Run to you

Комната была слишком тихой. Не той спокойной тишиной, которая даёт отдохнуть, а другой — вязкой, плотной, как если бы воздух в ней загустел и теперь его приходилось буквально проталкивать в лёгкие. Джонхан сидел на краю кровати, выпрямив спину, будто всё ещё находился под чужим взглядом, и смотрел в одну точку на противоположной стене. Он не фокусировался на ней — взгляд просто упирался туда, потому что если закрыть глаза, становилось хуже. Дом Чхве был… неправильным. Не в плохом смысле — наоборот. Слишком просторный, слишком светлый, слишком спокойный. Здесь не повышали голос. Здесь не хлопали дверями. Здесь никто не смотрел на него так, будто он мешает просто своим существованием. Слуги были вежливы, но не подобострастны. Госпожа Чхве улыбалась ему так, будто эта улыбка не имела скрытого счёта. Даже тишина здесь была другой — не угрожающей, а мягкой. И именно это пугало. Прошло уже больше недели. Может, две. Время текло странно — дни не отличались друг от друга, и только внутреннее напряжение подсказывало, что он всё ещё не «освоился», всё ещё живёт как гость, которого забыли предупредить, по каким правилам он здесь находится. Почему? Этот вопрос возвращался снова и снова, как застрявшая заноза. Почему семья Чхве относится к нему так? Почему не требуют? Почему не проверяют? Почему не напоминают каждый день, что он — омега, что его место ниже, что он должен быть благодарен? В его мире так не бывает. Он слишком хорошо знал, как выглядит «забота». Она всегда имела цену. Иногда эту цену называли сразу. Иногда — позже, когда отказаться уже невозможно. Сынчоль… Нет. Даже думать о нём сейчас было тяжело. Сынчоль был холоден. Вежлив. Отстранён. Он не касался без необходимости, не задавал лишних вопросов, не интересовался чувствами. Их разговоры были короткими, почти деловыми. — Как дела? — Хорошо. — Понятно. И всё. Со стороны — полное равнодушие. Будто брак был просто формальностью, пунктом в контракте, а Джонхан — приложением к нему. И, возможно, так оно и было. Но тогда почему он иногда ловил на себе взгляд Сынчоля — короткий, внимательный, исчезающий в ту же секунду, как только Джонхан поднимал глаза? Почему все его лекарства всегда появлялись вовремя, ещё до того, как он сам успевал понять, что они заканчиваются? Почему водитель всегда знал, где он задержался, хотя Джонхан никому об этом не говорил? Эти мелочи не складывались в общую картину. Они только сильнее дезориентировали. В его родном доме всё было проще. Жестче — да. Больнее — безусловно. Но проще. Там он всегда знал своё место. «Только лицо». Голос бабушки всплыл в памяти так ясно, будто она стояла рядом. Холодный, ровный, без злобы — и от этого ещё страшнее. — Омеге достаточно быть красивым. Всё остальное — лишнее. Он вспомнил, как в детстве сидел прямо, сложив руки на коленях, пока ему поправляли воротник. Как учили улыбаться — не слишком широко, но и не холодно. Как учили молчать, когда говорят альфы. Как учили опускать взгляд, но не настолько, чтобы это выглядело как вызов. Каждое движение — выученное. Каждое выражение лица — отрепетированное. Иногда ему разрешали учиться. Не потому что это было нужно ему — потому что «в роду Чон не может быть необразованных». Иногда за хорошие оценки ему позволяли сладкое. Это считалось поощрением. Заботой. Он не помнил, чтобы его когда-нибудь обнимали просто так. Отец… Нет. Мысли оборвались резко, словно кто-то дёрнул за поводок. Телефон, лежащий рядом на кровати, завибрировал. Не громко. Почти деликатно. Но этого хватило. Тело среагировало раньше разума. Плечи дёрнулись. Дыхание сбилось. Сердце ударило так сильно, что на секунду показалось — оно действительно упало куда-то вниз, в живот. Ладони мгновенно вспотели, пальцы онемели, будто