E.o.T. (Everyone of Troop/Каждый в Стае)

Столько, сколько Майя себя помнила, она чувствовала себя будто бы запасным ребёнком. Разница в возрасте со старшим братом в 7 лет казалась ей поистине нереальной, недвусмысленно намекающей, что мама пошла на вторую беременность осознанно, когда поняла, что сын рано или поздно сломает-таки себе шею. Родители и относились к ней соответствующе – спокойно, скорее с уважением, нежели с любовью. Они давали ей всё то же, что и сыну, просто по привычке, по инерции: дети известного музыканта должны заниматься музыкой и спортом, иметь игровую приставку – одну на двоих – и велосипеды… Они не забывали о наличие у них младшей дочери. Таскали её везде, где бывали с сыном, от краеведческого музей в их городе до самого Загреба, но тоже будто по инерции, потому что так должно быть. Однако, несмотря ни на что, брата она всегда любила. Со странной для себя самой обречённой, излишне взрослой снисходительностью наблюдала, как Борис, то самостоятельно, то под натиском родителей, занимается абсолютно всем, что попадает в сферу его интересов, ломает периодически то руки-ноги, то музыкальные инструменты, то мебель, то психику окружающих… Она слишком рано поняла, что ему требуется забота не только мамы и папы, маминых подруг и папиных коллег. Терпению и вниманию, пониманию и ответственности она научилась раньше, чем кто бы то ни было из её подруг задумался о том, хотят ли они в будущем семью. …А шею он всё же ломает. В той страшной аварии, по пути на съёмки на федеральном канале. А ещё – рёбра и руку. Голову спасает от почти наверняка смертельного удара маленькая туристическая подушка, которую именно Майя засовывает ему в сумку перед отъездом в самый последний момент. Врач, конечно, пытается остановить маленькую фурию, но это, конечно, бесполезно. Время посещения, правила реанимации, какое ей дело, когда их с братом разделяет больше, чем одна дверь? Бледное, бледнее чем больничная подушка, лицо, растрёпанные, от осевших на них стерильной пыли и болезненного пота, слипшиеся лохматыми спиральками волосы. Тяжёлое дыхание, белые пласты гипса, серые – давящих повязок. - Привет… И только огромные, такие же, как у неё, всегда грустные и всегда лукавые глаза с выгнутыми тёмными ресницами, которым она в тайне завидовала, покупая на сэкономленные деньги самую удлиняющую во всём городе тушь, наблюдают за гостьей. За всполохами возвращающейся после медикаментозного сна боли в них плещется радость и благодарность. То ли за то, что смогла улизнуть из дома и пришла, то ли за то, что по большому счёту, спасла. Но сил нет даже просто поздороваться в ответ… Она снимает куртку, бросив её на пол, натягивает предложенный с обречённым вздохом врачом халат. Снимает ботинки и, дойдя до узкой койки, садится, почти сразу, не думая, ложится на самом краю, зажмурившись, чтобы не плакать. Будь проклята эта музыка. Будь проклято это шоу. Будь проклята эта жизнь, если это всё смеет думать, что может отобрать у неё самого дорогого в мире человека… - А, знаешь, что я подумал… - она просыпается от настолько тихого и хриплого голоса, что даже не сразу понимает, что он принадлежит брату. За окном непроглядная тьма, в длинном узком жёлтом коридоре реанимации – болезненная звенящая тишина. – В жопу классику… Займёмся твоей группой… Я всегда буду тебе помогать… От этих слов быстро-быстро теплеет на душе и почти сразу – щиплет в глазах и свербит в носу. Ничто и никогда не сможет их разлучить. Только пусть он больше никогда не будет рисковать. А она больше не будет плакать. А музыка, новая, другая, та, что они будут писать вместе, будет их оберегать.