх… Шур, шур… Хрух. Шурх. Хрух. Шурх. Почти марш. Он снова смотрит под ноги — там гибкие веточки с так и не проклюнувшимися почками… и сыпучие сережки берёз. Большие, с его ладонь — немалую — резные листья клёнов. Их острые грани словно вырезанные из бумаги языки огня, и серые пятна кажутся пеплом. А вот дубовые — округлые, как женские бедра, по которым хочется провести ладонью, почувствовать ленивый приглашающий жар белой кожи… Рука в перчатке кажется страшной. Шурупы как шипы, пластина на ладони, а на кончиках пальцах металлические когти. В такой можно и по черноте берёзового ствола водить сколько угодно — всё равно ничего не почувствуешь. Он шагает. Шурх. Урх. Шрух. Хрух. Шур. — Эгей, чародей! Долго тебя ещё ждать? Давай быстрее, а то последними придем, и не достанется нам самогона! Он смотрит сначала на листья. Взгляд плавно перетекает с них на красный плащ спутницы, лёгкой, словно тонконогая лань, девы-воительницы, девы-мечницы. Она повернулась к нему, сияющая серебром и сталью от солнца, проклюнувшегося из облаков, как голова птенца, выбирающийся из костяной скорлупы. Вот уж кому не привыкать к хождению в латах. Её плотная русая коса тоже блестит жёлтым, но не как солнце или золото, а как лимонная корка. — Иду. — только и бросает он. Она смеётся беззлобно, взмахивает плащом… Несколько порядок выбились, скользя по острым ушам и щекам, должно быть, так щекотно и приятно. Русая коса бьётся о ее спину. Он мгновенно представляет ее обнаженные лопатки. Острые, как крылья бабочки, цвета белого теста. Оплетенные мышцами бывалой воительницы, твердые и мощные. Они идут. Листья шуршат. Облака неохотно плывут по небу, а он заляпал грязью сапог, вглядываясь в прозрачное небо. Вот словно правильное — прозрачное. Как хорошо было бы птицей стать, черным вороном. Встрепенуться блестящими перьями, расправить крылья и лететь, лететь, лететь над лысыми кронами, пока земля под лапами пылает. Чувствовать холодный ветер в небе и щурить глаза. Он смотрит на золотые заклёпки ремня. Гладкие, в бликах, и, кажется, видит свое искаженное отражение. Ребяческая нахальная ухмылка сама собой дёргает губы. Он смотрит вперёд, и вот ноги делают шурх, лязг. Останавливается. Рвётся с места бурей, всполохом стали, черноты и алого. Под ним вздываются листья, скользят из-под сапогов ввысь, будто тоже хотят взлететь. А плащ поднимается высоко, и ветер под ним такой… Сталь перчаток цепляется за ткань. И вот крылья его, не черные — яркие до рези в глазах, алые и испещренные на кончиках золотой филигранью. Он несётся, опьяненный скоростью, оставляя глубокие следы в чёрной сырой земле — чем не полёт! Чем он не птица с бешенно бьющимся сердцем? Бьётся комочек мышц у них ради скорости обмена веществ — как у него для такой скорости сейчас. Рябит всё на уголках глаз грязно-коричневым, золотом и серо-белым. То пар дыхания или берёзы? Все равно! Мелькает пятном его спутница, отшатывается, кажется, когда он несётся с вершины холма, а за ним закручиваются в хоровод листья. И ноги впрям отрываются от земли в прыжке — полёт! Он приземляется безупречно, громко лязгает доспех, но он слышит только свое дыхание, гул в висках и ветер — всё едино, а впереди бескрайняя поляна жухлых стеблей. Мгновенно ее застилает красная пелена. Он рефлекторно всидыает руки вперёд, не узнав собственного плаща. А коготь перчатки предательски пронзает ткань с треском таким… насмешливым, издевательским до гневного огня в груди. Он запрокидывает плащ назад и оборачивается, смотрит, как ржёт спутница, глядя