кровь отхлынула от них. Он знал, от кого это сообщение. Знал ещё до того, как экран загорелся. Несколько секунд Джонхан просто смотрел на телефон, не двигаясь. Воздух в комнате будто стал ещё гуще. Он сделал попытку вдохнуть — и понял, что вдох получился поверхностным, рваным. «Не сейчас. Пожалуйста. Не сейчас». Пальцы дрожали, когда он всё-таки взял телефон. Имя отца на экране было коротким, сухим. Без эмодзи. Без лишних слов. Как всегда. Сообщение тоже было коротким. «Приезжай. Сегодня. Разговор». Всё. Мир сузился до этих четырёх слов. Воздух ушёл из лёгких резко, будто его выбили ударом. В ушах зашумело. Он почувствовал, как холод поднимается от позвоночника вверх, к затылку. Сердце забилось слишком быстро, дыхание стало частым, поверхностным. Паника подбиралась осторожно, почти ласково. «Успокойся. Это просто разговор». Он повторял это про себя, но слова не цеплялись. Мысли распадались, как мокрая бумага. В голове мелькали обрывки: коридоры отцовского дома, холодный взгляд, кабинет, запах дорогого дерева и давления. «Что я сделал не так?» «Что он хочет?» «Что, если…» Он резко встал, не заметив, как опрокинул стакан с водой на прикроватной тумбочке. Вода разлилась по поверхности, капая на пол. Он посмотрел на неё отстранённо, будто это происходило не с ним. Тело действовало само. Руки потянулись к одежде. Он не помнил, что именно надел — только ощущение ткани на коже, пуговицы, которые он застёгивал слишком быстро, промахиваясь, необходимость остановиться и начать заново. Зеркало на стене мельком отразило его лицо — бледное, с чуть расширенными зрачками. «Соберись». Он вышел из комнаты, прикрыв дверь чуть тише, чем обычно. Коридор был пуст. Свет падал ровно, без теней. Его шаги казались слишком громкими, хотя он шёл почти неслышно. Каждый шаг отдавался внутри. Спускаясь по лестнице, он держался за перила крепче, чем нужно. Сердце всё ещё билось быстро. Мысли путались. Где-то глубоко, под всей этой паникой, жило странное, постыдное чувство — желание, чтобы кто-то остановил его. Сказал: «Не езжай». Спросил: «Ты в порядке?» Задержал хотя бы на минуту. Он знал, что это глупо. Абсурдно. Он не ребёнок. Он — муж главы семьи Чхве. Холл встретил его прохладой и запахом бумаги. Сынчоль сидел на диване, слегка откинувшись назад, с папкой документов на коленях. Рубашка была расстёгнута на одну пуговицу, рукава закатаны. Он выглядел сосредоточенным, отрешённым от всего вокруг. Джонхан остановился на секунду, прежде чем сделать шаг вперёд. — Ты куда? — спросил Сынчоль, не поднимая головы. Голос был ровным. Нейтральным. — Мне… — Джонхан запнулся, прочистил горло. — Нужно съездить. Он сам не понял, почему в его голосе мелькнула надежда. Крошечная, почти незаметная. Сынчоль наконец поднял взгляд. Быстро скользнул по его лицу, задержался на секунду дольше, чем обычно. — Водитель отвезёт, — сказал он спокойно. — Я предупрежу. И снова опустил глаза к документам. Вот и всё. Глупо было ожидать большего. В этот момент в холл почти вбежал Хансоль — с рюкзаком на плече, на ходу закидывая куртку. Он остановился, заметив их, улыбнулся. — Добрый день, — бросил он легко. — Я в универ. — Удачи, — ответил Сынчоль, не отвлекаясь. Хансоль кивнул Джонхану — быстро, искренне — и уже через минуту его шаги растворились где-то за дверью. Джонхан смотрел ему вслед чуть дольше, чем нужно. Потом развернулся и вышел из дома. В машине он сидел прямо, сложив руки на коленях. За окном мелькали улицы, но он почти не видел их. В голове крутилось слишком много мыслей — каждая тяжелее предыдущей. Что будет на этот раз? Что он должен сделать? Что он должен потерять? Он не знал. И именно это пугало больше всего. Продолжаю. Машина остановилась плавно, почти незаметно, но тело Джонхана дёрнулось