Чёрное сердце

Под прикрытием стражей, оставшихся защищать баррикаду, Ирен с капитаном Матиусом и ещё четырьмя воинами пробились к Вратам. Последние метры дались тяжелее всего: воздух сгустился, словно желая удержать их, каждый вдох давался с трудом, заполняя лёгкие гарью. Все звуки осаждённого Кватча — крики, лязг, грохот — отступили, поглощённые нарастающим, пульсирующим гулом, исходившим из самого портала. Ирен чувствовала, как её кожа стягивается и сохнет от сухого, немилосердного жара, который усиливался с каждым шагом. Внутри клубился и переливался адский мираж: кровавое небо над полем острых, как ножи, скал и чёрные башни, между которыми струились реки лавы. Находясь перед самым разрывом её разум обдало ледяным ужасом и то, что ещё минуту назад она смело называла планом, теперь казалось чистым самоубийством. Но отступать она не собиралась. Не из-за капитана и его стражников поверивших в её миссию. Не ради Мартина, который даже не подозревал, какую ношу взвалил на него покойный Император. Не из-за долга, чести или репутации — этими понятиями она легко могла пренебречь, они не значили для нее ничего. Даже не ради золота, которое ей было обещано, сейчас казавшимся просто грошами по сравнению с тем на что она подписалась. Она сделает этот шаг только потому, что отступить — тоже смерть. Но смерть по чужим правилам. Только Ситису позволено решать когда ей умереть, а не возомнившему себя владыкой мира Мерунесу Дагону. Магия подхватила её с грубой, неумолимой силой, вырвав из одного мира и протащив через миг абсолютной, оглушающей пустоты, где не было ни тела, ни мысли, только падение. Затем её вытолкнуло. Мир, в который их вышвырнуло, был будто соткан из смерти и агонии. Под ногами — спекшаяся корка из лавы и пепла. В зяющих разломах кипела магма, испуская из своих недр раскаленные брызги. Небо, пульсирующее багрянцем и огненной яростью, не имело ни солнца, ни звёзд — только вечную, грозовую агонию. От остроконечных башен, торчащих из лавы, до зыбкого, едкого воздуха, дышало единым посылом: всё здесь может и хочет тебя убить. Пронзительный, нечеловеческий визг разрезал гулкое пространство, и из-за груды обломков высыпала стайка уродливых гуманоидов. Их кожа была цвета запёкшейся глины, конечности — слишком длинные и костлявые, а в крошечных глазках горела тупая злоба. Они неслись на них, скалясь клыками, выпустив вперед острые как бритва когти. Ирен отступила за спины солдат, давая им первыми встретить врагов. Их стальные кирасы были лучшей защитой от этих тварей, чем лёгкая броня Ирен. Первым с рёвом вскинул алебарду высокий стражник и буквально располосовал ближайшего гуманоида от ключицы до таза. Тварь развалилась на две половинки, обдав соседей липким дождём тёмных, дымящихся внутренностей. Капитан Матиус отражал атаки мечом и щитом с безжалостной, почти машинной эффективностью. Но твари были быстры и их было много. Одна, юркая и низкая, проскользнула между ног легионера, её когти уже потянулись к Ирен. Катана Джоффри — непривычно длинная, но идеально сбалансированная — описала в воздухе короткую, сокрушительную дугу. Лезвие с хрустом рассекло тонкую шею, и голова, ещё с оскаленной пастью, отлетела в сторону. Другая тварь, пытавшаяся вскарабкаться на спину капитана, была рассечена по костлявому хребту. С каждой отрубленной конечностью, с каждым хрипящим телом, падающим на почву, уже пропитанную вязкой, чёрной кровью, внутри Ирен нарастало нечто знакомое. Мир вокруг выл, небо пульсировало багрянцем, даже хищно колышущаяся трава, казалось, жаждала её плоти. Но смерть здесь работала по тем же старым, проверенным законам. Эти твари могли скалиться и визжать, их кровь могла быть чёрной и вонять серой, но когда катана вонзалась им в тело, они истекали кровью и дохли точно так же, как любое другое живое