Точка отсчёта. Вторая тень.

Комната утопала в полумраке. Мягкий, трепещущий свет двух десятков свечей, расставленных по периметру, отбрасывал на стены гигантские, пляшущие тени. Их плавившийся воск пах медом и миндалем, перебивая сладковатый, приторный аромат роз. Алые лепестки, купленные первыми в списке выдачи, были рассыпаны с трогательной, почти неловкой щедростью: они покрывали пол от порога, вели к журнальному столику, усыпали его поверхность и заканчивались на покрывале кровати, образуя неровное пятно. Воздух в комнате казался густым, почти осязаемым — он обволакивал кожу, замедлял дыхание, стирал границы между мыслью и ощущением. Всё происходящее ощущалось чуть нереальным, словно мир вокруг был создан не для жизни, а для сна: слишком мягкий свет, слишком насыщенные запахи, слишком острое чувство присутствия. — Боже, Илья.. Не нужно было.. — девушка, повернулась к парню, тут же сталкиваясь с ним взглядом. Ее зеленые глаза, обычно спокойные, сейчас отражали огоньки пламени, смешивая укор с неподдельным умилением. На губах Осипова расплылась улыбка. Он медленно заправил за ее ухо непослушный локон рыжих волос, почувствовав под пальцами шелковистый жар. Приблизившись, он вдохнул знакомый, сладкий парфюм. На мгновение Есении показалось, что в этом вдохе есть что-то не так — будто сквозь привычный аромат проступила едва уловимая, посторонняя нота. Резкая, холодная. Она моргнула, отгоняя странное ощущение, списав его на волнение. — Я знаю, что ты не любишь розы, но моя любовь загладит эту небольшую ошибку.. Его голос был тихим, густым, как этот полумрак. Девушка не успела среагировать, как его губы коснулись ее губ – мягко, вопросительно сначала, а потом с нарастающей уверенностью. Поцелуй был нежным ,он растворял в себе все мысли. Есения инстинктивно притянулась к нему всем телом, ощутив под ладонями тонкую хлопковую ткань его рубашки, а под ней – жар кожи. Ее вечно холодные руки легли на его шею, пальцы впутались в русые волосы у затылка. Илья ответил глухим стоном одобрения. Его уверенные руки скользнули под края ее объемного свитера, обхватывая талию. Кожа под его пальцами была прохладной, шелковистой. Он плавно, почти не отрываясь от ее губ, повел ее к кровати – той самой, которую он впервые заправил не по привычке, а специально, тщательно разгладив складки не только руками, но и паровым утюгом. Колянями Есения почувствовала край матраса и позволила себе опуститься на него, увлекая Илью за собой. В этот момент его пальцы приподняли свитер выше, обнажив узкую полоску кожи на животе. Струя прохладного воздуха коснулась голых участков, и она вздрогнула, слегка оторвавшись от поцелуя. — А Нико предлагал нагреть это место… — словно для себя, с легкой ироничной усмешкой в голосе, прошептал парень, его губы скользнули по линии ее челюсти к шее. — Что? — мысли девушки, уже спутанные и тяжелые от желания, окончательно сбились. Смысл сказанного не успел дойти, да в нем и не было нужды. Сейчас существовало только это: его дыхание на своей коже, его руки, разгоняющие холод, и море алых лепестков под ней, пахнущее не банальностью, а единственным правильным в эту секунду выбором. Его губы, влажные и горячие, плавно сползли с ее губ, оставив по себе легкое, щекочущее жжение. Они прикоснулись к точке под ухом, где пульс бился, как птица в клетке, заставив Есению сдержанно вздохнуть. Затем последовал медленный, исследующий путь вниз, по боковой линии шеи, к яремной впадине. Каждое прикосновение было невесомым, оставляя на коже невидимые следы, которые разливались по телу томной теплотой. — Илья… — ее собственный голос прозвучал чужим, хрипловатым