так, будто торможение было резким. Он понял, что они приехали, ещё до того, как водитель открыл дверь. Запах. У этого дома всегда был свой запах — холодный камень, старое дерево, дорогие чистящие средства и что-то ещё, неуловимое, но въевшееся в память так глубоко, что от него невозможно избавиться. Запах власти. Запах иерархии. — Мы прибыли, — вежливо сказал водитель. Джонхан кивнул, но не сразу вышел. Несколько секунд он просто сидел, глядя перед собой, словно надеялся, что если не двигаться, время отступит. Сердце билось глухо, тяжело. В горле стоял ком. «Ты взрослый», — сказал он себе. «Ты уже не здесь живёшь». «Ты теперь часть семьи Чхве». Эти мысли не помогали. Он вышел из машины. Особняк отца возвышался перед ним так же, как и всегда — строгий, массивный, без намёка на уют. Ничего не изменилось. Даже цвет камня казался тем же самым. Будто дом застыл во времени, ожидая его возвращения, чтобы напомнить: отсюда выхода нет. Слуги заметили его сразу. Один за другим они останавливались, слегка кланялись, приветствуя. Их лица были нейтральными — не холодными, но и не тёплыми. Именно так, как положено. Он здесь был и… не был. Сын хозяина дома, но не наследник. Омега. Фигура второго плана. — Господин Джонхан, — произнёс кто-то тихо. Он кивнул в ответ, автоматически, почти не осознавая этого. Шёл по коридору, считая шаги, чтобы не думать. Пол под ногами был безупречно чистым, отражал свет так, что казалось, будто он идёт по тонкому льду. Каждый поворот коридора был знаком. Каждая дверь — воспоминание. Вот здесь он однажды стоял слишком долго, и его наказали за «праздное шатание». Вот здесь Джун прятался за его спиной, когда отец был зол. Вот здесь он в последний раз видел бабушку — она сидела прямо, с тростью в руках, и смотрела на него долгим взглядом, в котором не было ни жалости, ни тепла. «Только лицо». Мысль вспыхнула снова, болезненно. Он остановился перед дверью кабинета отца. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, глубоко вдохнул — и тут же понял, что вдох получился слишком резким. Пришлось выдохнуть медленно, почти через силу. Он постучал. — Входи. Голос отца был всё таким же. Спокойным. Ровным. В этом голосе никогда не было необходимости кричать. Джонхан вошёл. Кабинет почти не изменился. Тяжёлый стол из тёмного дерева. Кресло с высокой спинкой. Полки с книгами, которые никто никогда не читал — они были здесь как символ, а не как инструмент. Окно, за которым виднелся сад, идеально подстриженный, лишённый хаоса. Отец стоял у стола, рассматривая какие-то документы. Даже не поднял головы, когда Джонхан вошёл. — Садись, — сказал он, не глядя. Джонхан послушно сел на край кресла, спина выпрямилась сама. Он сложил руки на коленях, пальцы переплёл — слишком сильно, так что костяшки побелели. Отец поднял взгляд. Этот взгляд всегда пробирал до костей. Не злой. Не яростный. Оценивающий. Как будто перед ним был не сын, а объект. Ресурс. Ошибка. — Ты выглядишь… — отец сделал паузу, скользнув взглядом по его лицу. — Приемлемо. Это было почти комплиментом. Почти. — Спасибо, — выдавил Джонхан. Отец усмехнулся краем губ. — Не за что. Я позвал тебя не ради любезностей. Он обошёл стол, медленно, не торопясь. Каждый его шаг был слышен. Джонхан чувствовал, как напряжение сжимает грудь. Сердце билось где-то в горле. — Ты знаешь, что у нас замороженный проект, — продолжил отец, остановившись рядом. — Инвестиции, партнёры, перспективы. Всё было готово. Джонхан молчал. Он знал этот тон. Когда отец говорил так, лучше было не перебивать. — Проблема в доверии, — продолжил он. — Другие семьи сомневаются. Они не уверены, что союз с Чхве — правильное решение. Имя прозвучало как удар. — Почему? — спросил Джонхан тихо, хотя уже знал ответ. Отец наклонился