Гонка за доминированием

Сезон закончился оглушительной тишиной. Не триумфом, но. не катастрофой — тягучим, неудобным средним арифметическим суммы. Команда McLaren показала прогресс, но не сенсацию. Ландо финишировал в кубке пилотов на почётной, но не чемпионской позиции. Оскар — блестяще для новичка, но всё же позади. Их динамика на трассе была предметом восхищения аналитиков: идеальный союз, чёткое распределение ролей, отсутствие конфликтов. Только они двое знали, какая цена стояла за этой безупречной картинкой. Их личные отношения превратились в маятник. Были недели сближения, когда Ландо, измученный одиночеством и внутренней пустотой, сам приходил к нему, и они проводили дни в странном симбиозе — мало слов, много прикосновений, в которых смешивались власть, потребность и что-то, очень похожее на утешение. А потом Ландо будто просыпался. Его альфа-природа, хоть и ослабленная, давала последние движения. Его охватывал стыд, ярость на себя и на Оскара. Он отдалялся, становился холодным, официальным, пропадал на несколько дней, пытаясь «очистить голову». Но всегда возвращался. Потому что альтернатива — жизнь без этой связи — была уже немыслима. Он был привязан не только психологически. Его тело требовало близости Оскара как воздуха. Оскар наблюдал за этими колебаниями с мрачным пониманием. Он видел, как далеко зашёл процесс. Запах Ландо теперь стабильно был мягким, глубоким, с явными сладковатыми нотами, абсолютно чуждыми альфе. Его характер стал менее взрывным, более вдумчивым, но и более ранимым. Иногда по утрам его подташнивало. Оскар всё фиксировал, всё анализировал. И с каждым таким наблюдением чувство вины в нём росло, как раковая опухоль, пожирая холодную уверенность, с которой он начинал. Он не знал, что может влиять. По крайней мере настолько. Он был соучастником. И всё чаще ловил себя на мысли, что смотрит на Ландо не как на объект, а как на… на что-то своё. Что-то бесконечно ценное и безнадёжно испорченное его же руками. Наступил январь. Зимние тесты были ещё относительно не скоро. Мир «Формулы-1» погрузился в короткую спячку. И у Оскара, как у всех энигм, приближался Гон. Он чувствовал его приближение за месяц. Раньше это был просто биологический цикл, ряд симптомов, которые нужно было переждать в уединении, сохраняя контроль. Сейчас всё было иначе. Цикл совпал с периодом очередного отдаления Ландо. После новогодних праздников, которые каждый провёл со своей семьёй, Ландо уехал куда-то, скорее всего, с друзьями. Он не звонил. Не писал. А Оскар оказался в Монако. Случайно. Вернее, так сошлись звёзды: его арендованная квартира требовала ремонта, а знакомый агент предложил на месяц свободные апартаменты с видом на порт. Он согласился. И только приехав, узнал от менеджера, что Ландо тоже в княжестве. Остановился в своей квартире на скале, на противоположной стороне бухты. Ирония была горькой. Они были в одном городе, в паре километров друг от друга, разделённые водой, огнями яхт и пропастью молчания. Оскар мог видеть освещённые окна террасы Ландо. Иногда там мелькала знакомая фигура. Гон нарастал. Оскар чувствовал, как его обычно железный контроль даёт сбой. Его запах, всегда такой нейтральный, становился густым, тяжёлым, доминирующим. Он ловил себя на навязчивых, почти животных мыслях о Ландо. Не аналитических. Чувственных. О том, как пахнет Норрис после душа. О звуке его сдавленного стона. О том, как он выглядел в тот момент полного принятия . Тело Оскара требовало его. Не просто близости. Обладания. Полного, безоговорочного, физического подтверждения своей власти в момент, когда его собственная природа бушевала. Но Ландо не звонил. Окна его квартиры светились, но он был недосягаем. Оскар, который всегда брал то, что хотел, теперь сидел в своей тихой, роскошной клетке с видом на недоступную цель и впервые в жизни чувствовал себя беспомощным. Он мог позвонить. Приказать. Сказать: «Приходи». И Ландо, скорее всего, подчинился бы — их связь была уже слишком глубокой. Но что-то удерживало его. Тот самый остаток… если не совести, то чего-то очень на неё похожего. Он уже причинил ему достаточно боли. Толкать его к себе сейчас, в своем состоянии, когда инстинкты брали верх над разумом, было бы чудовищно. Однажды ночью, когда давление гона стало почти невыносимым, Оскар вышел на балкон. Воздух был холодным и солёно-морским. На противоположной стороне залива, в квартире Ландо, горел свет. Оскар стоял, сжимая перила, и смотрел на этот свет. Внутри него бушевала война между древней, безжалостной биологией и новым, хрупким, мучительным чувством, которое он не решался назвать. Он хотел его. Больше, чем когда-либо. Но он также… боялся за него. Боялся того, что может с ним сделать в пылу гона. Боялся увидеть в его глазах не вызов и не покорность, а настоящий страх. Оскар Пиастри, ходячая тайна, безупречный стратег, оказался в ловушке. Ловушке из собственной природы и собственных, нежданных чувств. И он не знал выхода. Он мог только ждать, пока буря внутри него либо утихнет, либо найдёт свой выход, сметая на своём пути все последние остатки его контроля и, возможно, того, что осталось от Ландо. Тишина между ними была словно перед грозой, по-другому разряженной. Готовой взорваться в любой момент. И оба они, по разные стороны залива, чувствовали её тяжесть на своих плечах.                 