существо. Последняя тварь, увидев гору изуродованных сородичей, отпрянула с шипением и скрылась в дымных разломах. Воздух снова заполнил низкий гул планетарной агонии. — Двигаемся. Пока они не опомнились и не привели подмогу, — голос Матиуса прозвучал хрипло, но твёрдо. Он вытер клинок о лохмотья в которые превратился его плащ. — Нужно найти то, что удерживает врата. Ирен уже осматривала горизонт, её взгляд скользил по остриям башен, утопающих в багровом мареве. Одна выделялась не только высотой. Она вонзалась в небо, как обнажённый нерв, и из её вершины бил в пульсирующую высь концентрированный столп огненного света, будто призывая или предупреждая. — Может, нам туда? — рукой указала Ирен на эту башню. Матиас последовал взглядом за её рукой и сурово кивнул. — Придётся проверить. Оружие не убирать! Полная боевая готовность! Они продвигались осторожно, плотным строем, ориентируясь на башню возвышающуюся над этим местом, врагов пока не было видно, как вдруг угроза настигла их с иной стороны. Один из стражников, огибая разрыв на земле с кипящей магмой, непростительно близко приблизился к свисающей со скалы тёмной, перекрученной лозе. Воздух разорвался резким, как удар хлыста, звуком. Легионер вскрикнул от боли и неожиданности, отпрянув в сторону. На его кирасе, там, где секунду назад была лишь сталь, теперь зияла глубокая, рваная борозда из которой уже сочилась кровь. Он смотрел на рану с немым недоумением, будто не веря, что его могло поразить растение. — Ничего не трогать, — прошипел Матиус, и в его голосе впервые прозвучала не только команда, но и приглушённый ужас. — Обходить всё живое! — Капитан? — вдруг донёсся хриплый, сорванный голос из-за груды чёрных, острых валунов. И тут же сменился приступом тяжёлого, мокрого кашля. Матиус вздрогнул, словно от удара. Он поднял руку, заставляя отряд замереть, и сам, с мечом наготове, шагнул к валунам. Ирен последовала за ним. За камнями, в небольшой нише, сидел человек. Его имперские доспехи были погнуты, покрыты сажей и тёмными, запёкшимися подтёками. Лицо, бледное и осунувшееся, искажала гримаса боли. — Иленд? Клянусь Девятью… Это ты? — голос Матиуса сорвался. Он опустился рядом на колени, забыв на миг об осторожности. — Где остальные? — Я остался один… — солдат с трудом выдавил из себя, его взгляд был мутным. — Меньена схватили. Уволокли вглубь. Остальные мертвы. Мы пытались прорваться в башню… — Он сглотнул, и на его губах выступила розовая пена. — Врата можно закрыть, если забрать Сигильский камень на самом верху, так они его называют… — Кто «они»? — тихо, но чётко спросила Ирен. Солдат перевёл на неё взгляд, полный такой бездонной боли и отчаяния, что даже Ирен стало не по себе. — Хранители камня… — прохрипел он. — Дремора… Они никого не… Он не договорил. Из-за его спины мелькнула быстрая тень, а в следующее мгновение хищная лоза пронзила его шею насквозь. Взрыв алых брызг окатил лицо и кирасу Матиуса. Капитан застыл, обездвиженный шоком. Ирен увидела, как глаза Иленда расширились в последнем, абсолютном удивлении, как его руки дёрнулись, беспомощно вцепившись в горло. Потом свет в его глазах погас, и тело обмякло, оседая на камни. — Мы здесь все умрём, — впервые подал голос один из солдат Матиаса. Это вернуло капитана из оцепенения. Он медленно поднялся с колен. Его взгляд, полный той же крови, что и его лицо, обжёг каждого из солдат. — Отставить! Мы знали на что идём. Иленд не просто умер. Он купил нам шанс своей кровью. Теперь мы точно знаем, что нужно делать. И пока хоть один из нас дышит — мы будем выполнять приказ. Мы — последний отряд Кватча. И мы закроем эти врата. Вперёд! Ирен наблюдала, как слова капитана, будто невидимый хлыст, выпрямляют спины солдат. В их глазах, ещё секунду назад потухших от ужаса, вспыхнула новая искра — не надежды, а готовой к