Чёрное сердце

Дорога на Кватч поначалу была пустынной и тихой, окутанной полуденной дремотой. Ирен ехала, отдавшись монотонному стуку копыт, почти не замечая редких встречных. Но чем ближе был город, тем больше их становилось. Воздух наполнился целым гулом звуков — сбивчивый ропот, испуганный детский плач, глухой скрип перегруженных осей. Ирен придержала коня, пропуская мимо телегу. Она была нагружена не товарами, а осколками чужой жизни: деревянными сундуками, туго перевязанными одеялами, даже парой стульев, беспомощно торчавших из-под груды тряпья. Вещи были побросаны не просто в спешке — в панике. Это был не переезд. Это было бегство. Ирен подняла голову, всмотревшись в даль. Впереди, насколько хватало глаз, дорога тянулась живой, беспорядочной рекой. Десятки, сотни людей. Они шли, бежали, плелись, толкая перед собой тачки или неся узелки. И единственное, что объединяло этот хаотичный людской поток было направление — прочь от Кватча. Ирен даже не стала никого останавливать. Не стала спрашивать. Ответ был уже написан на каждом лице, в каждой сгорбленной спине, в этом всепоглощающем страхе, что висел в воздухе гуще пыли. Она опоздала. Ирен пришпорила коня, огибая беженцев по обочине и вскоре сама увидела то, что заставило их бежать. Небо над Кватчем было залито густым, больным сиянием — не светом заката, а его ядовитой пародией. Этот красный, неестественный свет сочился вниз, наползая на землю, окрашивая поля, дорогу и даже лица людей в глубокие, тревожные тона запёкшейся крови. Воздух под его гнётом стал тяжёлым и спёртым, наполненным гарью и едкой взвесью пепла, оставляющей на языке металлический, кровавый привкус. И перед самым городом, в центре этого жуткого свечения, вонзаясь в землю и небо, стояли Врата. Они не были построены. Они словно проросли из земли грубой, массивной аркой из камня, похожего на застывшую в муках лаву, пылая изнутри багровым огнём. Пространство вокруг Врат колебалось и плавилось, как над гигантской жаровней, стирая границы между землёй и небом в алом мареве. Даже с такого расстояния Ирен почувствовала, как Врата давят на неё незримой тяжестью, сжимавшей виски и заставлявшей слезиться глаза от едкого воздуха. Она внутренне съёжилась, настигнутая простой и ужасной мыслью: всё, что ей говорили Уриэль, Баурус и Джоффри — реально. Врата — страшный симптом. Признак того, что мир заболел смертельной лихорадкой, и эта арка — его горячечный бред, прорвавшийся в реальность. Впервые за всю жизнь она ощутила всю собственную ничтожность. Она умела подкупить стражу, отвлечь охрану, незаметно устранить цель. Но что она могла противопоставить землетрясению? Или как могла остановить цунами? Здесь, на подступах к Кватчу, её хитрость, опыт и клинки таяли, как воск перед жаром кузнечного горна, оставляя лишь голую, неприкрытую беспомощность. Первым порывом было развернуть коня и ускакать — туда, где земля и небо ещё не заразились этой лихорадкой. Но куда? Если это и есть конец, то прятаться бессмысленно. Смерть настигнет всех — и в роскошной спальне «Тайбера Септима», и в каменных стенах святилища. И тогда страх внутри неё перевернулся, как клинок в ладони, обнажив другую грань — холодную, хищную ярость. Ладно. Пусть конец. Но она — не испуганная крыса в подвале мира. Она — дочь Отца Ужаса, взращённая в его тени. И если уж предстать перед Ситисом, то с достоинством, а не с жалким плачем. Если уж гореть — то ярким факелом, что осветит путь в его чертоги. Если уж падать — то увлекая за собой в бездну тех, кто посмел надругаться над Его волей.