от нахлынувших чувств. Он не ответил, полностью поглощенный своим занятием. Его дыхание обжигало кожу, контрастируя с прохладой воздуха в комнате. Когда его губы коснулись хрупкой ключицы, Есения невольно запрокинула голову, утопая рыжими кудрями в шелковистой подушке, усыпанной лепестками. Глаза ее закрылись, мир сузился до темноты под веками, испещренной всполохами от свечей, и до этого потока ощущений: его губы, его руки, его вес, мягко прижимающий ее к матрасу. Ее руки скользнули с его шеи, упираясь ладонями в его грудь, чувствуя под тонкой тканью рубашки напряженные мышцы и учащенное сердцебиение. Пальцы Ильи нашли нижний край свитера и, не спеша, обретая решимость с каждым сантиметром, потащили мягкую ткань вверх. Есения инстинктивно приподнялась, позволив снять с себя преграду. Свитер мягко соскользнул, оставив ее торс обнаженным в тающем свете свечей. Воздух, теперь уже не казавшийся таким холодным, ласково обволок кожу. Она чувствовала, как он приподнялся над ней, оторвавшись на мгновение, чтобы смотреть. Есения открыла глаза, еще мутные от желания, чтобы встретиться с его взглядом. Над ней было его лицо. Голубые глаза, потемневшие от страсти, смотрели на нее с таким обожанием и голодом, что перехватило дыхание. Его обычно аккуратно уложенные русые волосы были растрепаны ее пальцами, несколько прядей упали на лоб. Его черты, знакомые до боли, казались обостренными, резкими в игре света и теней. Сильный подбородок, четкая линия скулы… и темная, коротко подстриженная щетина, оттенявшая линию рта. Стоп. Борода? Мысль пронеслась, как осколок льда, едва успев оформиться. Образ Ильи вдруг задрожал, поплыл, как отражение в воде, в которую бросили камень. Четкие черты лица смягчились, стали чуть грубее. Цвет глаз из глубокого синего превратился в холодный, пронзительный серо-стальной. Ровная щетина стала гуще, темнее, превратилась в ту самую характерную, всегда идеально подстриженную бороду, которую она видела каждый день на тренировках, всегда с кривой усмешкой. Мгновение — и над ней было уже не лицо влюбленного Ильи, а насмешливое, бесцеремонное лицо Ковача. Тот же полумрак, те же тени, но вместо обожания во взгляде — дерзкий, веселый вызов. — Утро доброе, птенчик. Твой любимый опрокинул себе на ногу какую-то статуэтку и теперь ты должна излечить его раны, иначе мы опоздаем. Голос был его, Николы, — хрипловатый, полный иронии, грубый и одновременно теплый, врезающийся в остатки сладкого забытья, как гвоздь в бархат. Голос звучал настойчиво и настолько реально, что образ в глазах Есения дрогнул и рассыпался, как дым. Мерцание свечей превратилось в полосы солнечного света, пробивающегося сквозь щели неплотно задернутых штор в номере петербургской гостиницы. Алые лепестки растворились в складках белого пододеяльника. А над ней никого не было. Сердце колотилось, приливы жара сменялись ледяными мурашками. Есения резко села на кровати, как пружина. Горячие, будто обожженные солнцем, щеки она прижала ладонями, ощутив контраст между прохладой кожи рук и пылающим лицом. «Боже, Боже, Боже…» — стучало в висках в такт бешеному пульсу. Она украдкой, почти со страхом, метнула взгляд на дверь. Она была закрыта. Значит, Никола просто постучал или крикнул из коридора. Ей лишь показалось. Он не входил. Не видел ее спящей, растрепанной, с лицом, на котором было написано абсолютно все. «Он не догадался, не мог догадаться. Просто будит. Просто его идиотская шутка, совпадение… Статуэтка на ногу. Господи, Илья…» Мысли путались, стыд смешивался с остатками сладкой, тягучей горечи от нереализованного сна. Сон был об Илье. Только об Илье. А этот чертов