бою ярости. Она не ошиблась в своём выборе. Матиус был великолепным инструментом, надёжным и прочным, как хороший клинок. С таким проводником в этом аду её шансы на выживание значительно повышались. — У меня есть план, — голос Ирен прозвучал не громко, но с такой уверенностью, что все взгляды разом обернулось к ней. — Первый отряд попытался взять башню лобовой атакой. Посмотрите, где они теперь. Нам повторить их путь — значит подписать себе такой же приговор. Матиус стиснул челюсть. В его глазах мелькнуло раздражение — не на неё, а на горькую правду её слов. — И что ты предлагаешь? — Напрямую мы не прорвёмся. Значит, нужно их обмануть. Разделиться. Один из стражников недовольно покачал головой. Разделиться в этом аду звучало как начало конца. — Нас и так мало, — глухо сказал Матиус. — Разделимся — станем ещё слабее. — А не разделимся просто погибнем вместе. Я вскрабкаюсь по башне с внешней стороны, я даже отсюда вижу сколько там уступов, так я попаду на вершину, через тот балкон. Вы в это время сделаете вид, что штурмуете башню, — раскрыла свой план Ирен, одновременно раздав роли. Им быть приманкой, а ей тайным лазутчиком. — Ты? Одна? Да ты просто сорвешься с такой высоты и всё, — в голосе капитана прозвучало недоверие, смешанное с дурным предчувствием. — Мне уже приходилось делать нечто подобное. Я справлюсь, — Ирен сказала чистую правду. Один раз её цель заперлась в непреступной, как он сам считал, крепости. Но спать с открытым окном он любил больше, чем свою безопасность. Наступила тяжёлая пауза, нарушаемая лишь далёким гулом этого места. План был безумен. Но в этом безумии было единственное здравое зерно — не играть по правилам врага. — И сколько нам сдерживать их? — спросил Матиус, уже не споря, а оценивая возможности. — Столько, сколько сможете, — ответила Ирен, не смягчая правды. — Пока не услышите, как рушится этот мир. Она посмотрела на них — на этих измученных, перепачканных кровью и пеплом людей, которых только что обрекла на роль расходного материала в своей игре. В её взгляде не было ни вины, ни сожаления. Только холодный, профессиональный расчёт. — Решайте, капитан. Мы можем умереть вместе храбро, но бесполезно. Или можем умереть порознь — но с шансом, что хоть один из нас выполнит задание. Матиус задержал взгляд на её лице, будто ища там хоть тень сомнения. Не нашёл. Он обернулся к своим людям, к их напряжённым, ожидающим лицам, прежде чем ответить. — Ладно, — наконец выдохнул он, и это прозвучало как приговор. — Попробуем по-твоему.

***

Камень под пальцами дышал жаром, будто башня была не строением, а живым, больным существом, и она карабкалась по его воспаленной коже. Каждый выступ, каждый чёрный, остекленевший от жара уступ был её врагом. Камни, казавшиеся монолитными, крошились, осыпая её лицо едкой пылью. Металлические шипы, торчащие из кладки, цепляли одежду словно пробуя её на вкус, оставляя на бёдрах и предплечьях длинные, неглубокие порезы, из которых тут же выступала кровь. А внизу под ней зияла не просто высота. Там клубилось целое море. Море магмы и огня. Ветер, поднимавшийся с его раскаленной поверхности, не охлаждал — он обжигал, швырял в лицо пеплом и гулом, похожим на бесконечный стон. Он пытался сорвать её, вцепиться в плащ, вырвать пальцы из трещин. И сквозь этот вой, сквозь треск осыпающихся камней и её собственного тяжелого дыхание, в её сознание вкрадывался другой звук — бой. Приглушённый, далёкий, как будто доносящийся из другого измерения: металлический лязг, крики, глухие удары. Её план с отвлечением работал. Каждая секунда её подъёма была куплена их кровью. И каждая её задержка, каждый лишний поиск опоры превращали эту кровь в напрасную трату ресурса. Тут её нога сорвалась. Сердце на миг остановилось, тело повисло сдерживаемое лишь силой одной руки, намертво впившись