***

Баррикада на подъезде к Кватчу была не оборонным сооружением, а отчаянной грудой — перевёрнутые телеги, мешки с песком, деревянные обломки. За ней метались фигуры стражников, их крики тонули в пронзительных, нечеловеческих воплях, долетавших со стороны города, и в сухом треске арбалетных болтов. — Эй! Ты с ума сошла, сюда лезть? Назад, в лагерь! — хриплый крик сорвался с губ мужчины в потёртой, исцарапанной кирасе. Его лицо было маской из сажи, пота и запёкшейся крови, текшей из свежей раны на брови. Он заметил её, когда она уже соскальзывала с седла. — Оглохла?! Здесь опасно! — он рванулся к ней, не добегая, уже махал руками, словно отгоняя назойливую птицу от капкана. — Я ищу одного человека, — крикнула Ирен и сделала ещё шаг к нему. Вместо ответа тот схватил её за руку и рывком втянул за укрытие из развалившейся повозки. В тот же миг что-то шипящее и алое просвистело в воздухе. — К югу лагерь для беженцев! Спрашивай там! — командир бросил взгляд через плечо, где один из его людей с криком отшатнулся от баррикады, отбиваясь алебардой от чего-то низкого и быстрого. — Если его там нет… Оглянись. Шансов, что кто-то выжил в этой бойне, почти нет. Всё, что мы можем — держать здесь оборону, чтобы эти твари не добрались до лагеря! — Его зовут Мартин, — произнесла Ирен, будто пропуская его слова мимо ушей. Командир на миг замер, просеивая в памяти окровавленные обрывки последних часов. — Священник? — выдохнул он. — Да, кажется видел... Он с группой людей пробивался к часовне, когда всё только началось. — Значит, он ещё может быть жив? — ухватилась за эту мысль Ирен. Может у этого мира ещё был шанс. — В город не прорваться, пока здесь эта проклятая штука! — он ткнул пальцем в сторону пульсирующей арки. — Я не знаю, что там сейчас. Сначала мы ещё могли выводить людей. Но потом открылись вторые врата, и город оказался отрезан. — Были и другие врата? — Первые — прямо на площади. Это был настоящий ад. Столько погибло в первые же минуты. Людей просто разрывали на части... — он провёл грязной рукой по лицу, оставив новые размазанные полосы. — Но потом они закрылись. Может, и эти можно. Я послал туда отряд, — его голос сорвался, стал тихим и безжизненным. — Но никто не вернулся. Ирен украдкой заглянула в щель из её укрытия и тут же отпрянула. За свою жизнь она успела повидать не мало жестокости, зачастуя сама являясь её источником, но к такому даже она была не готова. Земля вокруг врат была мертва, превратившись в чёрную потрескавшуюся корку. Деревья стояли обугленными, скорчившимися в агонии истуканами. Но пугало не это. И даже не искорёженные тела бойцов с пробитыми доспехами, с вывернутыми под неестественным углом конечностями, покрытые алой чернееющей кровью. Настоящий ужас исходил от жутких останков вторженцев из Обливиона. Даже в смерти их трупы бунтовали против законов этого мира: обломки хитиновых панцирей продолжали судорожно скрежетать, будто пытаясь срастись; из пробитой крокодильей пасти сочилась густая слизь, разъедавшая даже камень; сломанные паучьи ноги, торчащие из груды тел, дёргались словно в припадке. Их вид был не просто страшен. Он был неправильным. И это нарушение естественного порядка пугало её инстинктивно, куда сильнее всего остального. — Пошлите ещё отряд. Я пойду с ними. Если врата можно закрыть… — её собственный голос прозвучал для неё чужим, слишком тихим. Это было безумие. Она слишком чётко понимала, что все её навыки, работавшие безупречно в тихих комнатах и тёмных переулках, меркли в лобовой мясорубке с адскими тварями. Но если она будет не одна? Если кто-то будет отвлекать внимание. Возьмёт огонь на себя. — Может, мы найдём способ. Командир резко обернулся к ней, и в его глазах вспыхнула искренняя ярость. — Ты… Ты хочешь, чтобы я послал ещё людей? Туда? — он прошипел так, будто она предложила осквернить могилы его павших бойцов. — Чтобы я отправил их на бойню вслед за остальными? Ради твоего священника?! — А ты бы послал людей защищать Императора? — Ирен пришлось разыграть эту карту. Никакие другие слова не смогли бы пробить броню его отчаяния. Командир на миг остолбенел. Весть об убийстве Уриэля была свежим шрамом на душе каждого имперца. — Император мёртв! — выдохнул он с горькой яростью. — Как и все его сыновья в столице! Все они мертвы! — Не все, — прошептала Ирен, и в её голосе не было вызова. Был доверительный трепет, будто она делилась самым сокровенным, рискуя всем. Она сделала движение ближе к нему, смотря прямо в его усталые, воспалённые глаза. — Этого никто не должен знать. Но я... Я вижу, какой вы человек. Как храбро вы держитесь здесь, когда другие на вашем месте бы бежали. Только вам я могу довериться, — Она позволила своему взгляду смягчиться, наполниться восхищением и беззащитной надеждой, которую она так мастерски изображала, втираясь в доверие к жертвам. Командир замер, сражённый не столько словами, сколько звуком её