Чёрное сердце

Сначала вернулась боль: пульсировали обожженные ладони, кровоточили свежие порезы, заныли старые ожоги и раны. Затем пробились другие ощущения: твёрдая, холодная земля под спиной и тёплый ветер, несущий не только гарь, но и свежие, забытые запахи — травы, влажной почвы. Ирен, не открывая глаз, попробовала пошевелиться и тихо застонала. — Ты жива, — голос над ней был хриплым, но в нём звенело почти суеверное изумление. — Клянусь Девятью… у тебя правда получилось. Ирен с трудом раскрыла слезящиеся глаза и размытое пятно над ней постепенно собралось в лицо капитана Матиуса. Ничего не отвечая, сил на это пока не было, Ирен повернула голову к своей руке, всё ещё мёртвой хваткой держащей сигильский камень — тусклый, потухший, просто кусок холодного, тёмного минерала с едва заметными прожилками. И в этот миг, боль от обожжённых ладоней, до этого приглушённая шоком, хлынула огненной волной, белой и безжалостной. Её тело скрутил спазм. Пальцы сами разжались и камень с глухим стуком упал на землю и откатился, безжизненно поблёскивая. — Зелье! Сюда! — рявкнул Матиус, не отрывая от неё взгляда. Кто-то сунул ему в руку пузырёк. Он, не церемонясь, выдернул пробку зубами и, аккуратно вылил холодную, мутную жидкость на изуродованную кожу её ладоней. Пронзительное, ледяное жжение постепенно сменилось медленным, благословенным онемением. Боль не исчезла, но отступила, уползла вглубь, став терпимым, тупым гулом. Вокруг, медленно, будто боясь спугнуть хрупкое чудо, собирались люди. Стражники с баррикады. Грязные, измотанные, с лицами, на которых застыла смесь оцепеневшего неверие и дрожащего облегчения. Они смотрели то на неё, лежащую в грязи, то на оплавленные, безжизненные обломки, что ещё недавно были порталом в Обливион, то на своего капитана, живого и вернувшегося. — Сможешь встать? — спросил он. Вопрос был тихим, без привычных командирских ноток. Ирен лишь кивнула, сжав зубы. Матиус протянул к ней руки, подставляя их так, чтобы стать её опорой. Когда её пальцы вцепились в его предплечья, он не сразу дёрнулся вверх, а дал ей время собрать силу, ощутить под ногами землю, и лишь потом начал подниматься вместе с ней, медленно, осторожно, как будто поднимал что-то бесценное и невероятно хрупкое. Его хватка была твёрдой, но наполненной какой-то сосредоточенной надёжностью. Мир вокруг неё поплыл и пошатнулся, но Матиус удержал её. И держал пока её голова не прояснилась, а ноги не обрели твёрдость. И даже тогда он не отпустил сразу, его взгляд — тяжёлый, внимательный — скользнул по её лицу, будто проверяя, действительно ли она ещё здесь. Потом, убедившись, разжал пальцы, но остался рядом, готовый в любой момент подхватит её, если то потребуется. Капитан окинул взглядом своих уцелевших бойцов — закопчённые лица у баррикады и двое израненных теней, что вернулись с ним из пекла. Пустые места в строю давили тяжестью, и эта тяжесть на миг осела в его сведённых скулах, в жёсткой линии рта. Но когда он заговорил, его голос прозвучал с прежней, негнущейся силой. — Врата пали. Путь в Кватч свободен! — его голос нарастал с каждым словом. — Теперь наша очередь гнать эту нечисть обратно в преисподнюю! Это был не столько призыв, сколько выдох всей накопленной бессильной ярости. И в глазах его людей, ещё секунду назад пустых от усталости, вспыхнуло ликование. Воины подняли вверх мечи, и тишину разорвал единый, хриплый рёв. В нём не было слов — только грубая, животная сила, превратившая отчаяние в топливо. Сталь замерла в воздухе, будто впитывая эту ярость, чтобы нести её к стенам города. — Готовьтесь, вооружайтесть, помогите раненным. Начнём штурм как только будем готовы! — Часовня, — смогла выдавить из себя Ирен, напоминая о главной цели. — Я помню, — твёрдо кивнул Матиус, понизив голос. — Но тебе лучше спуститься в лагерь, ты ранена. Я сам выведу Мартина. — Нет, я пойду с вами, — заявила Ирен, не любящая доверять самую важную часть работы другим. — Ты ведь не сможешь держать оружие, — он указал взглядом на её обожженные руки. — И твой меч, кажется, пропал. Ирен огляделась и обнаружила, что катаны, которую ей вручил Джоффри действительно при ней нет. Видимо она сгинула в плане Обливиона. Тяжёлый меч она и правда не подняла бы. Но кинжал… кинжал был другим делом. И он был при ней. Её движение было резким, отточенным. Удлинённый клинок вышел из ножен беззвучно. Рукоять легла в обожжённую ладонь — и боль вспыхнула ясным, жгучим сигналом, пробившим онемение от зелья. Она вдохнула сквозь зубы, но пальцы не разжались. — Я пойду с вами, — повторила она, и в этот раз её голос приобрёл ту самую, не оставляющую пространства для дискуссий, сталь. Она подняла взгляд на Матиуса. В его глазах, где секунду назад читались командирская забота, промелькнула иная искра — короткая, яркая вспышка чистого, немого уважения. К упрямству той же породы, что и его собственное.

