Клетчатая земля

      Война не признаёт абсурда. Она его поглощает, переваривает и выдаёт наружу как новую, чудовищную норму.       Переправа у Годриковой Впадины была именно таким абсурдом. Возведённым, к тому же, в абсолют. Узкая каменная дамба, с двух сторон сжатая топкими берегами. Атаковать по ней — чистое самоубийство. Защищать — ещё более самоубийственная глупость. И всё же, когда разведка донесла, что там сосредоточен арьергард врагов с их знаменем и, по слухам, самой Грейнджер, Гарри лишь хмыкнула. Это была ловушка. Прозрачная, как слеза ребёнка. Ловушка для кого? Для неё? Или для тех, кого поставили на эту дамбу?       Она приказала выдвигаться. Гарри не была глупой. Не была она и самоубийцей. Это был просчитанный, наполненный чистой необходимостью ход. Если там правда была их «Королева», то её смерть перевесит любые тактические потери.

***

      Вода под ногами — чёрная, как смоль, с хлюпаньем тащила за собой обломки щитов, трупы, клочья плащей. Ветер с реки резал лицо, будто ножом. Тишина. Слишком глубокая для поля боя.              Гермиона Грейнджер стояла на камнях дамбы, и ветер рвал её шоколадные волосы, смешивая их с дымом от далёких пожаров. За её спиной — горстка лучших, тех, кто клялся следовать за ней даже в самое адское пекло. Перед ней — бескрайняя равнина, на которой, как чёрная туча, разворачивались знамёна Риддла.       Приказ был прост. Слишком прост, чтобы быть правдой.       «Держи переправу. Каждый час, который ты дашь, — это жизни сотен наших в тылу. Это шанс для основных сил перегруппироваться. Твоя позиция — ключ».       Драко сказал это, глядя ей прямо в глаза. Его взгляд был тяжёлым, как свинец, и чистым, как лезвие. В нём не было ни сомнения, ни жалости. Только абсолютная уверенность в её выборе. В их выборе.       Он не сказал «умри». Он сказал «дай нам время». Но, стоя на этой проклятой дамбе, глядя на надвигающуюся тьму, Гермиона прекрасно чувствовала отсутствие какой-либо разницы. Время здесь — на этой войне — покупалось только кровью. И её кровь сейчас была самой дорогой валютой.       Она сжала рукоять меча, наполняя свои мышцы чистой, неразбавленной яростью. Яростью на войну, на Риддла, на эту беспощадную логику, которая превращала её — учёную, идеалистку, воительницу — в разменную монету. Но больше всего — яростью на тихую, ледяную правду в глазах Драко. Он видел её смерть не как трагедию, а как… Ход. Удачный ход. Возможно, самый эффективный ход на доске, в которую в какой-то момент — Гермиона даже не успела этого заметить — превратилось их поле боя.       «Умри за меня», — шептал ветер, завывая в расщелинах камней.       Она вспомнила, как когда-то давно они втроём праздновали временное затишье, вызванное заполученным ими преимуществом. Пили спиртное в полумраке затхлого склада. Рон тогда отключился первым — как и всегда. Алкоголь тот на дух не переносил. И тогда, совсем захмелевший, Драко сказал ей:       «Если придёт час — умри за меня, а? Не за идею, Миона. Не за трон. За меня. Пусть они видят: я достоин таких жертв».       