***

Ландо проснулся от странного, неприятного ощущения. Не в голове — в теле. Липкой, тёплой влаги между ног. Сонное сознание лениво пыталось списать это на утренний стояк, что само по себе было редкостью для него в последнее время. Он потянулся, сел на кровати в полумраке своей спальни в Монако, и рука инстинктивно потянулась проверить. Ткань его боксёров была мокрой. Очень мокрой. Не как от пота. И не та… обычная консистенция. Ледяная волна прокатилась по его спине, прежде чем разум успел сформулировать мысль. Он сорвался с кровати, почти падая, и бросился в ванную, щёлкая выключателем. Ослепительный свет обрушился на него. Он стянул штаны и посмотрел вниз. На светлой ткани было мокрое пятно. Прозрачное, густое, с характерным, сладковатым запахом, который он… который он начал узнавать в последнее время. В себе. Но сейчас оно было здесь. На нём. В таком количестве. Его мозг, всё ещё затуманенный сном, отказывался понимать. Потом, как взрыв, пришло осознание. Это не просто выделения. Это… проявление. То самое, о чём он читал в той чёртовой справке. У омег. Омега-пол. — Твою ж мать, — прошептал он в абсолютной тишине ванной. — Пиздец. Блять. Пиастри! Ёбаный ты в рот! Последние слова вырвались уже криком, эхом отразившись от кафельных стен. Ярость, дикая, слепая, первобытная, ударила в виски с такой силой, что его затрясло. Не страх. Не паника. Чистая, неразбавленная ярость альфы, чьё тело, его священная, неприкосновенная территория, было захвачено, переписано, изнасиловано на клеточном уровне. Он — Ландо Норрис! Доминантный альфа! Пилот «Формулы-1»! Его тело должно было пахнуть силой, потом и бензином, а не этой… этой сладостью! Оно должно было быть твёрдым, контролируемым, а не предательски готовиться к чему-то постыдному, влажному и принимающему! Всё, что он подавлял месяцами — стыд, унижение, отчаяние — вырвалось наружу в форме бешеной агрессии. И её фокусом было одно имя. Оскар Пиастри. Он же наверное знал. Боже, он знал, что они оба в Монако. Он почувствовал это на днях — странное беспокойство, тянущее ощущение внизу живота, будто что-то зовёт. Он проигнорировал. А это… это был зов. Его переделанное тело откликалось на цикл своего… своего… Кем бы он сейчас не являлся. Он не думал. Он действовал. С силой скинул испорченное бельё в корзину, натянул первые попавшиеся боксеры, спортивные штаны и чёрное худи, накинул капюшон. Он не смотрел на себя в зеркало. Боялся увидеть того, кем стал. Он выскочил из квартиры, хлопнув дверью так, что стеклянная панель задрожала. Было пять утра, город только просыпался. Он сел за руль своего авто и рванул с места, шины взвизгнули на мокром после ночного дождя асфальте. Ярость искала выхода. По пути, на узком повороте, какой-то турист на мопеде неловко перестроился перед ним. Ландо, не сбавляя скорости, опустил стекло и проревел, вкладывая в крик всю свою ярость и боль. — Съеби с дороги, мудак! Слепой, что ли?! Турист, бледный, шарахнулся к обочине. Ландо мчался по пустынным утренним улицам, его сердце колотилось как молот. Он знал адрес. Он всё знал. Он припарковался на противоположной стороне улицы, почти не замечая, как врезается в бордюр. Выпрыгнул из машины и длинными шагами направился к парадной. Код? Он ударил кулаком по домофону, по кнопке вызова консьержа. — Пиастри! Номер 33! — проревел он в переговорное устройство, не оставляя места для вопросов. В его голосе и позе было столько животной агрессии, что консьерж, мельком увидев его через камеру, молча открыл дверь. Оскар не спал. Он сидел на диване в гостиной, уставившись в пустоту, сжимая стакан с тёплой водой. Гон бушевал в нём, требуя действий, но он сдерживал его, как сдерживает дамбу перед цунами. И тогда он услышал удар в дверь. Не стук. Удар. Глухой, яростный. Он понял, кто это, ещё до того, как поднялся. Он всё понял. Он медленно подошёл к двери и открыл. Ландо стоял на пороге, дыша, как загнанный бык. Его глаза были дикими, налитыми злостью, лицо искажено гримасой чистейшей ненависти. Запах, который от него исходил, ударил Оскара по нервам — сладкий, густой, явный запах омеги, смешанный с адреналином и яростью. Это было одновременно и невыносимо притягательно, и чудовищно. — Ты… — начал Ландо, его голос дрожал от неконтролируемой ярости. — Ты… что ты со мной сделал?! Прежде чем Оскар успел что-то сказать — а что он мог сказать? — Ландо двинулся. Его рука со всей силы взметнулась и со звонким, оглушительным хлопком врезалась Оскару по щеке. Удар был сильным. От него Оскара отбросило на шаг назад, в ухе зазвенело. Боль вспыхнула жгучим пятном на скуле. Но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что он увидел в глазах Ландо. Не просто гнев. Отчаяние и ужас. Оскар стоял, прижимая ладонь к горящей щеке. Инстинкт, разбуженный гоном и этой агрессией, требовал ответить. Жестче. Сильнее. Заставить эту омегу заткнуться