ближе. Слишком близко. Запах его феромонов был резким, подавляющим. Он протянул руку и резко сжал Джонхану подбородок, заставляя поднять голову. — Потому что ты, — сказал он спокойно, — омега. Пальцы сжались сильнее. Боль была не острой, но унизительной. Джонхан замер, не пытаясь вырваться. Он знал — любое сопротивление сделает только хуже. — Они сомневаются в нашем выборе, — продолжил отец, словно объяснял очевидное. — Считают, что Чхве ошиблись. Что ты — слабое звено. Он резко отпустил его, оттолкнув так, что Джонхан едва удержался на кресле. — Ты должен это исправить. — Как?.. — голос Джонхана дрогнул, и он тут же пожалел об этом. Отец посмотрел на него сверху вниз, прищурившись. — Докажи, что ты полезен. Убедите Чхве активизировать проект. Покажи, что ты не просто красивая оболочка. Он сделал шаг назад, словно теряя интерес. — Если ты не справишься… — он не договорил, но это и не требовалось. Джонхан чувствовал себя загнанным зверем. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышно в комнате. Руки дрожали. Он смотрел на отца и видел не человека — охотника, который уже решил исход. — Я… постараюсь, — прошептал он. Отец кивнул. — Надеюсь. Разговор был окончен. Джонхан вышел из кабинета на ватных ногах. Он даже не увиделся — ни с отца-омегой, ни бабушкой, ни Джуном. Будто его здесь и не было. Он прошёл по коридорам, не замечая ничего вокруг. Мысли спутались в один тяжёлый клубок. «Если бы я исчез…» «Если бы меня не было…» «Если бы я родился в другой семье…» Эти мысли были пугающе спокойными. Он сел в машину, не попрощавшись ни с кем. Когда автомобиль тронулся, он смотрел в окно, но ничего не видел. В голове было пусто и одновременно слишком громко. Дом Чхве встретил его тем же спокойствием, которое теперь казалось почти нереальным. В холле всё ещё сидел Сынчоль. Он поднял взгляд сразу, как только Джонхан вошёл. Взгляд был быстрым, цепким. Он задержался на его лице, на руках, на том, как он держится. — Как все прошло? — спросил он ровно. Джонхан почувствовал, как внутри что-то сжимается. Хотелось сказать правду. Хотелось, чтобы его увидели. Но слова не выходили. — Нормально, — ответил он автоматически. — Я… пойду к себе. — Хорошо, — кивнул Сынчоль. Ни шага навстречу. Ни лишнего слова. Джонхан развернулся и ушёл, чувствуя, как внутри него что-то окончательно ломается. Дверь в комнату закрылась почти бесшумно. Этот звук был таким тихим, что Джонхан сначала даже не понял, что остался один. Только через несколько секунд осознание накрыло его — плотное, давящее. Будто всё, что удерживало его до этого момента, вдруг исчезло. Он сделал несколько шагов вперёд — и остановился. Тело отказывалось подчиняться. Ноги налились тяжестью, колени дрожали. Он опёрся ладонью о спинку кресла, но пальцы соскользнули — кожа была влажной от пота. В ушах зашумело. «Дыши». Он попытался вдохнуть — и не смог. Воздух будто застрял где-то в горле, не доходя до лёгких. Следующий вдох был резким, судорожным, слишком коротким. Сердце билось так быстро, что между ударами не оставалось пауз. Паника накрыла резко, без предупреждения. Мир сузился до ощущений: — стук крови в висках — дрожь в пальцах — холод в животе — тянущее чувство в груди, будто её сдавили ремнём Он сделал шаг назад, наткнулся на край кровати и сел — скорее упал, чем сел. Руки непроизвольно сжались в ткань брюк, будто он пытался удержаться за реальность. «Не здесь… только не здесь…» Дом Чхве был слишком тихим для этого. Слишком правильным. Здесь не должно было быть таких состояний. Здесь всё было аккуратно, выверено, под контролем. А он — нет. Он резко встал, почти сорвавшись с места, и пошёл в ванную. По дороге сдёргивал с себя одежду — пуговицы, ткань, ремень. Всё падало на пол, где придётся. Он не