Гермиона посмеялась тогда в своём опьянённом бездумном веселье. Они давно привыкли к особенностям Драко, составляющим его суть. Вместе с царственным величием шло царственное же эго; вслед за чистым, великим умом, тянулся хорошо — как ей всегда казалось — сдерживаемый, приструнённый эгоцентризм; в купе с жаждой победы ради своего народа шла и жажда славы, возвышения, всеобщего восхищения. Это было нормальным. Никто не идеален. И, в конце концов, разве существовал на свете правитель, не желающий восхищения от собственного народа? Не желающий окружить себя сверкающим ореолом в их глазах? Да, это было нормально. Естественно. Ведь он всё равно оставался их другом — почти братом. Их надёжной опорой, лицом всей их веры. Он всё равно из раза в раз продолжал выбирать их крепкие, казалось даже — вечные, узы.       Так она думала. До этого дня.       «Если придёт час — умри за меня, а?»       «Нет, — ответила она про себя, поднимая щит. — Я умру несмотря на тебя. Ради них».       Гермиона увидела её в первых же рядах наступающих. Как и всегда. Чёрная фигура величественно возвышалась на вороном, под стать всему её образу, коне. Ангел Смерти. Гарри Поттер.       «Хотя бы лицом к лицу», — подумала Гермиона, и на её губах дрогнула горькая усмешка. Последняя честь в этой бесчестной игре.       Из-за холмов вырвались всадники. Не тысяча — сотня. Но её сотня. Чёрные плащи, чёрные щиты, чёрная смерть. Из центра всё продолжала приближаться Поттер. Уверенная. Непоколебимая. Как будто знала — смерть не осмелится коснуться её спины.       Гермиона ощутила это так ясно, как ощущаешь на себе вес брони.       Это был конец.       — За Малфоя! За истинного Короля! — выкрикнула Гермиона, и её голос, хриплый от дыма и боли, перекрыл вой ветра. — За правое дело!       Она бросилась вперёд. Не в атаку — в жертву. Меч в её руке был тяжёл, рука дрожала, но шаг — твёрд. В этот раз она рубила не для победы, а для зрелища. Каждый удар — для тех, кто смотрит с холмов. Каждая капля крови — для легенды.       Наконец, взгляд Грейнджер зацепился за извечно преследующий её силуэт. В пылу боя казалось, что от тяжёлой чёрной брони расходится мрак. Словно сами тени оживают, расползаясь по землям и умирающим на них людям.       Изумрудные глаза следили за ней пристально. Но без ярости, без триумфа. Удивительно. Сколько бы она ни смотрела, Гермиона могла заметить в них… Только усталость?       «Она знает», — мелькнуло в голове девушки. «Она понимает, что это не бой — ритуал».       Гарри не спешила. Она… Она словно давала ей умереть «красиво». Так, как требовал её Глава. Это злило. И восхищало в то же время. Да, Гермиона безусловно считала Поттер сумасшедшей. Проклятой псиной давно прогнившей власти. Она ненавидела её. И всё же, вместе с тем, не могла не восхищаться ею. Этими навыками, что вновь и вновь выводили вражескую армию из всякой ловушки; этой сталью в силуэте, этой уверенностью в каждом жесте. Та была величественна до безумия. Не как её Король. Как близкий к народу лидер. Как воин из древних легенд.       Последнее, что почувствовала Гермиона — холод стали в груди.       Последнее, что увидела — лицо врага, искажённое не злобой, а… Стыдом.       И только в последние мгновения своей не такой уж и долгой жизни Грейнджер осмелилась признаться хотя бы самой себе — как чертовски она завидовала всем, идущим в бой под знамёнами Гарри Поттер; как сильно она хотела бы оказаться одной из них.