и принять свою судьбу, прижать омегу и отыметь прямо здесь. Но он сдержался. Сквозь туман собственной ярости и желания он увидел не врага. Он увидел того, кого сломал. Того, кого… любил. И это слово, наконец обретшее форму в его сознании в этот самый неподходящий момент, парализовало его. — Ландо… — он попытался заговорить, но голос сорвался. — Молчи, а! — закричал Ландо, его собственные глаза наполнились слезами ярости и унижения. — Не говори ни слова! Ты знал! Ты всё время знал! Что ты за тварь?! Что ты сделал с моим телом?! Я просыпаюсь и я… Я… — он не смог договорить, сжав кулаки так, что пальцы побелели. Он стоял, трясясь всем телом, в проёме двери, а Оскар смотрел на него, и впервые в жизни не знал, что делать. Он мог взять контроль силой. Сейчас, в его состоянии, это было бы легко. Но это убило бы в Ландо всё, что осталось. Навсегда. И Оскар Пиастри, энигма, хладнокровный стратег, просто опустил руку со своего лица и тихо сказал, глядя прямо в эти полные слёз ярости глаза. — Бей. Если хочешь. Я заслужил. Слово «заслужил» не успокоило Ландо. Напротив, оно подлило масла в огонь. Признание? Снисхождение? От этого мнимого раскаяния его тошнило. — О, я и побью, не сомневайся! Я даже не думал останавливаться! — прошипел он, и его кулак снова взметнулся. На этот раз удар пришёлся в челюсть, со смещением. Звук был более глухим, костным. Голова Оскара дёрнулась в сторону. Боль, острая и чистая, пронзила его. Но что-то более важное произошло в этот момент. Шок, адреналин, физическое воздействие — всё это на секунду пробило плотный, дурманящий туман его Гона. Животная потребность отступила, уступив место ледяной, кристальной ясности и осознанию всей чудовищности ситуации. Он увидел Ландо не как объект желания, а как человека, которого он довёл до края. И этот человек сейчас ломался у него на глазах. Прежде чем Оскар успел опомниться, последовал третий удар — в солнечное сплетение. Ландо бил не как боксёр, а как уличный боец, яростно, со всей силой своего всё ещё спортивного тела. Воздух с хрипом вырвался из лёгких Оскара, он согнулся пополам, схватившись за живот. — Доволен?! — кричал Ландо над ним, его голос сорвался на визг. — Видишь, что ты натворил?! Видишь?! Я — ЭТО! — он ткнул пальцем себе между ног, хотя штаны скрывали всё. — Я — омега! Ты сделал из меня омегу! Слезы, наконец, прорвались наружу, смешиваясь со слюной на его перекошенном от гримасы лице. Он был сломлен. Оскар видел это. И в этот момент его собственный гон, отступивший на секунду, вернулся с утроенной силой. Но теперь это было не просто желание. Это была чудовищная, всепоглощающая вина, принявшая физическую форму. Его тело требовало Ландо не для обладания, а для… искупления. Для того, чтобы забрать эту боль на себя, утешить, исправить. Но он знал — исправить уже ничего нельзя. Он мог только сделать хуже. — Уходи… — выдохнул Оскар, выпрямляясь с трудом. Его губа была разбита, во рту вкус  крови. Он отступил вглубь квартиры, пытаясь создать дистанцию. — Ландо, ты должен уйти. Сейчас. Пожалуйста. «Пожалуйста». Слово, которое Оскар Пиастри почти никогда не использовал. — Уйти? — Ландо рассмеялся, шагнув за ним внутрь и захлопнув дверь ногой. — Чтобы ты что, ещё кого-то переделал? Нет, малыш. Мы с тобой сейчас разберёмся. Раз и навсегда. Он снова двинулся на него, но теперь его движения были менее скоординированными, им управляли только эмоции. Оскар поймал его запястье, прежде чем удар достиг цели. Хватка была сильной, но не калечащей. — Нет! — голос Оскара прозвучал резко, с непривычной для него эмоциональной окраской — в нём слышались и страх, и отчаяние. — Ты не понимаешь! Сейчас… сейчас плохое время. Я не могу… я не хочу причинить тебе ещё больше вреда! — Вреда? — Ландо дико засмеялся, пытаясь вырваться. Его запах, сладкий и густой, заполнял пространство между ними, действуя на Оскара как наркотик, сводя с ума. — Ты уже причинил мне непоправимый вред! Ты украл меня у меня самого! Что может быть хуже?! «Я могу сломать тебя окончательно», — промелькнуло в голове Оскара. «Сейчас, в гоне, я могу войти в тебя и завязать узел. И тогда пути назад не будет никогда. Ты станешь моим не только по духу, но и по плоти, навсегда. И это убьёт в тебе последние искры». Это знание заставило его отшатнуться, как от огня. Он отпустил запястье Ландо и отступил к стеклянной стене, выходившей на балкон. — Я не хотел этого, — сказал он, и это была, наверное, самая честная фраза за всю их историю. — Не такого конца. Ты должен был… остаться собой. Сильным. Я просто хотел… — он замолчал, не в силах подобрать слова, которые не звучали бы как оправдание. — Хотел что? Владеть мной? — Ландо стоял посреди гостиной, его грудь тяжело вздымалась. Слёзы текли по его лицу, но ярость не угасала. — Ну так владей! Посмотри, что ты натворил! Твой шедевр! Готовый к спариванию омега! Поздравляю! Ты