смотрел. Не чувствовал. Только двигался, потому что если остановится — развалится окончательно. В ванной он повернул кран до упора. Холодная вода ударила по коже резко, заставив вздрогнуть. Он встал под струю, не дожидаясь, пока она станет комфортной. Холод обжигал, но это было лучше, чем то, что происходило внутри. Он упёрся лбом в прохладную плитку, закрыв глаза. И отпустил. Блокаторы, которые он принимал по привычке, по необходимости, по инерции — перестали сдерживать то, что копилось слишком долго. Феромоны вырвались тихо, почти незаметно, но сразу наполнили пространство. Запах был тёплым. Глубоким. Персик — спелый, мягкий, словно только что сорванный с дерева. И сандал — тёплый, древесный, успокаивающий. Вместе они создавали странное ощущение — не истерики, не боли, а тихой, изматывающей грусти. Он прижал ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука. Плакал он всегда так — без всхлипов, без крика. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с холодной водой. Плечи дрожали, дыхание было рваным, но тихим. «Я устал…» Эта мысль возникла внезапно и от этого была особенно болезненной. Не громкая, не отчаянная. Просто честная. Он устал быть удобным. Устал быть достаточным. Устал доказывать, что имеет право существовать. В какой-то момент он сполз по стене и сел прямо на холодный пол душевой, обхватив колени руками. Сердце всё ещё билось быстро, но паника начала отступать, оставляя после себя пустоту. Когда он наконец выключил воду, в ванной повисла тишина — тяжёлая, наполненная запахом его собственных эмоций. Он вытерся наспех, не глядя в зеркало. Надел первую попавшуюся одежду и вышел в комнату. Лёг на кровать, отвернувшись к стене, и замер. Он не спал. Он просто смотрел в одну точку. Время тянулось странно. Он не знал, сколько прошло — минут или часов. Мысли больше не метались. Они просто отсутствовали. Было только ощущение, будто он стал легче. Будто из него вынули что-то важное. --- Сынчоль понял, что что-то не так, ещё раньше, чем получил подтверждение. Джонхан отказался от ужина и не выходил из комнаты. Дом Чхве был настроен на порядок. Любое отклонение чувствовалось почти физически. Джонхан не спускался. Слуги не слышали шагов. Запах омеги — обычно едва уловимый, сдержанный блокаторами — стал заметнее. Сынчоль сидел в своём кабинете, когда это осознание пришло. Он не сразу поднялся. Сначала достал телефон, сделал несколько звонков. Говорил коротко, по делу. Узнал то, что ожидал — и даже больше. Проект. Давление. Имя отца Джонхана прозвучало в разговоре один раз. Этого хватило. Сынчоль поднялся и вышел в коридор. Чем ближе он подходил к комнате Джонхана, тем отчётливее чувствовал запах. Не резкий. Не истеричный. А глубокий, тихий. Персик и сандал. Грусть и тревога, сплетённые вместе так тесно, что их невозможно было разделить. Он остановился у двери. Не постучал. Несколько секунд он просто стоял, глядя на ручку двери, будто решая что-то внутри себя. Его лицо оставалось спокойным. Холодным. Таким, каким его привыкли видеть все. Он не вошёл. Вместо этого он развернулся и пошёл обратно. Позже, глубокой ночью, когда дом окончательно затих, Сынчоль снова сидел за столом с документами. На экране ноутбука была открыта информация о том самом замороженном проекте. Он смотрел на цифры, графики, имена партнёров. И принимал решение. Без разговоров. Без требований. Без ожидания благодарности. Он просто больше не хотел чувствовать этот запах омеги в доме. Оно не давало ему покоя, словно кошки в груди скребли когтями. Когда всё было решено, он закрыл ноутбук и погасил свет. А Джонхан в это время лежал в своей комнате, глядя в темноту, не зная, что что-то уже сдвинулось с места. Что где-то рядом, молча, без слов, кто-то уже выбрал сторону.