Резонанс

Боль была не острой, а тупой и всепроникающей, словно само время, сопротивляясь насильственному вторжению, принялось молоть его кости на жерновах веков. Гарри лежал лицом вниз, уткнувшись в мостовую, и первым, что ударило в сознание, был запах — гнилой капусты, мокрого камня и человеческих отходов. Запах задворок большого города, всепроникающий и отвратительный. В руке он крепко сжимал свою палочку. Каждая мышца тела отзывалась ноющей болью, как после изнурительной тренировки по квиддичу, в ушах стоял высокий, звенящий гул, а перед глазами плясали радужные пятна.  Гарри перекатился на спину и уставился в узкую полоску серого неба между высокими стенами переулка. Прислушавшись, он различил далекий гул моторов, незнакомую мелодию из открытого окна, смех, чьи-то шаги по мостовой. По привычке он поднял руку и прикоснулся пальцами к шраму. Он был на месте, но молчал. Никакой боли. Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина там, где последние месяцы жил чужой, враждебный голос. Гарри закрыл глаза и улыбнулся. Потом он дотронулся рукой до груди — мешочек тоже был на месте. Он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую паутину, и сел, опершись спиной о холодный кирпич, пытаясь прийти в себя. Из ближайшего переулка, шаркая по камням, выплыла старая седая ведьма в рваной мантии. Её острый, словно у вороны, взгляд на секунду зацепился за Гарри, сидящего на земле: — Тьфу! — с отвращением плюнула она себе под ноги. — Совсем обнаглели — прямо в грязи валяются, как бродячие коты. Смертью от тебя, милок, смердит, как из могилы…  Нужно было уходить, чтоб не привлекать к себе внимания. Собрав волю в кулак, Гарри поднялся на ноги, наскоро очистил себя заклинаниями и пошатываясь, выбрался из зловонного тупика на относительно чистую часть Лютного переулка. Ветер тащил по мостовой смятую газету, он поднял ее и впился глазами в дату. Семнадцатое июля тысяча девятьсот сорок пятого года. Получилось! У них получилось. Внезапная и дикая, почти истерическая волна веселья и облегчения подкатила к горлу. Он зажмурился, прислонившись лбом к холодному камню, и глухо, беззвучно рассмеялся. Сквозь смех прорывались слезы — не горя, а безумного, невероятного торжества. Он сделал это. Он вырвался. Он жив, он здесь, и шрам молчит. Впрочем радоваться было рано — все самое сложное ждало впереди.  *** Жилье он нашел неподалеку от «Боргина и Беркса», в старом, заросшем плющом доме, который, казалось, рос ввысь из мрачного камня самой улицы. Хозяйка, сгорбленная ведьма, встретила его недружелюбно, ковыряя засаленным ногтем в зубах. — Есть каморка под крышей, — проскрипела она, не поднимая глаз. — Золото есть — живи. Нет — проваливай. Только помни: здесь не любопытствуют, и любопытных, — она выразительно повела костлявым пальцем у его лица, — не жалуют. Нос не суй, куда не просят, если хочешь, чтоб он у тебя остался. Будешь шуметь или таскать сюда кого не след — вылетишь на булыжники раньше, чем вспомнишь заклятие. Публика у меня солидная, тишину любит. Если брюхо набить или выпить надо — иди  в «Странник». Это таверна напротив. Скажешь, что у старой Марты квартируешь — хозяйка не обидит. Гарри отсчитал монеты и ведьма, фыркнув, швырнула ему ржавый ключ, и махнула рукой в сторону еле различимой в темноте винтовой лестницы. Комната оказалась крошечной клетушкой, втиснутой меж дымоходом и склоном крыши. Пол под ногами скрипел, а с потолка свисала такая длинная паутина, которую видно не убирали годами, что она невольно напомнила Гарри бороду Дамблдора. Единственное окно, крошечное и засиженное мухами, выходило на таверну, на которой красовалась потертая перекошенная вывеска «Заблудший странник». Помимо продавленной кровати с матрасом, набитым сеном, в комнате стоял низкий столик и колченогий стул. На столике лежала стопка книг и старых газет - в основном, маггловские бульварные романы. Ему было все равно. После всех скитаний, жизни в лесу, а потом в подвале, эта клетушка под крышей казалась ему дворцом. Гарри чувствовал небывалую свободу — наконец-то никто его не преследовал. На этот раз охотником был он.  За окном сгустились сумерки, внизу, в таверне, кто-то наигрывал на расстроенном пианино веселую, бесшабашную мелодию и пьяный женский голос подвывал что-то о несчастной любви. Гарри улегся на свое скромное ложе, не раздеваясь, положив руку на сумку на груди, а другую закинув за голову. Он лениво подумал о Реддле - что он, интересно, сейчас делает? Наверное как раз закрывает лавку, вежливо улыбаясь последним клиентам. Гарри вспомнил одно из воспоминаний, что показывал ему Дамблдор. Впрочем, плевать на Реддла. Он никуда от него не денется. Завтра. Все завтра. Сон навалился на Гарри, как тяжелое, теплое одеяло. Впервые за долгие, бесконечные месяцы он просто спал. Без кошмаров, вспышек боли, видений и голоса Волдеморта в голове.  И когда на рассвете следующего дня он проснулся от крика вороны на соседней крыше, первым, что он почувствовал, была непривычная легкость. Он был невероятно, до головокружения счастлив уже просто от этого — от немой, безмятежной тишины в собственной голове. Это была роскошь, которую он давно позабыл.