добился своего! Каждое слово било больнее любого удара. Оскар сжал веки, пытаясь собраться. Гон бушевал, требуя действий, требуя заявить права на эту дрожащую, плачущую, прекрасную и сломанную омегу перед ним. Его разум был на грани. Контроль трещал по всем швам. — Уйди! — крикнул он вдруг, оборачиваясь к нему, и в его глазах на секунду вспыхнуло что-то нечеловеческое, первобытное и страшное. — Пока я ещё могу тебя отпустить! Пока я не сделал того, о чём буду жалеть ещё сильнее! Это был не приказ. Это была мольба загнанного в угол зверя, который боится самого себя. И в этом крике, в этом отчаянии, Ландо наконец увидел не всесильного манипулятора, а кого-то такого же потерянного и напуганного. Это зрелище на секунду остудило его ярость, оставив после себя только леденящую пустоту и усталость. Такую всепоглощающую усталость. Он посмотрел на Оскара — на его разбитое лицо, на дрожь в руках, которой тот пытался управлять, на боль в его глазах, которая была зеркалом его собственной боли. И понял, что бить дальше бесполезно. Не потому что Оскар сильнее. Потому что больно им обоим. И ни один удар не вернёт ему его прежнее тело. Его прежнюю жизнь. Он медленно, как в тумане, развернулся и пошёл к двери. Его спина была прямой, но каждый шаг давался с невероятным трудом. Он вышел, не оглядываясь, и дверь тихо закрылась за ним. Оскар остался стоять, прислонившись к холодному стеклу. Дрожь, которую он больше не мог сдерживать, охватила всё его тело. Гон, не нашедший выхода, выворачивал его изнутри. А в ушах звенели слова Ландо, смешиваясь со вкусом крови на его губах. Он проиграл. Самому себе. Гон, разбуженный близостью Ландо, его запахом, его яростью, теперь бушевал в Оскаре с силой лесного пожара. Каждая клетка его тела кричала, требуя преследовать, найти, взять, пометить. Сделать так, чтобы эта омега, его омега, никогда больше не осмелилась уйти. А Ландо… Ландо не ушёл. Он застыл в пустом, шикарном коридоре за дверью, сжав кулаки. Пустота, нахлынувшая после угасшей ярости, была ещё страшнее. Куда идти? Зачем? Всё, что он хотел — выместить боль, — не принесло облегчения. Боль осталась. И с ней — это ужасающее, влажное, предательское тепло между ног, напоминавшее о своём существовании с каждым движением. Он ударил Оскара. А что дальше? Вернуться в свою квартиру и ждать, пока его тело сделает что-то ещё более постыдное? Он был в ловушке своего же изменённого тела, и единственный, кто понимал природу этой ловушки, был за той дверью. Мысль была безумной. Но все остальные мысли привели его сюда. Он резко развернулся и снова толкнул дверь. Она не была заперта. Оскар услышал звук и обернулся. Его глаза, тёмные и расширенные, встретились с взглядом Ландо. В них не было больше ярости. Было отчаяние, потерянность и что-то ещё — вызов. Последний, отчаянный вызов. — Ну что, — прохрипел Ландо, шагнув внутрь. — Выгнал? А что, твой «план» не сработал? Альфа не сломался как следует? Оскар не ответил. Он просто смотрел на него, и его собственное дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Дистанция между ними была в пять шагов. И она таяла с каждым вздохом. — Ты всё испортил, — сказал Ландо тише, делая ещё шаг. — Всё. И теперь я… я даже ненавидеть тебя нормально не могу. Потому что это ты. Только ты. Даже в этом кошмаре. Ещё шаг. Запах Ландо, сладкий и густой, смешался с запахом крови и агрессии в комнате. Оскар почувствовал, как последние нити его воли рвутся. Его руки сжались в кулаки, но не для удара. — Что ты хочешь, Ландо? — его собственный голос прозвучал чужим, хриплым от напряжения. — Хочу, чтобы всё исчезло! — выкрикнул Ландо, и это был крик души. — Или… или хочу, чтобы ты взял на себя ответственность! До конца! Не прятался за свою «заботу»! Если ты сломал — так доведи до конца, идиот! Сделай так, чтобы было некуда возвращаться! Он не осознавал, что говорит. Он бросал вызов судьбе. И судьба в лице Оскара Пиастри приняла его. Оскар двинулся. Не как раньше — с холодной расчетливостью. Он двинулся как стихия. Один длинный, стремительный шаг — и он был перед Ландо. Его руки впились в его плечи, не давая отступить. — Ты уверен? — прошипел Оскар, его лицо было в сантиметрах. Глаза горели тем самым первобытным огнём, который так пугал и притягивал Ландо с самого начала. — Ты точно этого хочешь? Потому что если я возьму тебя сейчас… обратной дороги не будет. Никогда. Ландо попытался вырваться, больше по инерции, чем из-за реального желания. Его движение было резким, и он потянул Оскара за собой. Они рухнули на пол, на толстый ковер. Ландо оказался снизу, Оскар — над ним, на коленях, зажав его бёдра между своих. Поза была унизительно знакомой. Поза полного поражения. И в этот раз Ландо не просил об этом. Но он и не сопротивлялся. Он лежал, глядя в потолок, его грудь тяжело вздымалась. Ярость ушла. Осталась только страшная, всепоглощающая