Он пожертвует королевой,

Ты пронзишь её грудь клинком,

И от радости, и от гнева

Перекроет дыханье ком.

      Клинок вошёл легко. Слишком легко.       Как будто Грейнджер сама подставилась под последний — смертельный — удар.       Чужие глаза, за секунду до того, как потухнуть, встретились с её. Гарри не увидела в них страха — ни перед ней, ни перед смертью. Не было в них и былой ненависти. Только горькая, отчаянная благодарность. За то, что это сделала именно она. За то, что не какой-то лучник с холма, не безликий солдат, а равная положила конец её жизни. Пускай даже конец этот вышел таким — откровенно жалким.       Поттер не вытащила меч сразу. Стояла, чувствуя, как тело противницы слабеет, как пульс затихает под её рукой. Кровь текла по латам, всё такая же привычно тёплая, живая. И в этой крови — ядовитая горечь.       Она победила. Она прикончила одну из ключевых фигур армии мятежников. Она лишила Драко Малфоя одной его «руки». Не стратег Уизли, за которым она охотилась изначально, но военнокомандующий — основа всех походов врага.       Так почему же внутри — пустота?       Вокруг неё воины кричали «Победа!», рубили убегающих, топтали трупы. Но Гарри слышала только тишину. Опять. Ту самую, что появлялась, когда рядом был он.       Поттер понимала: то был его ход. Драко Малфой не просто пожертвовал фигурой, нет. Он её выбросил. Выбросил собственную «королеву». Лишил себя тактического преимущества. Отвлек её от цели, но какой ценой? В чём крылся умысел его жестокого и — на первый взгляд — абсолютно лишённого смысла действия?       Малфой, казалось, был здесь. Скрывался в пропахшем огнём воздухе. В размытых фигурах её бойцов. В каждом взмахе чужого меча. Она чувствовала его так явственно, словно он каждым порывом ветра прикасался прямо к её оголённой коже. Этот ублюдок заставил её, Гарри, убить того, кто стоял рядом с ним с самого начала. Кто верил в него. Кто любил его — по-настоящему, не как символ, а как человека, как родного и близкого друга.       — Проклятый ублюдок… — прошептала она, наконец выдёргивая клинок.       Тело Гермионы рухнуло на колени, потом — лицом вниз, в мутную воду переправы. Её шоколадные — измазанные в чужой-своей крови — волосы расплылись, как тень; безжизненная рука всё ещё сжимала меч.       Гарри смотрела.       И впервые за всю войну почувствовала отвращение к заполученной ею победе. Словно всем этим её — ни много ни мало — осквернили. Запачкали так, как не могли никакие совершенные ею пытки и преступления против народа — но, конечно, во имя Короля.       Драко Малфой лишил её действия чести. Отнял у неё право на чистый, яростный бой с достойным противником. Он превратил её из доблестного воина в мясника на бойне, забивающего подготовленную жертву.       Но хуже всего было другое. В глубине, под слоями гнева и гадливости, тлел крошечный, раскалённый уголёк:       Гарри ликовала.       Не от смерти Гермионы, как военачальницы противника.       А от того, что у Драко Малфоя больше не было своей «Королевы». Он отдал её. Добровольно. Отдал ей. В этом жесте была чудовищная, извращённая интимность. Словно бы он разделался со своей прошлой жизнью, со своей верой, со своей душой — и всё это сложил к её ногам. Кровоточащим, грязным трофеем. Словно бы… Он освободил рядом с собой место. Для новой королевы. Для неё.       «Он — твой тюремщик», — говорил ей Малфой. А кем тогда был он сам, отправивший Гермиону на убой? Тот же тюремщик. Только его тюрьма — не цитадель из камня, а идея трона, оправдывающая любое предательство.       И вдруг — мысль, как удар кинжалом в спину:       «Мы одинаковы».       Слова, которые когда-то вызвали в ней бешеную ярость, теперь не жгли — звенели. Точно сталь о сталь. Тогда, под Хогсмидом, он сказал: «Мы похожи» — и она почти убила его за эту дерзость. Как будто её можно было сравнить с этим лощёным аристократом, прячущимся за спинами других! Она — оружие, выкованное в крови и боли. Он — игрок, рисующий стратегии на пергаменте.       Но сейчас… Сейчас она стояла над телом преданного им друга. Сейчас она сама чувствовала горькое удовлетворение от того, что он ослепил себя ради победы. Сейчас она сама не могла не думать: честь — роскошь, которую война не терпит.       И в этом понимании — отвращение.       В нём — восхищение.       В нём — желание.       Именно он заставил её увидеть эту девушку не как врага, а как жертву. Заставил её чувствовать победу как поражение. Заставил её думать, а не рубить.       «Он играет со мной», — подумала она. — «Но что, если я тоже хочу играть?»       Ветер донёс запах гари и тления. Где-то вдалеке, за холмами, его армия плакала над гибелью своей «Королевы». А может, уже воспевала её. Уже превращала в легенду. Уже делала из смерти — оружие.       Они и правда были похожи. Не в мелочах. В главном. В готовности на всё. В том, чтобы видеть людей — верных, любящих, сильных — как фигуры на доске. Когда-то те слова, услышанные от него, привели Поттер в ярость. Сейчас они вызвали в ней леденящий восторг. От ужасающей ясности этого сходства. От того, что она наконец-то увидела его настоящего — не наследника, не благородного мятежника, а такого же, как она — чудовища, выкованного этой войной. Только он носил маску идеалиста, а она — маску верного пса.