***

Отряд ринулся за городские ворота, ведомый жёстким кличем Матиуса — кличем, превратившим отчаяние в свирепую решимость. А картина разрушения, встретившая их, превратила эту решимость в слепую, очищающую ярость. Некогда ровные мостовые были вздыблены, будто по ним протащили гигантский плуг. Камни, вывороченные из земли, лежали вперемешку с тем, что ещё недавно было жизнью: раздавленной утварью, обрывками одежды, деревянными осколками дверей, теперь навсегда распахнутых в пустоту. Воздух был пропитан гарью, густой, как бульон, с тошнотворной сладостью горелого мяса и терпкой горечью пепла. Город горел не ровным пламенем — он корчился в агонии. Одни дома яростно полыхали, выплёскивая в тёмное небо фонтаны искр. Другие уже сдались и стояли, как почерневшие скелеты огромного зверя, стропила торчали в небо как рёбра, а сквозь пустые глазницы было видно только чёрное, мёртвое нутро. Пространство было заполнено низким, навязчивый гулом пожаров, потрескивание балок, готовых рухнуть, и далёкие, нечеловеческие звуки, от которых кровь стыла в жилах. И среди развалин, как личинки в гниющей ране, в этом дымном мареве, копошились угловатые, нечеловеческое фигуры. Город был осквернён. Кто-то методично, со злобной радостью, переломил ему хребет и теперь позволял своим тварям рыться в его ещё тёплых внутренностях. Каждый обугленный силуэт, застывший в позе последней агонии, каждый детский башмак раздавленный в пыли кричал не о войне, а об истреблении. Отряд стражи, ведомый Матиусом, врезался в этот хаос с лязгом, от которого содрогнулись стены ещё стоящих домов. Ярость, копившаяся часами за баррикадой, выплеснулась наружу. Они сражались не за победу, а чтобы очистить каждый камень, каждую пядь своей земли от этого кошмарного налёта. Матиус держался рядом с Ирен, став для неё живым бастионом. Его щит, изборождённый свежими царапинами, ловил каждый удар, что мог достаться ей. Его меч крушил и кромсал с методичной яростью, создавая вокруг неё пространство для манёвра. Ирен использовала это, нанося свои точно выверенные, смертельные удары. Руки пронзала боль с каждым взмахом, но её клинок не дрогнул ни разу. И в моменты редкого затишья она чувствовала его взгляд на себе. На неё впервые так смотрели, когда она была с оружием в руках. Не со страхом, ненавистью или непониманием — а с почти суеверным трепетом. Он защищал не просто союзницу — он защищал чудо, свидетелем которого ему довелось стать. Для него она была вестницей, орудием высшей воли, живым доказательством того, что Девять не оставили их. Она, шагнувшая в самое пекло Обливиона и вышедшая из него с ключом к их спасению, была для него осязаемым символом надежды. Этот культ, которым он окружал её своим молчаливым служением, был смешон, но одновременно... странно приятен. Даже в этой бойне, сквозь боль и ярость, часть её разума усмехалась над этой абсурдной иронией. Вот он, доблестный солдат Империи, сражается, веря, что охраняет святую, посланную чуть ли не самим Акатошем. Знал бы он, кому на самом деле она служит и во славу кого сейчас режет врагов её клинок. Когда последняя тварь на площади рухнула с хрипом, наступила оглушительная тишина. Воздух дрожал от звона в ушах и тяжёлого дыхания. Площадь перед часовней была очищена. Само здание стояло целое, его дверь, массивная и тёмная, была заперта и забаррикадирована изнутри — это было видно по грудам мебели, теснившимся за узкими окнами. Матиус подошёл к двери и громко стукнул в дверь эфесом меча. — Площадь очищена! — его голос, хриплый от дыма и крика, пронёсся по безмолвной улице. — Я капитан стражи Савлиан Матиус! Если внутри есть живые — открывайте! Вы в безопасности! За дверью стояла мёртвая тишина. Затем послышался скрежет — тяжёлый, медленный, будто двигали каменную глыбу. Звон падающего железа. Наконец, щёлкнул запор. Дверь приоткрылась на узкую щель. В проёме возникло лицо — редгардка с бледным, исхудавшим лицом и острыми, настороженными глазами. Увидев Матиуса, они расширились. — Капитан? Клянусь предками… — её голос сорвался на полуслове. Она распахнула дверь шире, впуская в убежище полосу света от огненного зарева за их спинами. Внутри, в дымном сумраке, теснились люди. Горожане были похожи на сбитых в кучу испуганных птиц — грязные, потрёпанные, с глазами, в которых читалось только ожидание следующего удара. Он был единственным, кто не смотрел на дверь. Служитель Акатоша стоял на коленях перед алтарём, спиной к хаосу и страху. Его фигура, в простых, но чистых одеждах, казалась вырезанной из другого, ещё спокойного времени. Плечи были напряжены не от страха, а от сосредоточенности; голова была склонена не в покорности — она была опущена, будто под тяжестью невидимого диалога. Его губы шептали слова молитвы, но движения губ были резкими, почти яростными, как будто он не просил, а требовал ответа. Шум в дверях заставил его обернуться. Подъём был не резким, а медленным, тяжёлым, словно ему пришлось оторваться от чего-то важнее собственной жизни. Он встал, и Ирен отметила про себя его рост — он был выше, чем казался на коленях, и сложен не как священнослужитель, а как человек, знакомый и с тяжёлым трудом. В его взгляде, встретившемся с её, не было ни облегчения, ни надежды. Только усталость долгого ожидания, наконец подошедшего к концу. Матиус обернулся к Ирен, стоящей в дверном проёме, и его губы беззвучно прошептали: — Мартин.