усталость и… ожидание. Оскар смотрел на него сверху, и его собственное тело было одним сплошным напряжением. Гон требовал действия. Но в его глазах, помимо животной потребности, была ещё и агония. Он видел, куда ведёт этот путь. К узлу. К необратимости. К окончательному превращению Ландо в то, чем он, Оскар, его сделал. — Не могу… — выдохнул Оскар, но это была ложь. Он мог. Он хотел. Больше всего на свете. — Врёшь, — тихо сказал Ландо, и его рука поднялась, не для удара. Она легла на сжатую в кулак руку Оскара, что лежала рядом с его головой. — Перестань врать. Хотя бы сейчас. Этот простой жест, это прикосновение, полное нежности в самом эпицентре бури, стало последней каплей. Что-то в Оскаре сломалось. Не контроль. Какая-то внутренняя преграда. Он наклонился и прижался губами к губам Ландо. Это не был поцелуй. Это было падение. Слияние. Признание поражения их обоих перед той силой, что свела их вместе. Поцелуй стал глубже, отчаяннее. Руки Оскара, уже не сдерживая себя, снимали ткань штанов Ландо. Его собственная одежда мешала. Он отстранился на секунду, чтобы избавиться от неё, его движения были резкими, нетерпеливыми. Ландо лежал, позволяя это, его глаза были закрыты. Он чувствовал, как его тело, это предательское тело, отвечает на близость Оскара с постыдной готовностью. Пиастри слишком хорошо готовил Ландо. Влажность между его ног стала ещё интенсивнее, готовя его к тому, что должно было произойти. Оскар вернулся к нему. Его руки обхватили бёдра Ландо, приподняли их. Его дыхание было горячим и прерывистым на его коже. Он не стал ждать слишком много. Не было времени. Не было сил на методичность. Была только потребность и это страшное осознание, что это — точка невозврата. — Прости… — прошептал Оскар в его кожу, и в этом слове была вся его боль, весь его страх, вся его вина. И он вошёл. Грубо. Глубоко. Без предупреждения. Так, как Ландо когда-то требовал в порыве ярости. Но теперь в этом не было игры. Не было роли. Была только животная, неконтролируемая реальность их связи. Ландо вскрикнул — звук был вырван болью, шоком и чем-то ещё, глубоким и неизбежным возбуждением. Его руки впились в ковёр, тело выгнулось. Ритм, который задал Оскар, был быстрым, животным, лишённым прежней расчётливой жестокости. В нём было отчаяние. Каждый толчок был будто попыткой вбить правду прямо в плоть Ландо, вбить так глубоко, чтобы она наконец стала частью его, как уже стала частью Оскара. Боль от относительно грубого проникновения постепенно отступала, растворяясь в волнах насильственного, всепоглощающего удовольствия. Тело Ландо, перестроенное и подготовленное месяцами близости, отзывалось с предательской готовностью. Он лежал, раскинувшись на ковре, его руки беспомощно скользили по ворсу, а голова была запрокинута. Он не мог думать. Только чувствовать. Чувствовать власть Оскара, чувствовать, как его собственное «я» тает под этим напором, и странное, ужасное освобождение в этом. Оскар нависал над ним, его лицо было искажено не удовольствием, а какой-то внутренней мукой. Капли пота падали с его подбородка на грудь Ландо. Его движения стали глубже, медленнее, будто он пытался растянуть эти последние секунды до того, как всё изменится навсегда. — Ландо… — его имя сорвалось с губ Оскара хрипло, сдавленно. — Слушай… слушай меня. Ландо приоткрыл глаза, его взгляд был затуманенным, невидящим. — Я… я не просто так. Не из-за Гона. Не потому что ты… омега теперь, — слова давались Оскару невероятно тяжело, будто он вытаскивал их из самой глубины, где не было ни формул, ни стратегий, только голая, неприкрытая правда. — Я… с самого начала. Ты… ты был таким ярким. Таким живым. Я хотел… не сломать. Обладать, да. Но… потому что ты был собой. Потому что никого похожего не было. Никогда. Он вогнал себя в Ландо особенно глубоко на последнем слове, заставляя того ахнуть. — Это не ложь. Не часть программы. Это… я. Оскар. Я… — он зажмурился, как будто произнося приговор самому себе, — …я люблю тебя. По-настоящему. Так, как… как может любить кто-то вроде меня. Это не придурь Энигмы. Это не Гон. Это я. Признание повисло в воздухе, смешавшись со звуками их тяжёлого дыхания. Ландо смотрел на него, и в его глазах что-то дрогнуло. Ярость ушла. Осталось только странное, пронзительное понимание. Он всегда это чувствовал. За холодностью, за расчётом, за властью — была какая-то другая, более страшная сила. И теперь она была названа. — Врёшь… — прошептал Ландо, но без прежней убеждённости. Это был вопрос, а не обвинение. — Клянусь всем, — выдохнул Оскар, и в его голосе была абсолютная, разрушительная искренность. — Я испортил всё. Я сломал тебя. Но свои чувства… я не испортил. Они… они единственное, что было настоящим. Он снова начал двигаться, и теперь в его движениях была не только ярость и потребность, но и что-то невыносимо нежное, просящее прощения. Ландо почувствовал, как