пальцами в уступ, а внизу огненное море, казалось, вздыбилось ещё сильнее, ожидая добычу. Она зависла так, прижавшись щекой к горячей кладке, слыша, как её кровь стучит в висках в такт далёкой битве. — Не дождёшься, — прошептала она, словно магма снизу могла её слышать. Она нашла новую опору. Сделала следующий шаг. И ещё один. И вот, когда мышцы горели огнём усталости, а в легких не осталось ничего, кроме жгучего воздуха, её вытянутая рука схватилась за край балкона. Последнее усилие было не победным рывком, а медленным, мучительным подтягиванием, когда каждая мышца в теле вопила о капитуляции. Она перекатилась через каменный парапет и рухнула на твёрдый пол. Воздух здесь, наверху, был ещё гуще и едче. Она лежала, ловя его ртом короткими, хриплыми глотками, чувствуя, как разодранные ладони пульсируют болью, синхронно с ударами сердца. Но она не позволила себе лежать долго. План был выполнен лишь наполовину. Теперь начиналось самое сложное. Она тенью проскользнула внутрь башни. И сразу увидела свою цель — в самом центре в железной клетке подвешенной на массивных, чёрных цепях, пылал Сигильский камень. Он пульсировал, отливая внутренним огнём, и каждый удар этого пульса отдавался в висках. И перед ним стоял хранитель. Его броня, похожая на сросшиеся пластины эбонита и застывшей лавы, дышала собственным тусклым жаром. Из недр рогатого шлема пылали красные глазницы. Его массивная клеймора, покоилась на плече. Он не шевелился. Не оборачивался на грохот битвы внизу. Его долг был здесь, у камня. И он нашёл нарушителя. Он двинулся на неё, тяжёлой, неумолимой поступью, перехватывая меч. Ирен выхватила катану. Лезвие жалобно зазвенело, рассекая воздух, будто заранее ощущая безоговорочное поражение. Она отпрыгнула, и первый удар обрушился на плиту там, где она стояла миг назад. Камень треснул. Второй взмах — горизонтальный, сметающий. Она успела присесть, и оружие просвистело над головой, но волна сдавленного, раскалённого воздуха едва не сбила её с ног. У неё даже не было возможности контратаковать, лишь уворачиваться и выживать. Отчаянным прыжком она перекатилась за пылающую металлическую жаровню — низкую, массивную чашу на треноге, из которой било вверх багровое, клокочущее пламя. Дремора даже не замедлил шаг. Он просто занёс клеймору, чтобы рубить сквозь огонь и металл. И в этот миг её сознание, отбросив все расчёты, выдало примитивный, животный импульс. Она впилась пальцами в обод чаши. Раскалённый металл обжёг ладони. Боль взорвалась в мозгу ослепительной вспышкой. Но её руки уже рванули вперёд, вложив в движение весь вес, всю ярость, весь страх. Чаша опрокинулись. В воздух взметнулось облако удушающего, раскалённого пепла и искр, накрывшее дремора. Хранитель издал первый за всю схватку звук — низкое, хриплое рычание, полное не боли, а слепой, осквернённой ярости. Он замахал оружием, словно отгоняя от себя потоки липкого, не гаснущего пламени. На пару мгновений он превратился в ослеплённого, пылающего титана. Этого хватило. Ирен, игнорируя жгучую, пульсирующую боль в ладонях, рванулась вперёд, к самому сердцу этого кошмара. Её пальцы, обожжённые и окровавленные, впились в поверхность Сигильского камня. Он был холоден. И этот холод прожигал сильнее любого огня. И в тот миг, когда её сознание, разорванное между огнём и льдом, уже начало расползаться, мир взревел. Небо над башней не просто взвыло — оно разорвалось с треском ломающейся реальности. Башня содрогнулась не как строение, а как живое существо в предсмертных судорогах. И из-под её пальцев, из этого ледяного ядра, хлынул свет — ослепительная, всесмывающая пустота. Белое, беззвучное, всепоглощающее ничто. Оно поглотило багровый ад, заглушило яростный рёв хранителя, стёрло жар ожогов и холод камня, растворило саму её — в немую, бездонную пропасть небытия.