Ковач со своей вечной ухмылкой и бородой… Почему его лицо? Почему его голос, врезавшийся в самый интимный момент? Она просидела так несколько минут, пока дыхание не выровнялось, а щеки не стали чуть менее пылающими. Наконец, с решительным вздохом, она скинула ноги с кровати. Пол был прохладным. Не глядя, на ощупь, она схватила первую попавшуюся одежду — просторную футболку и спортивные штаны — и, словно крадучись, даже от самой себя, направилась в ванную. Дверь закрылась на щеколду с тихим, но таким важным щелчком. Опираясь руками о раковину, она посмотрела на свое отражение в зеркале. Растрепанные рыжие кудри, огромные зеленые глаза, полные смятения, губы, которые все еще казались чуть более пухлыми, чем обычно. Она резко отвернулась. Вода в душе зашипела. Есения подставила под струи ладонь, покрутила кран. Поначалу теплая вода быстро стала прохладной, а затем и откровенно холодной. Она вздрогнула, когда первые ледяные иглы ударили по коже плеч, спины, но не стала добавлять горячей. Напротив, подставила лицо. Холод обжег кожу, смывая остатки сна, стыда и глупого, беспричинного смущения. Она вдохнула резко, с присвистом, задержала дыхание. Пальцы, огрубевшие от бесчисленных часов с мышкой, но все еще изящные, впились в мокрые пряди волос у висков и оттянули их назад, запрокинув голову. Струи били теперь в горло, в ключицы — те самые, что секунду назад (целую вечность назад?) целовал во сне Илья. Она сжала веки. «Это просто сон. Гормоны. Усталость с перелета. Близость с Ильей. И чертов Никола со своими дурацкими шутками, который слишком часто мелькает перед глазами», — безжалостно пронумеровала она причины в голове, пытаясь взять себя в руки логикой, как это делал бы Дамьян. Но логика сегодня была бессильна. Она открыла глаза и, глядя на кафельную стену, несколько раз с чувством шлепнула себя ладонями по щекам — не больно, но ощутимо. «Соберись. Ты в Петербурге. У тебя отпуск. Ты с любимым человеком и друзьями. Сейчас ты выйдешь, увидишь Илью, настоящего, и все встанет на свои места. Этот сон растворится, как та ледяная вода в стоке». Выключив воду, она стояла еще мгновение, дрожа от холода и внутреннего напряжения. Потом накинула полотенце, грубо вытерлась, натянула одежду. Отражение в зеркале теперь было другим: щеки покраснели уже от холода, а в глазах, хоть и осталась легкая тревога, появилась твердая решимость. Она с силой провела руками по волосам, расправляя их, и глубоко вдохнула. «В музей. Нужно просто дойти до музея. И все будет нормально». Она вышла из комнаты, все еще ощущая внутреннюю дрожь, но внешне собранная. Прохладный воздух коридора сменился теплой, наполненной утренним светом и голосами атмосферой гостиной на втором этаже. Это был уютный зал с панорамными окнами, выходящими на канал, столиками и глубокими диванами. Первой ее заметила Сара. Девушка, изящная, как фарфоровая статуэтка, в идеально сидящем платье и с уже готовым макияжем, возмущенно всплеснула руками. Она быстро пересекла комнату и схватила Есению за руку. — Есечка, ну что это? — ее акцент становился чуть заметнее, когда она волновалась. — Мы же в музей идем, в культурной столице! В Эрмитаж! Ты выглядишь так, словно собралась на утреннюю пробежку в ближайший парк. Нельзя! Срочно идем переодеваться. Есения, оглушенная этой атакой заботы, лишь беспомощно моргнула. За спиной Сары ей удалось мельком увидеть остальных. Илья лежал на одном из широких диванов в трагической позе. Одна рука была бессильно откинута, другая — прижата к сердцу. Глаза были закрыты, на лице — выражение благородного страдания. Он изображал смертельно раненого солдата, вероятно, из-за той