что-то щёлкает внутри него. Не в голове. В теле. Глубоко, там, где они были соединены. Острая, странная волна тепла, расползающаяся из самого центра. И одновременно — невероятное, ослепляющее наслаждение, в десятки раз сильнее всего, что он испытывал до этого. Он вскрикнул, его тело выгнулось дугой, полностью теряя контроль. Оскар тоже почувствовал это. Его глаза расширились от осознания. Узел. Его собственное тело ответило на это мгновенной, неконтролируемой кульминацией. Он вогнал себя в Ландо в последний, самый глубокий толчок, и его семя хлынуло внутрь в тот самый момент, когда мышцы Ландо сжались вокруг него, намертво фиксируя их вместе. На несколько секунд мир прекратил существование. Была только всепоглощающая волна экстаза, смешанного с ужасом, и физическое ощущение неразрывной связи, болезненной и окончательной. Когда сознание начало возвращаться, первым ощущением была боль. Не острая, а глухая, давящая, распирающая изнутри. Ландо лежал под Оскаром, полностью обмякший, и медленно осознавал, что они… связаны. Буквально. Он не мог отодвинуться. Оскар не мог выйти. Тишину нарушил хриплый, сломанный смешок Ландо. — Блять… — выдохнул он, глядя в потолок. — Блять, Пиастри… Я ж знал. Я читал. Про Энигм. Про узлы. Я знал, что ты… что ты можешь это. Да и ты предупредил. Оскар замер. Он всё ещё был внутри него, их тела были скованы спазмом. Он поднял голову, чтобы посмотреть на лицо Ландо. В его глазах не было удивления. Была усталая, горькая ясность. — Ты… знал? Что я?… — Уже достаточно времени, — кивнул Ландо. Слёзы снова выступили у него на глазах, но теперь они были тихими. — После разговора с Карлосом. Нашёл справки. Всё прочитал. Про «омегафикацию». Про перестройку. Про то, как вы, твари, привязываете к себе навсегда. Оскар не мог дышать. Весь его мир рушился. Ландо знал. И всё равно… всё равно был здесь. — Почему? — прошептал он, и его голос был полон немого ужаса. — Почему ты тогда вернулся и согласился? Почему ты позволил…? — Потому что уже было поздно, — просто сказал Ландо. Он поднял руку и грубо, почти болезненно, провёл пальцами по щеке Оскара, по синяку от своего же удара. — Потому что ты уже был внутри меня. Не здесь, — он ткнул пальцем себе в висок, — а здесь, — он положил ладонь себе на грудь, над сердцем. — И потому что… — он замолчал, собираясь с мыслями, с этой новой, чудовищной правдой, — …потому что твоё «люблю»… оно не врётся. Я чувствую. Даже сейчас. Особенно сейчас. Он сделал паузу, глядя прямо в потрясённые глаза Оскара. — Ну так что, малыш? — его губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку. — Связал намертво. Оплодотворил, наверное, на все сто. Теперь берёшь на себя ответственность? До конца? Или опять спрячешься за анализ и контроль? Это был не вызов. Это было требование. Приказ от того, кто уже ничего не мог потерять, кроме последних остатков иллюзий. Оскар смотрел на него, и в его глазах бушевала буря. Вина, страх, облегчение, безумная любовь и та самая, древняя ответственность хищника за свою добычу, которая стала чем-то гораздо большим. — До конца, — прошептал он, наклоняясь и прижимаясь лбом ко лбу Ландо. Их дыхание смешалось. — Я беру тебя. Всю ответственность. Всю боль. Всё. Ты мой. И я… я твой. Навсегда. Как бы страшно это ни было. Осознание того, что узел — это не на секунды, обрушилось на них постепенно, как надвигающийся прилив. Первые несколько минут они лежали в оцепенении, пытаясь осмыслить случившееся. Оскар всё ещё был внутри Ландо, и любая попытка пошевелиться отзывалась глубокой, непривычной болью-напряжением у Ландо и резким, сковывающим спазмом у Оскара. — Двинуться… не получается, — сквозь зубы процедил Ландо, его тело начало дрожать от неудобной позы и накатывающего шока. — Нельзя, — хрипло подтвердил Оскар, его лицо было прижато к шее Ландо. Он дышал коротко, прерывисто, пытаясь совладать с собственной паникой. Он-то знал теорию. Знал, что узел у энигм с совместимым партнёром — это не минутное явление. Это долгий, биологически необходимый процесс закрепления, длящийся от часа до нескольких. — Это… это надолго. — Надолго? — Ландо фыркнул, но звук вышел сдавленным. — На сколько, блять, «надолго»? — Час. Может, больше, — признался Оскар, закрыв глаза. Чувство вины теперь имело и физическое измерение — он буквально приковал Ландо к себе, к полу, в этой нелепой и мучительной позе. Прошло ещё десять минут. Дрожь Ландо не утихала. Холод от кафельного пола, скрытого тонким ковром, начинал просачиваться в кости. Оскар почувствовал это. — Холодно? — спросил он тихо. — Да не, жарко, блять, как в сауне, — съязвил Ландо, но его зубы слегка стучали. Оскар, не говоря ни слова, начал медленно, очень осторожно, двигаться. Не пытаясь высвободиться — это было невозможно. Он перекатил их на бок, освободив Ландо от своего полного веса, и затем, с титаническим усилием и