на него с высоты земного бугорка. Тени голых ветвей чертят на её лице полосы, и вся она рябая. На согнутых коленях стоит, как статуя скульптора-сатирика. Совсем воина не напоминает, а скорее заставляет задуматься, можно ли подавиться соплёй. Брови хмурятся, тяжелеют, а лоб стягивает. — Мясогрызку заткни да догоняй! — машет ей рукой в жесте, за который из приличного общества его бы погнали камнями. Но ничто не держится на его ветрянном лице долго — негодование сменяется озорным весельем соревнования. Должно быть, от доспеха, свернувшегося на солнце так. завораживающе. Элегантно, изящнейшим из реверансов, да так, что подол закручивается в ураганную спираль, он срывается с места взрывом искр-листьев. Летит, подставляя лучистому теплу лицо, пока облака не лишили света лес. Сбивает дохлый золотарник, ломает кусты колючего шиповника и молодого орешника. Она бежит за ним, громко. Два алых смерча. Поляна пересечена, снова бескрайние берёзы — смотри на километры вдаль, пока в очередной ствол не упрёшься. Впереди вырастает куча листьев, и он несётся, прыгает, чтоб взбить ее ногами, уже представив громкий треск сухих перепонок между жилками и яркую вспышку осенних красок за спиной. И с грохотом катится в следующей миг по земле, пока его не дёргает назад. Нога отдает болью — вмахалась в корягу со всей дури. Нытье в лодыжках и плечах он чувствует запоздало — тело сократилось, извернулось для безопасного кувырка. Вот только рефлексы не учитывают вес доспехов, и приземлился он всё равно скверно. На бок и коленки, в плаще опять запутался, ударился ладонями и левым бедром. Он оборачивается и замечает зацепившийся за предательское бревно плащ. Даже золотая ниточка осталась на обломанной им ветке. Это что, месть такая?! Кольнуло унижением, и он злобно впился когтями-перчатками в прелый покров и землю до глубоких полос. Вот же ж… Она почти сразу появляется рядом с его распластанный телом, тормозит, наклоняясь назад и упираясь пятками. Он злорадно отмечает, что выдохлась она куда больше, чем он. И на смех её не хватает, только на хрюканье и хрипы. — Ну и докрасовался ж ты! Дорисовался… Хах. ххх… И снова руками в острые коленки упирается. Перчатки у нее куда проще, скованные — на рукояти меча сливаются, и ладно, это ему подвижность пальцев нужна как воздух. Он встаёт, гневно отряхиваясь. Доспех придется чистить. А спутницу хочется то ли испепелить и сварить в ее же доспехе, либо новый дать — из льда, пронизывающего до лёгких. Она ещё тяжело дышит, а он смотрит. Выразительно. Молча. Раздражённо, задумчиво, безразлично, игриво, злобно и весело, насмешливо, чуть грустно и снова насмешливо, но без тени улыбки. Можно и не говорить ничего. — Сейчас… Отдышусь… вх, и продолжим в том же темпе. Так первыми придем и будет нам слава вечная за этот марш бросок… Ооох. фух. Глаза у него сейчас строгие, а взгляд тяжёлый, что гвозди можно забивать. Прожигают сначала затылок, потом — лес. И лист, прилипший к грудине. Красивый, резной едва холодный, без пятен и слегка мятый. Он вставляет его в волосы. Можно было бы собрать из них корону. — Переживешь. Погнали. Воительница ты или чмо подзаборное? Шрух! Хруух! Хру! Хурх! Хр-ух! Ветер свистит и хлещет по щекам. Едкая злость на себя, плащ и корягу, на свое падение, на спутницу, и, разумеется, на бедро за то, что ещё болит, в конце концов если не уходит, то забивается в дальний уголок напуганной крысой перед жаром, различающимся холодной водой от сердца и по венам прямо в кровь. Свобода. Она его так и не перегнала.