самой злополучной статуэтки. А рядом, в кресле, восседал Никола. Он с деловым и одновременно рассеянным видом одной рукой приклеивал на голень Ильи большой, ярко-зеленый пластырь с каким-то мультяшным листиком, а другой рукой неторопливо отправлял в рот виноград с тарелки, стоявшей на подлокотнике. — Терпи, браток, медик едет, — с набитым ртом процедил Никола, похлопывая Илью по здоровому колену. — Аптечка у нас только детская, с котиками и цветочками, но антисептик есть. Илья приоткрыл один глаз. —Только не йод. Йод — это предательство. Используй хлоргексидин, как уважающий себя киберспортсмен. —Да какой хлоргексидин, тут «Бепантен» с мишкой, — флегматично ответил Никола, отрывая следующий пластырь. Эта абсурдная картина — театральные страдания Ильи и абсолютно бытовая, сосредоточенная на еде серьезность Николы — ударила по Есении неожиданной волной. Напряжение, стыд и остатки сна отступили на секунду, вытесненные нелепостью происходящего. Уголки ее губ дрогнули. Но Сара не дала ей насладиться моментом. —Никаких «но»! — сказала она, мягко, но неумолимо разворачивая Есению обратно к коридору. — Я уже всё продумала. У тебя есть то самое платье. И туфли. Мы справимся за пятнадцать минут. Эти двое, — она кивнула в сторону «медицинского пункта», — будут нас развлекать еще полчаса минимум. Илья уже вошел в роль, а Никола его не бросит в таком состоянии. Есения позволила увести себя, в последний раз бросив взгляд через плечо. Илья, поймав ее взгляд, тут же приложил тыльную сторону ладони ко лбу, изображая предсмертную агонию. Никола, не глядя, сунул ему в рот виноградину. И в этом жесте, в этой дурацкой, братской и такой знакомой сцене, вдруг стало немного спокойнее. Реальный Илья, смешной и нелепый, вытеснял призрака из сна. По крайней мере, она очень на это надеялась, пока Сара тащила ее к своему номеру, уже роясь в сумке в поисках своей плойки для волос. *** — Ну вот, совсем другое дело! — с чувством глубокого удовлетворения отступила на шаг Сара, окидывая Есению критическим, но одобрительным взглядом. Пятнадцать минут, как и следовало ожидать, растянулись почти на час. За это время в номере царил творческий хаос: пар от утюга для волос смешивался с запахом лака, на кровати громоздилась гора отвергнутых вещей, а Сара, как заправский стилист, кружила вокруг подруги, поправляя прядь, подбирая сережки и периодически прикладывая к ее лицу то одну, то другую помаду. Их трижды прерывал Никола. Первый раз он просто постучал и, высунув голову в дверь, трагическим шепотом известил: —Девушки, он слабеет. Говорит о фресках и шлемах древнерусских воинов. Это плохой признак. Спасайте. Второй раз он пришел с пустым стаканом в руке: —Раненому нужна вода. И моральная поддержка в лице прекрасных дам. Хотя бы одной дамы. В третий раз, когда за дверью снова раздался характерный кашель и нетерпеливое постукивание, Сара не выдержала. Она решительно распахнула дверь, и, не дав Николе раскрыть рот, брызнула ему прямо в лицо струей своих духов с ярким ягодно-цветочным ароматом. —На, понюхай! И передай Илье, что если он умрет, мы похороним его в Петропавловской крепости с полными почестями. А ты будешь рыть могилу. Теперь отстань! Никола, морщась от сладковатого облака, которое напрочь перебивало его любимый брутальный парфюм с нотками кожи и дыма, только крякнул и отступил, делая театральный реверанс. И вот теперь Есения стояла перед зеркалом, почти не узнавая себя. Вместо спортивного хаки — длинное платье из мягкого кашемира темно-синего, почти ночного цвета. Оно было скромным, с высоким воротом и длинными рукавами, но идеально сидело по фигуре, подчеркивая тонкую