Сборник по Любовь и глубокий космос

❄️ Зейн — Зимник: Безмолвная власть лютой стужи; искрящийся иней на замёрзшем стекле, острые грани голубого льда и безжалостная чистота арктической пустыни. — А я-то думала, ты вредный старикан… Мужчина щурится с явным недовольством и, покачивая головой, как вечный страдалиц, отворачивается от меня, касаясь бледными пальцами кроны старого дуба. Слышится треск, тихий стон вьюги, и прямо на глазах толстый ствол покрывается кромкой белесого льда, обнимая дерево, а следом за ним, мгновенной паутиной, — и весь лес. Голос у существа спокойный, чуть сиплый, словно ему трудно говорить после сотен лет молчания: — Мне никогда не понять, почему зиму считают старцем, если от меня идёт начало всего живого, года, времени, я юн и… — Может, дело в том, что ты ворчливый, как бабка на сеновале? Лицо щиплет морозом, словно меня щёлкнуло по носу его укором. — Я не ворчливый… Просто не любил тех, кто жалуется на стужу и холод. Остальным я дарую здоровье и сохраняю плодородие почв, пока не сойдёт снег. 🏠 Калеб — Кузнец-колдун: Глухой стук молота о наковальню в предрассветной тишине, запах раскалённого металла и берёзового угля; — Так значит, ты и Судьбу мне перековать можешь? — Я сидела на старой покосившейся скамейке из отшлифованной берёзы, редко покачивая ножками, гоняя половую пыль. С интересом наблюдала за точёной работой мастера, живущего на окраине деревни в землянке, покрытой мхом, из-за бугра которой вечно валил чёрный дым пепла. — Отчего ж тебе Судьбу менять? Кроха ещё совсем, само всё на место встанет. Его тяжёлый молот бьёт по металлу, и по тесной комнатке разлетаются искры-огневички. Крошечные рыжие духи весело пляшут вокруг горячего от ковки меча, чья сталь поблёскивает в свете топлёной печи. — Перекую, куда ж я от твоих глазок коровьих денусь-то? Смотришь на меня, как телёнок на мамку, сложно противиться… 🌊 Рафаэль — Водяной: Переливы света в глубине тёмного омута, тина, обвивающая старые монеты, обаятельная улыбка, таящая опасность; манящий хоровод огоньков над болотом и тихий шепот, зовущий на дно. — Ну чего ты? Ступай в воду. Праздник всё-таки… Купала. Голос его, маняще-сладкий, подбивал меня сделать шаг к черноватому от тонущего воска свечей берегу, но я не рискнула. Всякие байки про эту речку ходят, негоже мне, юной девице, к незнакомым мужьям в руки прыгать. — Изыди, чертяка поганая, не пойду я. Жить хочется. У несчастного Водяного дёрнулся глаз, и тот, возмущённо шлёпая ладонью по воде, пуская круг ряби по зеркальной глади, выдыхает, морщась от недовольства, едва не лопнув от собственного возгласа: — Чертяка?! Я водяной! А ну — иди сюда, топить тебя буду! — Не пойду! — Девчонка… — его хвост, широкий, как пара лопат, бьётся о ближайшие кусты камыша, словно ему нужно на чём-то выместить злобу, а после, подостыв, снова смотрит на меня, дуясь, аки дитя малое, — Настойку мне принесла? Ту, что бабка ваша ведунья варит. — Принесла… — Ну так наливай, чего стоишь?! Праздник всё-таки. 💀 Сайлас — Кощей: Бессмертный блеск золота в кромешной тьме, скрип страниц древнего фолианта, запах праха и старой крови; На существо я смотрела издалека, стараясь не подходить слишком близко, опасаясь за свою то ли жизнь, то ли невинность. Сама ещё не решила. Костлявый тоже поглядывал, приподняв бровь, словно я не девица красная, а курица чумная, случайно в дом попавшая. — Чего надобно? — И коготком своим, чёрным, поддел лежащую рядом монетку. Та цокнула, звякнула, падая к остальной горстке на пол, пока владелец бродил по залу, рассматривая своё добро. — Мне не до девиц всяких дурных, забот перед зимой хватает. — А отчего ж в логово чудища примчала? Бежала от кого-то, коль за кем-то? — …За зайцем. — Выходит тихо и я, опустив голову, копаю носком ботиночек каменную гладь полов местных. Ну да, глуповато вышло, но