множеством остановок, когда Ландо вскрикивал от боли, устроил их так, чтобы лечь на спину, притянув Ландо сверху на себя. Поза стала менее неудобной, но не менее интимной. Ландо теперь лежал грудью на его груди, их тела всё так же были соединены, а тяжесть Ландо прижимала Оскара к полу. — Так… лучше? — выдохнул Оскар, его руки автоматически обхватили Ландо за спину, пытаясь согреть, удержать. — Райское наслаждение, — буркнул Ландо в его ключицу, но его тело слегка расслабилось, приняв тепло. Их разделяли только звуки дыхания и далёкий гул утреннего города за окном. Ландо лежал, прислушиваясь к стуку сердца Оскара под своим ухом. Ровный, сильный ритм. Странным образом это успокаивало. — И что… что теперь? — спросил Ландо через долгие минуты, уже без злости, с усталой серьезностью. — Мы так и будем валяться, пока не отлипнем? — Примерно так, — ответил Оскар. Его пальцы начали бессознательно водить по спине Ландо, по выступающим позвонкам. — Биологический механизм. Он… закрепляет связь. Чтобы оплодотворение было гарантированным. — То есть я… — Ландо замолчал, проглотив ком в горле. — Вероятность стремится к ста процентам, — тихо закончил за него Оскар. — Да. Если твой цикл был в правильной фазе… ты беременен. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и нереальное. Ландо замер. Он представлял это. Читал. Но слышать это вслух, чувствуя, как его тело намертво связано с телом отца его потенциального ребенка… это было за гранью. — Твою же ж мать, — выдохнул он, и это было всё, что он мог сказать. Прошёл ещё час. Мышечная усталость сменилась онемением, а затем странной, отрешённой легкостью. Боль от узла стала привычным, ноющим фоном. Оскар не переставал гладить его по спине, по бокам, по задней поверхности бёдер — медленные, успокаивающие движения. Он говорил. Тихим, монотонным голосом, которого Ландо никогда от него не слышал. Не извинялся больше. Не оправдывался. Он рассказывал. О том, каким он увидел Ландо в первый день. О том, как его бесила и восхищала его бесконечная энергия. О том моменте в симуляторе, когда он понял, что этот человек — вызов, который он не может проигнорировать. Он говорил о своих наблюдениях, о том, как менялся Ландо, и как это сначала не замечал, а потом начало пугать, ведь он не знал, что настолько может влиять. Он признался в своём страхе, в своей растерянности, в этой чудовищной, неконтролируемой привязанности, которую он не мог объяснить даже себе. Ландо слушал, не перебивая. Глаза его были закрыты. Каждое слово Оскара падало на рану в его душе, как странная, прохладная мазь. Это была правда. Неудобная, страшная, но правда. И в ней было какое-то… освобождение. Потому что если Оскар тоже был сломлен этой связью, если он тоже боялся и терялся, то они были в одной лодке. В одной проклятой, тонущей лодке, связанные друг с другом намертво. Ещё через полчаса Ландо почувствовал, как спазм внутри него наконец начал ослабевать. Не резко, а медленно, волнообразно. — Кажется… отпускает, — прошептал он. Оскар кивнул, его собственное тело тоже отозвалось облегчением. Он помог Ландо, осторожно поддерживая его, когда тот начал отодвигаться. Процесс разделения был медленным, болезненным и невероятно интимным. Когда они наконец разъединились, оба ахнули — от облегчения и от новой, странной пустоты. Ландо откатился на спину рядом, глядя в потолок. Его тело гудело, болело, и внутри всё было липко и некомфортно. Но в голове была непривычная тишина. Буря утихла. Осталось только выжженное поле и понимание того, что жизнь разделилась на «до» и «после». После — было вот это. Беременность. Тайна. И этот человек рядом, который сказал, что любит его, и в чьих словах он, против всей логики, поверил. Оскар лежал неподвижно, глядя в ту же точку. Его Гон отступил, оставив после себя физическое и эмоциональное опустошение. И ответственность. Ту самую, которую он только что поклялся нести. Первым заговорил Ландо. — Ладно, малыш, — его голос был хриплым, но твёрдым. — Ты связал. Оплодотворил, по ходу дела. Значит, теперь у тебя на руках беременный почти-омега бывший альфа гонщик, а точнее пилот Формулы-1. И секрет, который взорвёт паддок, если просочится. — Он повернул голову, глядя на Оскара. — Каков план, гениальный стратег? Оскар медленно повернулся к нему на бок. Его лицо было серьёзным, усталым, но в глазах светилась та самая, не гаснущая уверенность. — План, — сказал он, — простой. Мы справляемся. Вместе. Всё остальное — детали. И первая деталь — тебе нужен душ, еда и сон. В таком порядке. Примерно. Ландо хмыкнул, но не стал спорить. Он позволил Оскару помочь ему подняться и, шатаясь, повёл в ванную. Они были связаны теперь не узлом, а чем-то гораздо более прочным — общей тайной, общей виной, общей бедой. И, возможно, этим странным, исковерканным чувством, которое, как ни крути, было похоже на любовь.                 