Знает чёрная королева —

Сущность белого — горький лёд,

Кто вражду и войну посеял,

Месть и ненависть тот пожнёт…

      — Командир! — окликнул Фенрир, подходя. В его голосе была тревога. Он видел, как она стоит, не двигаясь, смотря в пустоту поверх трупа. — Что с пленными?       Гарри медленно, будто сквозь толщу воды, перевела на него взгляд. В её изумрудных глазах плескалось что-то чуждое, дикое — но не такое, как прежде; незнакомое.       — Нет пленных, — сказала она, и голос её звучал глухо, словно бы даже телом она находилась отнюдь не здесь. — Только трупы. Сожгите всё. Знамя — мне.       — А лагерь? — не понял Сивый. — Укрепляем позиции?       — Пусть горит, — отрезала она, уже отворачиваясь. Её взгляд упал на брошенный меч Гермионы. Поттер наклонилась и подняла его. Сталь была тяжёлой, сбалансированной. Красивой той самой правильной, опасной красотой. Оружие воина, а не мученицы. — Мы возвращаемся в цитадель. Сегодня же.       — Но… к Повелителю? С таким… Успехом? — в голосе Фенрира прозвучало неподдельное сомнение. Они отлично провели операцию, но ценой… Ценой, которая пахла не победой, а падалью.       Гарри взглянула на него, и в её взгляде промелькнул острый, обжигающий своим холодом лёд.       — С тем, что у нас есть, — тихо ответила она. — Он получит голову королевы. Мне же нужно увидеть Отца.       В ту ночь, пока армия отдыхала, Гарри не спала. Она сидела у своего постепенно затухающего костра, и перед ней на разостланном плаще лежали два меча: её собственный, зазубренный и липкий, и — чистый, вытертый до блеска — клинок Гермионы Грейнджер. Она не хоронила его. Не собиралась преподносить Повелителю в качестве трофея. Она оставила его себе. Как вызов. Как напоминание. Как приглашение.       Пламя догорало, отбрасывая длинные, пляшущие тени. И в этих тенях ей снова виделся он. Не на поле боя. Не в латах. В полумраке, близко. С тем же пронзительным взглядом, что видел её насквозь. С тем же холодным любопытством, которое теперь будило в ней не ярость, а ответный, жгучий интерес.       Он пожертвовал королевой. Чтобы что? Чтобы сломить её? Или чтобы приманить? Не важно. Это только середина их игры. И следующий ход был за ней.       Гарри провела пальцами по лезвию чужого меча, ощущая холодную остроту. Да, ратные успехи всё ещё ждали. Но они больше не были для неё самоцелью. Они стали средством. Средством добраться до него. Не чтобы убить. Чтобы понять. Чтобы столкнуть лоб в лоб, сбросить все маски и посмотреть, что останется — ненависть, уничтожающая всё на своём пути, или что-то иное, чудовищное и неотвратимое, что уже пустило корни в выжженной почве её души.       И пока она погружалась в собственные непривычно сумбурные мысли, где-то в глубине её грудной клетки, под грудой льда, ярости и отвращения, что-то ёкнуло. Словно сердце, которое она так старательно заковывала в броню, превращала в недвижимую сталь, пошло трещиной и сделало первый, неверный, страшный удар.       В предрассветной мгле, глядя на два меча — символы двух убитых ею королев, — Гарри Поттер позволила себе признать то, в чём боялась признаться даже в самых тёмных мыслях.       Она действительно ждала следующей встречи с Драко Малфоем. И это ожидание было слаще, опаснее и желаннее любой победы.

Облачайся скорей в доспехи,

Обнажай кровожадно сталь!

Снова ратные ждут успехи —

Не любовные… Как ни жаль!

      В шатре Драко Малфоя горела одна свеча. Он не спал. Окунув клочок пергамента в специальный раствор, Драко дождался, пока обычные чернила смоются, а те, что были написаны раствором колларгола, проявятся.       Перед ним на столе лежала лаконичная записка: «Переправа пала. Грейнджер пала. Поттер лично. Арьергард разбит».       Малфой не сжёг записку, как поступал обычно. Лишь положил её рядом с шахматной доской, где чёрная королева уже стояла на его половине — половине белых, — угрожающе близко к пустой клетке, где прежде находилась его «Гермиона». Уголок его губ дрогнул. Не улыбкой. Спазмом чего-то глубокого и непонятного. Пальцами он едва касаясь прошёлся по величественной чёрной фигуре в окружении белых врагов. Почти ласково, почти нежно. В темноте его бледное лицо было похоже на маску. Драко потушил единственную прежде горевшую свечу пальцами.       Он ждал ответа. Не от армии Риддла. От неё.