Резонанс

Но даже суровая решимость Гарри не могла отменить простого, опасного факта: рутина затягивала. — Вы выглядите отдохнувшим, мистер Поттер, — заметил Том в понедельник, передавая ему неизменную чашку кофе. Его пальцы на мгновение коснулись руки Гарри, а на лице расцвела  насмешливая улыбка, — Надеюсь, вы не слишком скучали по моему обществу? Дни шли за днями, сливаясь в бесконечную череду одинаковых утр. Кофе становился привычкой, совместная работа — нормой, а присутствие Реддла — неизбежным фоном. Том всегда был рядом, и Гарри к своему ужасу начинал воспринимать это как нечто само собой разумеющееся. Однажды днем, в душной тишине подсобки, они вдвоем склонились над массивным фолиантом с иллюстрациями кельтских защитных рун. Их стулья стояли так близко, что колени почти соприкасались под столом. Шрифт был мелким, и их головы невольно сближались, чтобы разглядеть детали, так что мягкие пряди волос Тома почти касались виска Гарри. Когда Реддл потянулся, чтобы перевернуть страницу, его рука с кольцом на миг легла поверх руки Гарри и тот снова почувствовал настойчивое покалывание в шраме. Гарри действительно было интересно. Древние руны, казавшиеся в Хогвартсе непостижимо скучным и сложным предметом, который в состоянии осилить разве что Гермиона, в объяснении Тома внезапно превратились из мертвых знаков в нечто понятное, живое и захватывающее: — Это Ингуз, — голос Тома был приглушенным, как будто он делился великой тайной. Его палец обвёл сложный знак. — В школе вам, как и нам, наверняка рассказывали скучные сказки о том, что это символ плодородия и все такое, — он презрительно хмыкнул, — Поверхностная чепуха для посредственностей. Ее смысл куда глубже. Древние верили, что когда два потока силы встречаются в этой точке, — он постучал по бумаге аккуратным ногтем, — мир вокруг них изменяется. Это магия перемен и времени. Она не терпит сомнений. Она требует, чтобы ты отбросил все старое и доверился тому, кто ведет тебя к новой цели. В этих линиях заложена судьба, которую невозможно изменить. Гарри промолчал о том, что в школе он вообще не посещал занятия по Древним рунам и лишь кивнул, кожей чувствуя тепло от практически прижатого к нему вплотную тела. Он старался дышать ровно, но сердце стучало так сильно, будто он убегал от дементоров. Гарри не мог объяснить себе это странное, лихорадочное волнение, возникающее рядом с Томом. Он уговаривал себя, что все дело в шраме. Осколок души Волдеморта в нем узнал душу молодого Тома. Других причин не было и быть не могло.  Каждый такой момент был для Гарри ударом под дых. Ему приходилось силой подавлять этот внутренний трепет, напоминая себе, кто именно сидит рядом с ним. Отодвинув книгу с рунами, Реддл повернулся,подпер щеку рукой и принялся молча, чуть прищурив ресницы, внимательно разглядывать Гарри. Его темные глаза с красными отблесками в сонном обеденном полумраке комнаты с завешенными окнами казались бездонными, ловящими слабый свет и не отдающими ничего взамен. Гарри так ярко почувствовал в этот момент магию Тома, будто неизвестно откуда взявшийся в этой душной комнате прохладный ветер забрался ему под одежду, рассыпавшись сотней мурашек по всему телу. — И, еще, — Реддл заговорил так тихо, что Гарри пришлось непроизвольно наклониться ближе, чтобы расслышать. Его взгляд упал на родинки Тома — одна на виске, вторая — на щеке и самая маленькая — почти на линии челюсти. Это была слишком человеческая деталь для чудовища и Гарри невольно захотелось провести между ними невидимую линию пальцем, от одной к другой, соединяя их как звезды в созвездие. Тем временем, Том вкрадчиво продолжал: — Пожалуйста, хватит называть меня «мистер Реддл». Зачем нам эти формальности? Мы же ровесники. Оба только недавно покинули школьные стены, пусть и на разных континентах. — Он позволил повиснуть паузе, наполненной невысказанным пониманием их общности. — Можешь звать меня Том. На «ты», разумеется. Это «Том» застряло у Гарри в горле, как кость. Оно было маленьким, простым, человеческим. Оно не имело ничего общего с претенциозным и напыщенным «Лордом Волдемортом». Произнести его, обращаясь к этому живому, дышащему юноше, означало признать в нем не будущего монстра, не цель для уничтожения, а личность. Гарри казалось это предательством памяти всех тех, кто погиб и погибнет по его вине. Молчание затянулось так, что стало уже неловко. Гарри чувствовал на себе взгляд — изучающий, будто чувственно оглаживающий каждую черту его лица. Реддл наслаждался его растерянностью.  — Конечно… — наконец выдавил Гарри, и собственный голос прозвучал как чужой, — Том.  