***

Дойти до ванной комнаты было подвигом. Каждый шаг отдавался глухой, странной болью внизу живота у Ландо и общей ломотой в мышцах. Оскар шёл рядом, его рука была твёрдой опорой под локтем Ландо, не давая ему споткнуться или упасть. Никто не говорил ни слова. Оскар включил воду в просторной ванне, отрегулировал температуру до тёплой, почти горячей, и добавил немного жидкого мыла с нейтральным запахом, создавая пену. Затем он помог Ландо залезть внутрь. Ландо скривился, опускаясь в воду, но почти сразу же расслабленно выдохнул, когда тепло начало разгонять холод и напряжение в костях. — Лежи, — мягко сказал Оскар, снимая с себя остатки одежды. Он залез в ванну следом, устроившись напротив, так, чтобы их вытянутые ноги соприкасались под водой. Оскар взял мягкую губку, намылил её и начал медленно, тщательно смывать с Ландо следы их схватки — засохшую кровь с разбитой губы, пот, запах секса и страха. Его движения были невероятно нежными, почти благоговейными. Он промыл его шею, плечи, грудную клетку, обходя синяки от своих же пальцев. Он мыл его, как драгоценность, которую чуть не разбил, и теперь пытался собрать по кусочкам. Ландо лежал с закрытыми глазами, подчиняясь его прикосновениям. Теплая вода и эти осторожные руки делали своё дело — шок отступал, оставляя после себя усталость и какое-то новое, незнакомое чувство… безопасности? Доверия? Он не мог это назвать. Гон Оскара, выполнив свою главную биологическую функцию — оплодотворение, — действительно отступил. Давление, дикая потребность, туман в голове — всё это ушло, оставив после себя опустошение, но и ясность. Ясное осознание того, что он наделал. И что он чувствует. Когда Оскар начал осторожно промывать его живот, Ландо наконец заговорил, не открывая глаз. — Там… там всё нормально? — он имел в виду не живот, а то, что внутри. — Пока не знаю, — честно ответил Оскар, его пальцы слегка нажали на низ живота Ландо, чувствуя возможный спазм. — Но процесс пошёл. Тело… принимает. Это хороший знак. — «Хороший» в контексте возможной беременности, которая была чудовищной сложностью, но и… чудом, учитывая их природу. Он продолжил мыть его, двигаясь ниже, к бёдрам, и тут Ландо снова заговорил, на этот раз тише, уязвимее. — Ты… там, про чувства… — он открыл глаза и посмотрел на Оскара сквозь лёгкую дымку пара. — Это правда? Не… не биология? Не последствия всего этого? — Он слабо махнул рукой, указывая на пространство между ними, на их общее прошлое. Оскар замер, губка в его руке зависла над водой. Он встретился с его взглядом. — Я не знаю, как отделить одно от другого, — сказал он с той же пугающей искренностью. — Для меня… это всегда было вместе. Желание обладать тобой и… и желание быть с тобой. Видеть, как ты улыбаешься, когда шутишь с механиками. Слышать, как ты ругаешься на трассе. Чувствовать, как ты засыпаешь рядом. Это не биология, Ландо. Это… сумма всех данных. Всех наблюдений. И она даёт один результат. Я не хочу жизни без тебя в ней. Даже если бы не было гона. Даже если бы ты остался альфой. Ты был бы раздражающим, невыносимым, блестящим напарником, и я всё равно хотел бы быть рядом. Просто… иначе. Менее разрушительно. Он помолчал, снова начав двигать губкой по коже Ландо, но теперь его взгляд был прикован к его лицу. — А то, что сейчас… это делает всё в тысячу раз сложнее. И страшнее. Но не отменяет основного уравнения. Я люблю тебя. Это самый точный вывод, к которому я когда-либо приходил. Ландо слушал, и его глаза снова наполнились слезами, но на этот раз тихими, почти незаметными, смешивающимися с каплями воды на его лице. Это было не слащавое признание. Это был отчёт. Доклад о проделанной работе сердца и разума. И от этого оно звучало правдивее любой поэзии. — Блин, — прошептал он, отворачиваясь и вытирая лицо. — Говоришь, как робот. Но…. Я верю. Оскар позволил себе крошечную, едва заметную улыбку. Он закончил мыть его, затем быстро сполоснул себя. Вода стала прохладной. Он вылез первым, протянул Ландо большое, мягкое полотенце и помог ему выбраться, заботливо укутав, как ребёнка. — Есть я не хочу. — Тогда спать, — сказал Оскар, ведя его в спальню. — Остальное… завтра. Он уложил Ландо в свою постель, сам лёг рядом и притянул его к себе, обвив рукой. Ландо не сопротивлялся. Его тело, истощённое эмоциями и физической нагрузкой, моментально начало отключаться. Но перед самым сном он пробормотал в подушку, уже почти невнятно: — Если это девочка… назовём её в честь какого-нибудь поворота или трассы . Яс-Марина… бред… Оскар замер, а потом тихо, с невероятной нежностью, прижался губами к его влажным волосам. Это был и ответ, и клятва, и начало их новой, страшной и единственно возможной реальности. Гон отступил. Любовь — осталась. А впереди были месяцы тайны, страха и подготовки к рождению того, что они создали в огне своей разрушительной и всепоглощающей связи.