голоса ставшим почти исповедальным шёпотом. — Мартин не просто священник. Он — сын Уриэля. Последний, кого удалось укрыть. Его спрятали здесь, в глуши, под чужим именем, чтобы Кровь Драконов не угасла. — Она сделала паузу, дав ему впитать важность этого откровения. — А теперь… те, кто убил отца, пришли за его наследником. Эти врата — не случайность. Это охота. И они там, в городе, рыщут в поисках последнего Септима. Она опустила глаза, сделав вид, что борется с эмоциями. — Я понимаю, что прошу невозможного. Вы уже отдали столько жизней… Но если он умрёт, — она снова подняла на него взгляд, и теперь в нём стояли искренние, по-настоящему жгучие слёзы ярости и скорби, — то всё, за что погибли ваши люди, за что погиб Уриэль… всё это будет напрасно. Империя падёт. И не от вражеской армии, а от того, что не нашлось ни одного человека, кто осмелился бы шагнуть за эту баррикаду, когда это было важнее всего. Каждое её слово было остро отточенным оружием, разившим в самое сердце. Она делала его не подчинённым, а союзником в великом и страшном деле. Играла на самом потаённом — на желании уставшего, загнанного солдата почувствовать, что его жертва имеет смысл, что он не просто ставит людей под обстрел, а спасает то, на чём стоит его мир. Командир молчал. Его кулаки разжались. Он смотрел то на неё, то на пылающие врата, и в его взгляде шла страшная, мучительная борьба между командиром, видящим верную смерть, и солдатом, в чьей груди ещё тлел огонь той самой Империи, которую он клялся защищать. Он видел перед собой не фанатичку, а прекрасную, отчаянную вестницу, доверившую ему судьбу мира. И это было в тысячу раз сильнее любого приказа. — Проклятье, — тихо, сдавленно выругался он, проигрывая битву самому себе. — Кто ты? Откуда ты знаешь это? Ирен позволила себе короткую, усталую паузу, будто решая, стоит ли раскрыться перед ним ещё больше. Весь её вид говорил о вынужденном, смертельно опасном откровении. — Меня зовут Ирен. Я одна из Клинков, — произнесла она ровно и чётко, глядя ему прямо в глаза, туда, где в его зрачках отражались отблески горящего города. — Сюда меня послал грандмастер нашего ордена, брат Джоффри. Лишь он и покойный Император Уриэль знали правду о Мартине. Моя задача была вывести его до того, как враги найдут его, — она позволила губам бессильно дрогнуть, произнося это. Она кивнула в сторону багрового зарева, в сторону Врат, откуда донесся очередной леденящий душу вопль, нечеловеческий и торжествующий. — Но я опоздала. Они пришли раньше. Она говорила чистую правду, спрятав в ней лишь маленькую лживую деталь. Она не была Клинком. Но Джоффри и вправду её нанял. Уриэль и вправду открыл ей тайну. И враги и вправду пришли первыми. Всё, что от неё требовалось — позволить капитану самому додумать остальное: тайные приказы, спешные переходы по ночам, затаившиеся в тени враги. Капитан замер, и в его взгляде что-то надломилось и перестроилось. Вместо подозрения в них вспыхнуло признание. Теперь в его глазах перед ним стояла не какая-то авантюристка, а агент провалившейся, но всё ещё священной миссии. Её слова падали на благодатную почву — на отчаяние человека, который искренне нуждался в том, чтобы его последний бой обрёл смысл. — Савлиан Матиус. Командир стражи Кватча, — представился он, отчеканивая слова, как рапорт. Это был не просто обмен именами. Это было окончательное признание в ней своего, солдата той же, хоть и невидимой, линии фронта. — Я помогу тебе спасти наследника. Дай мне пару минут, я отдам распоряжения и выберу людей. Он уже разворачивался к своим солдатам, но Ирен мягко, но настойчиво коснулась его наруча. Её голос стал тише, полный неподдельной тревоги. — Капитан Матиус, молю вас… Тайну происхождения Мартина нельзя раскрывать. Никому. Я уже переступила грань, открывшись вам. Если это станет известно… — она не договорила, но её молчание было красноречивее, чем любые слова. Оно говорило о предателях в самых высоких кабинетах, о кинжалах нацеленных в спину, о том, что величайшая надежда Империи может быть растоптана из-за одного неосторожного шёпота. Савлиан обернулся к ней. В его глазах, усталых и выжженных, вспыхнул стальной огонёк солдата, получившего приказ, который важнее его жизни. — Клянусь честью легионера и мечом, который ношу, — его голос прозвучал тихо, но с той негромкой силой, что заглушает грохот битвы и рёв монстров. — Эту тайну я унесу с собой в могилу, если на то будет воля Девяти. Ирен отступила в тень, с холодным удовлетворением наблюдая, как Савлиан Матиус возвращается к своим бойцам. Его голос был полон новой, почти что праведной яростью. Пока он отдавал приказы, его рука резким жестом рассекала задымлённый воздух, указывая направление — туда, в самое пекло, куда ей и нужно было. Её план по спасению Мартина начинал обретать не просто черты, а плоть и кровь в лице этого израненного капитана и его, по сути, уже обречённого отряда.