Язык обожгло горьким привкусом предательства. Уголок рта Тома — Тома — дрогнул в подобии торжествующей улыбки. — Вот и отлично, — Реддл выглядел по-настоящему удовлетворенным, и в его глазах на мгновение мелькнуло нечто хищное. — Теперь работа пойдет даже легче. Продолжим, Гарри? Гарри кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он снова уставился в книгу, но руны плясали перед глазами бессмысленным узором. В висках стучала кровь, в ушах стоял шум, а кожа, где соприкоснулась их пальцы, горела, словно обожженная. И сквозь весь этот хаос чувств в сознании пульсировало одно-единственное, маленькое, отнятое силой слово. Том. *** Каждый вечер, возвращаясь в свою тесную комнату под самой крышей, Гарри обессиленно падал на постель. В темноте, под аккомпанемент дождя, барабанившего по черепице, он закрывал глаза и приступал к своему мучительному ментальному упражнению. Он пытался наложить два образа друг на друга: изящные, тонкие черты Тома Реддла и серый восковой уродливый лик Лорда Волдеморта. Рот, который сегодня улыбался ему за чашкой кофе, и тот же рот, искривлённый в безумной гримасе, кричащий «АВАДА КЕДАВРА!». Глаза, в которых сегодня горел живой, пытливый интеллект, и те же глаза, полные безумия и жажды убийства. Идеальный, как у античной скульптуры, нос Тома и… с этим было особенно сложно.  «Я не должен забывать, кто он, и зачем я здесь. Я не должен забывать, кто он. Не должен. Не должен. Не должен.» — Гарри хотел бы написать это сто раз тем самым пером, что было у Амбридж, и пусть бы эта фраза отпечаталась на его ладони навечно, как кровавое напоминание о долге.  Но с каждым днем это давалось все труднее. Образ змееликого чудовища размывался, тускнел, словно старая фотография на солнце, а на его месте неумолимо проступал реальный Том. Гарри с недовольством осознавал, что в его сознании эти двое начали жить отдельными жизнями. Волдеморт оставался далеким кошмаром из будущего, а Том… Том был здесь. Перед глазами у Гарри всплывало то, как он смеялся с ним за утренним кофе, обсуждая чудаковатого покупателя, как хмурил тонкие брови, разбирая сложный готический шрифт, как нервно постукивал пальцами по столу или крутил кольцо, когда думал. У него были свои маленькие привычки, свои предпочтения в кофе (черный с одной ложкой сахара), свои слабости — например, он не на шутку выходил из себя, когда Гарри делал грамматические ошибки в описях. Жгучая, всепоглощающая ненависть, что горела в сердце Гарри факелом с самого прибытия, начинала медленно угасать и покрываться пеплом. Конечно, он всё так же полон был решимости убить. Но теперь это была решимость солдата, выполняющего приказ, а не мстителя, пожираемого пламенем личной ненависти. Это ощущалось как необходимость уничтожить прекрасный и редкий, но ядовитый цветок, прежде чем он успеет пустить корни и отравить весь сад. *** Ночью измученное сознание Гарри соскользнуло в липкий, душный сон. Он снова был в Тайной комнате. Холодный камень под ногами, сырость и каменный лик Салазара Слизерина, выступающий из зеленоватой мглы. В центре зала, на ледяном полу, лежала маленькая бесчувственная фигурка Джинни. Гарри бросился к ней, выкрикивая её имя, схватил за плечи, пытаясь привести в чувство. — Джинни! Проснись! Пожалуйста, проснись! Она медленно открыла глаза, но в них не было знакомого тепла. На Гарри взглянули темные, бездонные омуты, с красными искрами. Ее лицо размылось, подернулось дымкой, и когда Гарри зажмурил и вновь открыл глаза на него смотрела уже не Джинни. В его руках, прижатый к самой груди, лежал Том. — Она не проснется, Гарри, — прошептал Реддл, коснувшись своими изящными пальцами его щеки,  — Теперь здесь только я. Ты ведь сам этого захотел, не так ли? — с этими словами яркие, лживые губы Тома опустились на его губы, даря глубокий поцелуй,  и Гарри не оттолкнул его. Вместо этого он сам проник языком в рот Тома, целуя так неистово, словно хотел выпить всю его черную душу.  Гарри чувствовал себя подобно изнуренному жаждой путнику в бескрайней пустыне, который, прекрасно зная о смертоносном яде в единственном источнике, не может устоять перед соблазном и припадает к нему пересохшими губами, предпочитая мимолетное наслаждение, а затем — мучительную гибель. Они никогда не целовались так с Джинни — это была не нежность и не любовь, а противостояние, борьба за власть, попытка подчинить и уничтожить друг друга. Слияние и поглощение. Даже во сне Гарри осознавал, что совершает нечто темное и губительное. Змей обвивал его тело, нашептывая и искушая, толкая на смертный грех, и запретный плод готов был упасть в его ладони.