талию и мягкие изгибы. Рыжие кудри уложенные в элегантную, слегка небрежную волну, были прибраны изящным ободком цвета старого золота. Макияж был легким, лишь подчеркивающим зеленые глаза и веснушки. Она выглядела не как киберспортсмен на выходном, а как петербургская барышня, сошедшая со страниц классического романа — сдержанно, стильно и очень по-домашнему. — Спасибо, Сара, — тихо сказала Есения, и в ее голосе прозвучала искренняя благодарность не только за наряд, но и за эту отвлекающую суету. — Не за что, милая. Теперь мы не ударим в грязь лицом перед всеми этими Николаями Первыми и Екатеринами, — улыбнулась Сара, накидывая свое пальто. — Хотя наш Никола и один способен всех их затмить своей наглостью. Есения, наконец, достала из шкафа свое собственное пальто — теплое, шерстяное. Его практичность слегка контрастировала с изящным платьем, но в этом был свой шарм. Догнав Сару у двери, она сделала глубокий вдох. Запах духов, пыли и утюга остался позади. Впереди был прохладный воздух коридора, смешные друзья и целый день в городе, где прошло ее детство. И, конечно, Илья. Настоящий. Девушки вышли из номера, щелчок замка прозвучал как точка, поставленная в тревожном утреннем предложении. Теперь начинался новый абзац. Картина, открывшаяся им в гостиной, была на редкость жизнеутверждающей и абсолютно абсурдной. Трагический «смертный одр» диван был заброшен. Вместо этого оба парня сидели на полу, прямо перед большим плазменным телевизором. Как выяснилось, у стойки администрации можно было арендовать игровую приставку. Теперь Илья и Никола с ожесточением бились в гоночном симуляторе. На экране две яркие машины неслись по ночному Токио, срезая повороты и тараня друг друга. — Да ты гоняешь как бабушка на «Запорожце»! Обгоняй его, обгоняй, дави газ в пол! — орачал Никола, вжимаясь в пол всем телом, словно это могло придать его виртуальной машине ускорения. — Я тебя в зеркале даже не вижу, отсталый! — парировал Илья, его пальцы лихорадочно бегали по геймпаду. — Сиди у меня в заднем кармане и не высовывайся! Отборный, но совершенно беззлобный мат лился рекой, перемежаясь хриплыми возгласами и торжествующими выкриками. Запах кофе, забытого на столике, смешивался с запахом пота от усердия. Девушки остановились на пороге, и Сара не смогла сдержать смешка. Есения просто смотрела, и широкая, невольная улыбка растянула ее губы. Весь ее утренний трепет, весь стыд и смущение растворялись в этой грубой, искренней, до смешного знакомой реальности. Вот он, настоящий Илья. Не томный романтик из сна, а вот этот вот парень с растрепанными волосами, который может сломать палец на кнопке, лишь бы обогнать друга. На экране финишная черта. Машина Ильи, объезжая последнее препятствие, первой пересекла линию. Яркая надпись «YOU WIN!» заполонила экран. — А-а-а! Да! — Илья вскочил на ноги с энергией тигра, вырвавшегося из западни. Все его «предсмертные» страдания были моментально забыты. Он подпрыгнул, потрясая геймпадом над головой, как трофеем. — Вот как надо, Ковач! Вот она, школа! Чувствуешь разницу между дилетантом и профессионалом?! Никола с гримасой поражения швырнул свой геймпад на диван. —Да тебе просто повезло! И резина у тебя была… другая! В этот момент они наконец заметили девушек. Илья замер с поднятыми руками, его торжествующая улыбка сменилась выражением крайнего удивления, а затем — немого восхищения. Его взгляд скользнул по Есении в ее новом образе, и в голубых глазах вспыхнул теплый, яркий свет. Сара же, не выдержав, вскинула руки и с преувеличенным негодованием подошла к ним. —Так-так! Смертельно раненый солдат, которому нужен музейный воздух для