что ж поделать, если любопытная? Кощей прикрывает глаза, кажется, молясь кому-то под свой кривоватый нос, прежде чем, отвернувшись, двинуться вглубь замка, издавая хрип, отдалённо напоминающий смех. — А в зайце — пади, утка, а в утке — яйцо, а в яйце… 🌌 Ксавьер — Дрема: Холодные снопы лунного света в полудрёме, мягкая ткань, шёпот на грани сна и яви; умиротворяющая, ночная тишина и ласковые руки, навевающие целительные сны. Воспоминания далёкие, нежные, едва уловимые, ведь были так давно, но каждый раз, прикрывая глаза, я словно ощущаю ту старую песню, льющуюся по спальне. Я снова дремлю тут, на печи, приобняв ворчливого кота, и чувствую мягкие руки и голос, тихий, ласковый, как долгожданный ветерок в знойное лето: — …люли-люленьки~ Прилетели гуленьки~ Сели гули на кровать… И поцелуй в макушку, от которого по телу расплывается что-то родное, тёплое, и просыпаться совсем не хочется, даже от крика оголтелых петухов. 🧵 Люк (Доля) и Киран (Недоля): 1. Золотистый солнечный зайчик на полу, случайная монетка на дороге, смех, приносящий удачу; 2. Ветер, захлопывающий дверь прямо перед носом, споткнуться на ровном месте, просыпанная соль; — Смотри на неё, смотри! — Рыжий дурачок толкает брата, словно капля воды похожего на него самого, в мою сторону, хлопая в ладоши, думая, что я их не замечаю. — Снова упала в лужу. Точно под твоей рукой родилась. Смотри! Второй улыбается так же, склоняя голову к плечу, наблюдая с тем же любопытством и интересом, задумчиво покачивая головой. — Нет, не было в моём посеве таких заморашек. Ярило клянусь, не было. Я бы запомнил. Под чужой рукой родилася, крошка. Не под нашими речами, братий. — Ишь как… Боги пади вредничали. Не повезло девчушке. — Я вас слышу! Всё же не выдерживаю, грозно топнув ногой по всё той же луже, снова безжалостно падая в грязь, подскользнувшись на том же камне, брызгами пачкая лицо, платье и стоящего рядом пса. ❗ Дополнение ❗ Я не смогла определиться насчёт существа для Калеба, так что… Бонус. 🏠 Калеб — Домовой: Тёплое потрескивание поленьев в печи, запах свежеиспечённого хлеба, добротный деревянный стол; и внезапная грозная тень на стене, скрип половицы в пустой комнате и железная хватка, защищающая свой очаг. Удушеной быть неприятно, и я, хрипло выдыхая, ощущая давление в груди, вскакиваю на кровати, скрипя пружинами, покрытая рябью холодных мурашек, едва поспевая за биением собственного сердца, в попытке восстановить дыхание. Ладонь большая, тёплая, касается моего плеча, и от тяжести чужого тела становится легче, проще, и я снова открываю глаза, наконец-то сумев, в тумане ночи, под тлением одинокой свечи, различить силуэт юного парня, старательно поглаживающего меня от макушки по плечу к спине, шепча ласково, почти виновато: — Всё хорошо, я его прогнал. Теперь можешь спать… — Кто… ты? — Говорить получалось с трудом, тело всё ещё подрагивало от шока, а голос, предатель, совсем не слушался, выходя хриплым кашлем. — Я? Домовой. Живу за вашей печкой уже лет 20… Вы как семьей сюда переехали, я так из погребов и перебрался. Крысы соседи милые, но не дружелюбные. Кусаются. — Я думала, ты меньше и… — Старик? — смех его лёгкий, заразительный, и боль, страх — всё это отступает, принося лишь облегчение и такую же улыбку на собственных, пересохших от пережитого кошмара, губах. — Нет, совсем нет. Я ещё юный, вот и лезет в дом всякое… — Взгляд его темнеет, и это такой контраст с прошедшей лёгкостью, что тело моё невольно съёживается в новом ознобе. — Морок приходил. Поганый. А после снова смотрит на меня, подталкивая в плечо, вынуждая упасть на перины снова. Одеяло тянет, подталкивает, чтобы не сползло, взбивает подушку и легонько, почти невесомо целует в лоб, шепча уже как заговор, не отходя от постели: — Спи, мышонок. Никто больше не придёт. Я буду внимательнее дом защищать. Спи.