E.o.T. (Everyone of Troop/Каждый в Стае)

Нет ничего странного в том, чтобы тебя рассматривали как диковинную зверушку на знакомстве со слаженным коллективом. Им теперь работать вместе столько, сколько они вытерпят друг друга. - Значит, гитарист, - нарушает молчание лидер, этот очень красивый человек с хищным взглядом, чей гранитный характер уже пришлось испытать во время работы над предыдущем проектом. – А академически инструмент? Я же правильно помню, что ты с образованием? - Скрипка, поди? – глумливо усмехаясь, предполагает басист. Его цепкий взгляд заставляет повернуть голову и на мгновение задержать дыхание. Та зима в их первый приезд в Загреб – особенно снежная, и мама постоянно одёргивает детей по очереди от попыток залезть в сугроб. Дома снега почти не бывает. Сестрёнка ещё совсем маленькая, и её приходится всё время держать за руку. Особенно, когда они выходят к дому родственников, к большому, вычищенному и утоптанному двору, в центре которого торчит уже покосившаяся, но всё ещё нарядная Рождественская ёлка. Не смотря на поздний час, мальчишки играют в подобие хоккея – перекидывают друг другу клюшками теннисный мячик. Коньков ни у кого, конечно, нет, но их это не смущает. Равно как и отсутствие ворот: очко получает тот, кто попадёт по ёлке. - Эти, пацаны! – зовёт мама, ещё не вызывая у детей испанского стыда в силу возраста, но всё же смущая и пугая их. – Не знаете, где Ханна Генич живёт? Я дом помню, а СМСку с номером квартиры стёрла! - Я знаю, - поднимает как первоклассник на уроке руку самый младший из детей. У него нет даже клюшки, но карман топорщится явно из-за ещё пары теннисных мячей внутри. – Я вас провожу. - Нам бы её мужа, - глядя на чемодан, тянет мама. – Борис, ты за старшего. Держи Майку за руку, следи за чемоданом. Я скоро вернусь! Как только мама и мальчик скрываются в подъезде, к ним подходят ребята. Майя доверчиво улыбается, никого не боится, хотя ещё и говорит-то неуверенно. А вот Борису, крепче стиснувшему её маленькую холодную ручку, до боли знакомы эти холодные глумливые улыбки, похожие на оскал. - Ханна Генич, значит? - произносит один из пацанов, с виду, самый старший. – Нам тут всем её одной достаточно. Больше таких тут не нужно. Уматывайте-ка отсюда, понял? Когда мама возвращается с мужем родственницы, вычищенный утоптанный двор напоминает место схватки двух непримиримых кланов. Мальчишек как ветром сдуло. Только один из них, самый старший, сидит на скамейке, размазывая по лицу кровь из разбитого его собственной же клюшкой носа. На лице Бориса тоже кровь. Так много, что даже попадает на выгнутые ресницы, делая остервенелый взгляд огромных грустного разреза глаз по-настоящему пугающим. Сломанная пополам чья-то клюшка, завалившийся на бок чемодан и рыдающая Майя органично дополняют картину… - Нет, - ни единый мускул на лице не дрогнул, хотя вопрос проскользнул в опасной близости от спускового механизма, проржавевшего и пыльного, но всё ещё рабочего, хоть и не использовавшегося с той самой ночи, в их первый приезд в Загреб, когда мама даже не ругалась. – Саксофон. Последние пару лет учился играть на волынке. Улыбочка басиста гаснет. Что он видит в огромных, грустного разреза глазах с выгнутыми ресницами, не скажет ни он, ни кто бы то ни было ещё. Но это что-то порождает в его взгляде небывалое – уважение и доверие. И надолго отбивает желание шутить.