исцеления, оказывается, может выигрывать гонки и орать на всю гостиницу! — она поставила руки на бедра. — И ты, его верный санитар! Вы оба — беспринципные обманщики! Илья, твоя рана, я смотрю, не помешала жать на педаль газа? Никола, не смутившись ни капли, с набитым ртом (он уже успел схватить новую виноградину) парировал: —А мы лечились, Сар. Киберспортивной реабилитацией. Посмотри, как ожил! Прямо на глазах. А теперь, — он тоже оценивающе посмотрел на девушек, — я вижу, вы потратили время с пользой. Выглядите так, будто сейчас не в Эрмитаж, а на прием к императору пойдете. Не уверен, что нас, простых смертных, пустят с вами в один зал. Пока Сара выносила «приговор» парням, Есения, сделав небольшой вдох, двинулась через комнату. Ее каблучки тихо постукивали по паркету. Илья, заметив ее приближение, сразу же отвлекся от триумфа и перепалки. Взгляд его смягчился, озорной блеск в глазах сменился теплым, почти невесомым сиянием. Он поставил геймпад на журнальный столик и встал, встречая ее. — Доброе утро, птенчик, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни капли той театральности, с которой он произносил эти слова в других обстоятельствах. Только нежность. Он легко обнял ее, не сминая пальто, и губы его коснулись ее волос, чуть выше виска. Это был легкий, воздушный поцелуй, полный безмолвной радости от того, что она рядом, что она вот такая — красивая, пахнущая чем-то цветочным и совсем иная. Есения замерла на долю секунды. В голове, назойливо и без спроса, снова всплыл обрывок сна: его руки, снимающие свитер, его губы на ключице, а затем… резкая смена картинки. Но сейчас его руки были на ее спине, сквозь толстую ткань пальто, и они были знакомыми, надежными. Она почти незаметно покачала головой, как бы отгоняя наваждение, и заставила свои губы растянуться в ответную, мягкую улыбку. Ее руки поднялись и легли ему на грудь, ощущая под ладонями мягкую футболку и тепло тела. Она прижалась к нему на мгновение, вбирая запах его одежды, мыла и чего-то неуловимо домашнего — настоящего. — Доброе, — прошептала она в ответ, и голос ее прозвучал чуть хрипловато. В это время рядом разыгрывалась другая, более шумная и практичная сцена. Сара, закончив отчитывать «обманщиков», вытащила из сумки длинный шерстяной шарф. —Дай сюда, ветрогон, — сказала она Николе, который уже натягивал свое пальто. — Шею простудишь, потом ныть будешь. Никола, к удивлению, покорно наклонился, позволяя ей обмотать шарф вокруг его шеи. Сара сосредоточенно поправляла складки, ее тонкие пальцы быстро и умело завязывали узел. —Так, хорошо. Теперь не развязывай. А то, — она пригрозила ему пальцем, — я знаю твои привычки. — Да-да, капитан, — пробурчал он, но в его глазах светилась та самая теплая, чуть ленивая усмешка, которую он редко показывал кому-то, кроме нее. Затем он, в свою очередь, взял с вешалки ее пальто и, не дожидаясь просьбы, помог ей надеть. Он сделал это ловко, одной рукой придерживая распущенные длинные волосы Сары, аккуратно отводя их вперед, чтобы они не попали под воротник и не помялись. Движение было настолько естественным и бережным, что говорило о тысяче раз повторенном ритуале. Илья, наблюдая краем глаза за этой парой, тихо фыркнул, а затем снова обратил все свое внимание на Есению. —Ты выглядишь… невероятно, — сказал он тихо, только для нее, отстранившись ровно настолько, чтобы снова увидеть ее лицо. — Я почти пожалел, что мы идем в музей, а не куда-нибудь, где можно просто смотреть на тебя. Его слова, простые и искренние, наконец-то развеяли последние тени у нее в душе. Она потянулась и быстро, пока никто не видел, поцеловала его в уголок губ.